Резко выросло количество заявок на землю, отчуждение которой стало возможно в результате смерти получателя надела.

– Откуда она у вас? – я подбираю книгу, вывалившуюся через дыру в мешке и упавшую в грязь старой военной дороги. – И что вы собираетесь с ней делать? Потому что вырывать страницы для растопки костров мы точно не будем. – Уже две недели мы ютимся в развалившейся землянке, которую, как мне однажды рассказал папа, когда‑то построил под скалой один француз, искавший серебряные рудники. И каждый день с того момента, как мы здесь обосновались, я жалею, что не промолчали, услышав, как Дьюи Маллинс кричит с дороги: «Кто здесь?»

Но Амос узнал голос Дьюи и сразу отозвался: «Дьюи, помоги!», словно они все еще оставались лучшими друзьями. И явился Дьюи, сидевший верхом на тощем белом муле за спиной сгорбленного старика. Хорошо еще, что это не оказались законники и что они помогли нам отыскать старую землянку. Без мула нам бы было ни за что не перетащить туда Амоса.

Старик совсем спятил и никак не может запомнить, как кого зовут, но и он, и мул по имени Молоко оказались тихими и безобидными. Дьюи сказал, что старик украл мула и сбежал из дома ветеранов Конфедерации, куда его сдала семья. Он возвращался в Уайндинг-Стейр, чтобы отыскать свою возлюбленную, девушку шауни-чероки по имени Анджелина, которую оставил во время Гражданской войны.

Старика зовут Гейбл. «Без “мистера”, просто Гейбл», – повторяет он всякий раз, забывая, что мы знакомы. Он туг на ухо и расхаживает по нашему лагерю, насвистывая песни, вроде «Боевого гимна Республики», и рассказывая о давно минувших временах. Дьюи говорит, что во время войны Гейбл перевозил секретные документы и знает, где закопаны все сокровища Конфедерации, и именно поэтому на самом деле едет в горы, а Анджелина – это не женщина, а клад золота и серебра. Но Дьюи вообще много болтает.

– Не ори так! – бурчит он, когда я подбираю упавшую книгу. – А вдруг по дороге идет банда Джулая Джойнера и они тебя услышат?

– Не называй это имя! – шепчу я, потому что само упоминание негодяя способно навлечь беду.

Джулай Джойнер и его банда головорезов промышляли воровством, поджогами, конокрадством, а теперь застрелили мужчину и совершили насилие над его женой и дочерью. Молва об этом разлетелась по всей Талиайне.

Я машу книгой перед носом Дьюи.

– Я-то умею слушать. Я не глупая. А вот ты – дурак, потому что украл. По-другому ты эту книгу достать не мог. А воровать грешно. Найди работу в городе. Мы так проголосовали на прошлом совете… Старшие зарабатывают деньги, пока Амос не окрепнет достаточно, чтобы уйти в горы.

– Я за это не голосовал.

– Сам виноват. Сбежал со злости, тьфу. – Я ускоряю шаг, потому что все еще расстраиваюсь из-за этого совета.

Меня не выбрали председателем из-за Дьюи. Сначала он заявил, что девчонка не может быть председателем. Потом добавил: «Если девчонка, то нужно дать шанс и Туле. Она старше».

Тула победила, потому что за нее проголосовали брат и сестра, и даже Амос поддержал ее. Несса ожидаемо проголосовала за меня, поэтому я обошла Дьюи, который в бешенстве убежал прочь еще до окончания совета.

Из нашего лагеря нетрудно добраться пешком до Талиайны, если немного срезать путь через поля. Тула слишком плохо одета, поэтому из достаточно взрослых оставались только Дьюи и я. Я слышала слова Кейт Барнард о владельце прачечной на обеде и предположила, что некоторым из женщин, состоящих в клубе, помощь со стиркой будет нелишней. Работать у них дома, почти не выходя в город, где меня могли узнать, – просто отличный план. Я приносила вдвое больше денег, чем Дьюи; да еще дамы обычно передавали еду для моих вымышленных больной мамы и маленького брата, которые, как я говорила, переехали поближе к городу, пока не поймают банду Джойнера.

– Я умею только в угольной шахте молотом махать. – Дьюи пинает на ходу сухие листья; на ногах у него новая пара рабочих башмаков, наверное украденных с чьего‑то крыльца, и он старается измазать их в грязи, чтобы в городе обувь не узнали. – Фермерам дробильщик не нужен.

– Так научись какой‑нибудь фермерской работе. Если будешь вежлив с людьми, они не откажут.

– Люди в этих местах не такие доверчивые и добрые, как ты думаешь. Недели не прошло, как я познакомился с Амосом, и вот наткнулся на старуху чокто, рыдавшую над могилой маленькой внучки. Кто‑то отравил девочку ради ее участка земли, на котором нашли нефть. Полагаю, все как в тех историях про пиратов, которые ты рассказывала у костра: «Мертвые молчат».

Даже в жаркий майский день мне внезапно становится холодно.

– Зато ты не умолкаешь, Дьюи. И это факт.

– Видела в городе объявления о покупке земли? – фыркает он. – Да я мог бы зарабатывать по четверть доллара в день, развешивая их. Но мне это не по душе.

– Да тебе работать не по душе.

Я видела в Талиайне, как Дьюи подбрасывает монетки с какими‑то оборванцами. А сама работаю, рискую, что меня заметят, если по просьбе Теско кто‑то продолжает искать нас с Нессой, но нам нужны деньги и еда.

– А твое воровство навлечет на нас беду. Да и зачем тебе вообще эта книга?

Я знаю, что Дьюи не умеет читать.

– Я принес ее тебе. На ней нарисован пиратский корабль, как в тех историях мистера Киза Рэдли, которые ты пересказывала. Далекие моря, зарытые клады и все такое.

Я проглатываю ком в горле, потому что мне не хочется быть благодарной Дьюи Маллинсу, но на обложке действительно нарисован золотой корабль с распущенными парусами. «Остров Сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона.

– Уверена, это хорошая книга, но красть ее не стоило. Библиотечный фургон будет одалживать нам книги бесплатно. Я их об этом попросила.

– Только теперь это наша книга. Ты хотела устроить в лагере школу для маленьких, вот тебе и книга для нее.

– Школа лагеря «Лесной приют», – говорю я, и мне нравится, как это звучит.

Так называется наше убежище в землянке. Поскольку на выборах председателя я заняла второе место, то настояла, что должна стать уполномоченным, как мисс Кейт Барнард. Теперь я – уполномоченный по именам, школе и банку, потому что умею считать и писать. Дьюи знает только те буквы, которые есть в его имени, потому что я показала их ему, нацарапав на камне. Но ему лень писать имя полностью, он корябает: «Д-Ю-И».

Когда мы поднимемся в долину высоко на горе, то построим настоящую школу с писчей бумагой и карандашами, дощатыми полами и деревянными скамьями. Она же будет церковью по воскресеньям и домом совета для проведения заседаний. Я еще не говорила другим, но новое место планирую назвать Город хранителей леса в честь старого дуба, который папа очень любил. «Олли-Огги, а ты знаешь, что корни разбегаются от ствола даже дальше ветвей? – спросил он однажды, когда мы лежали под деревом и смотрели на листья и небо. – Дерево, человек или семейство сильно ровно настолько, насколько сильны его корни. – Он глубоко вздохнул, и я почувствовала, как его грудь под моей головой поднялась и опустилась. – Старые деревья – хранители леса, берегут его от ветра и непогоды, от избытка солнца и жары летом, от избытка снега зимой. Эти старики крепки, они вытягивают влагу из самой глубины земли во время засухи, удерживают почву, чтобы росли более мелкие растения, и все это обязано жизнью корням большого старого дерева. Заботятся о молодых, как в человеческой семье».

Мне вдруг становится неловко: у Дьюи‑то в жизни не было никого, кто рассказал бы ему о деревьях, корнях и семьях.

– Это хорошая книга.

Я убираю ее в рюкзак. Потом найду способ оставить в городе так, чтобы ее нашли, а виновников пропажи не искали. Нам не нужны проблемы с жителями Талиайны. Мы и так осторожничаем, стараясь держаться подальше от бедной части города, где нас может узнать женщина, что стреляла в Амоса. Скиди я оставляю в лагере вместе со старым мулом Гейбла, потому что пегий пони слишком приметен, и внимательно слежу, не появятся ли законники или вагон мистера Локриджа, но уже две недели ничего не происходит. Мне начинает казаться, что Теско решил, будто мы с Нессой все же утонули в реке.

Дьюи вытаскивает из мешка еще что‑то.

– Я тебе еще газету принес. Выменял ее на часть жратвы, что ты сегодня принесла от своих женщин. Я голоден.

– Ты и газету украл?

– Да она старая! – фыркает он.

– Как же!

Я хватаюсь за газету, он тянет ее к себе, но половина первой страницы остается у меня. Он прав – газета старая, потому что в ней фотография мисс Кейт Барнард, выступающей с речью. «Мисс Кейт Барнард в Талиайне. В своем последнем выступлении Добрый ангел Оклахомы призвал обычных граждан обратить внимание на проблемы шахтеров, железнодорожников, рабочих, бедняков и беспризорных детей», – написано под фотографией. Заголовок гласит: «Женские клубы принимают вызов!» Под статьей подписи нет, но, едва прочитав первое предложение, я понимаю, что это написала миссис Грубе, потому что это в ее стиле.

«Она это сделала, – думаю я. – Только бы мистер Грубе не узнал».

– Дай мне остальное, – говорю я Дьюи. – Почитаю вслух вечером у костра.

Он хлопает меня газетой по груди.

– Если хочешь, сама неси. Кстати, глянь в середину. Тот газетчик провел нас. Поместил рисунок с нами. Со всеми нами. Можешь сама убедиться.

Я разворачиваю газету и вижу заголовок: «Беспризорные дети рассказывают скорбные истории в тайном лагере», большую статью и чернильный рисунок тощих детей, сбившихся в кучу у костра.

– Не слишком похожи, так что, думаю, вреда не будет. – Мне не хочется говорить дурно о мистере Бразертоне. – Нас никто не узнает. Эти дети выглядят просто жалко.

– Так и мы тоже. – Дьюи отворачивается.

Мы продолжаем путь в наш лагерь, Лесной приют, прислушиваясь, не гремят ли колесами фургоны, не скачут ли всадники, и выискивая красивые птичьи перья, которые не трудно продать городскому шляпнику.

Наконец мы подходим к лощине, где кусты ежевики и стебли бобов поднимаются высокими стенами, спускаемся по стволу поваленного вяза, повисшему на переплетении терновых кустов, таких густых, что ни один человек ни пешком, ни на лошади туда ни за что не сунется, – я назвала это дерево Мостом Спящей красавицы, как в сказке. Потом забираемся по корням. На другом конце ветви другого дерева образуют лестницу, и мы спускаемся на совсем другую землю. Свою. Во всяком случае, временно.

Отсюда путь по каменистой сухой промоине становится проще, потому что не приходится беспокоиться о всадниках и фургонах, только о змеях. Полосатые гремучники трещат хвостами, чтобы отпугнуть, а вот щитомордники ведут себя тихо и цветом сливаются с тенями и опавшей листвой. Они хитры, агрессивны и запросто могут убить.

Взяв в руки длинную палку, Дьюи идет впереди.

– Я отгоню змей. У меня верный глаз.

– Самый верный глаз у Тулы. Она уже трех убила около лагеря.

Дьюи тычет палкой под листья и камни.

– Шляпник в Талиайне делает красивые шляпные ленты из змеиной кожи. Прибью несколько змей и продам кожу ему.

– Если есть возможность, лучше оставить змей в покое. – Так меня учил папа.

– Придавить гадину палкой, отрубить ей голову ножом – одно быстрое движение, как масло разрезать.

У Дьюи есть карманный нож с двумя лезвиями, которым он так гордится, что или точит его, или говорит о нем, или строгает что‑нибудь. Сделал, тут молодец, деревянные ложки, палочки для жарки на костре и кривую флейту. А еще вырезал свое имя едва ли не на каждом дереве.

Дьюи отказывается говорить, заработал он этот нож или украл, поэтому я стараюсь им не восхищаться.

– Перережь кому угодно горло, и делу конец. – Дьюи нащупывает нож в кармане. – Я видел, как один человек полоснул другого по шее во время драки, и кровь хлынула во все стороны.

От того, как Дьюи говорит о ножах и крови, у меня начинает не на шутку побаливать живот, и я прошу его не говорить о мертвецах. Очень устала. И это правда. Весь день я стирала, крахмалила, а потом прокручивала занавески и декоративные салфетки миссис Полсон через валики большой сушилки. Послезавтра, то есть в понедельник, мы приступим к постельному белью. Миссис Полсон теперь стирает дома не только свое, но и берет белье у отца мужа, одной вдовы и одного холостяка. Служанка в доме Полсонов страдает от подагры, протирать мебель от пыли и присматривать за детьми, тринадцатилетними мальчиками-близнецами, ей едва по силам. Муж миссис Полсон – чокто и юрист. Часто ездит в суд округа в Пото, где выступает от имени представителей племени против белых и соплеменников, нарушивших условия сделок по земле, нефти, углю или лесу. Я надеюсь, что миссис Полсон может нанять и Тулу, но сначала нам нужно придумать, как ее приодеть.

Все это крутится в моей голове, когда вдруг раздается вопль Дьюи:

– Вижу опоссума! Жаркое из опоссума на ужин!

Он принимается карабкаться вверх по склону на четвереньках, раскидывая во все стороны листья и сосновые иглы. О змеях придурок, похоже, забыл, но я продолжаю идти вдоль сухой промоины, пока не спускаюсь по склону к нашему ручью, где воздух наполнен такой прекрасной музыкой воды, что я назвала это место Долиной сладких вод. В вечернем свете она выглядит мирно, и мне хочется снять обувь и ополоснуть усталые ноги, но на это нет времени. Пока не вернулся Дьюи, нужно поговорить с Тулой о моем новом плане… и уговорить остальных проголосовать за него.

Дьюи непременно будет против, потому что ему хочется носиться по городу с мальчишками. Но если он будет приносить больше бед, чем денег, лучше нам с Тулой работать, а ему присматривать за Амосом и малышами. На Гейбла положиться нельзя, потому что он забывает о нас и постоянно уезжает на своем муле на поиски волшебного источника, в отражении которого мечтает увидеть свою настоящую любовь, Анджелину.

Еще на подходе к лагерю малыши облепляют меня и начинают расспрашивать, что я принесла. Они надеются на печенье, или свежий хлеб, или сыр, или булочку с корицей из остатков теста для пирога.

– Дайте мне сначала поговорить с Тулой. – Я кручу головой, но вижу только Амоса у костра рядом с нашим укрытием. – Она ушла собирать еду?

– Да. Тула поищет еще что‑нибудь, что стоит положить в котелок. – Глаза Амоса загораются нежностью, когда он произносит ее имя.

Я отцепляю от себя пальцы Нессы, потом стряхиваю Пинти и Кои – они весят вдвое меньше, ужас какие тощие. Маленьким детям нужно больше еды для роста. Кои смотрит на меня голодными глазами, и я касаюсь кончиком пальца его носа.

– Ты хорошо себя вел сегодня?

– Они все вели себя хорошо, – отвечает Амос, откинувшись на спинку лежака, который сделал для него Гейбл, потому что сидеть прямо ему пока еще больно. – Собирали дрова и проверяли садки для рыбы, а Несса поймала небольшую черепаху. У нас будет жаркое, Олли. Разве не здорово? – Опираясь на локоть, он наклоняется к костру и перемешивает содержимое котелка деревянной ложкой, которую Дьюи вырезал из длинной палки.

– Здорово, – соглашаюсь я.

– Я поймала ее прямо в воде, Олли, – с гордой улыбкой произносит Несса. – Она пыталась меня укусить.

– Ты очень храбрая, Несси. Мне не терпится отведать жаркого из черепахи. Лучше не бывает.

По правде говоря, на вид в жарком снова по большей части вода, но от жалоб только больше захочется есть, поэтому я не жалуюсь. Мне в любом случае легче, чем остальным: меня кормят днем на работе.

– Малыши, а вы позаботились о Скиди? – спрашиваю я, не увидев пони в загончике из сучьев, который мы пристроили к камням. – Вы отвели его к ручью, чтобы он мог поесть травки и листьев?

– Гейбл забрал его вместе с мулом, – отвечает Амос.

Малыши затихают, потому что уход за Скиди – это их работа.

– Ты отпустил этого старика с моей лошадью?!

Усталость мгновенно сменяется бешенством и… испугом. Гейбл – добрый человек, но совсем выжил из ума. В какие‑то дни он помогает нам: соорудил очаг, садки для рыбы и лежанки. В другие – уходит, бормоча себе под нос что‑то о вражеских солдатах, боевых походах и шпионах.

– А если он не вернется?

– Тула сказала, все будет в порядке. – Амос подбрасывает дрова в костер.

– Это не Туле решать.

– Она старшая над всеми нами, разве нет?

– Скиди – моя лошадь.

– Все принадлежит племени, разве нет? – Он хмуро смотрит на меня, вороша угли. – Разве не так мы решили на совете? Начертили круг своего племени. Круг на земле, в который вошли все мы.

– На лошадей это не распространяется!

Потерять пегого пони для меня было все равно что потерять частичку папы.

– Все без исключения, так было сказано.

Я швыряю свою ношу на землю, разворачиваюсь, бегу к ручью, к Дозорному дереву, и карабкаюсь наверх. С высоты его кроны пытаюсь высмотреть старого Гейбла, мула и свою лошадь, но без толку.

Вид на Долину сладких вод размывают слезы. Солнце склоняется к верхушкам деревьев, обжигая небо, и наконец погружает землю в темно-синие и фиолетовые тона, прекрасные, как оборки на шелковых вечерних платьях семейства Локриджей, когда миссис Локридж привозила дочерей из города на званый ужин на лужайке перед большим домом. Мужчины и женщины кружились в танце под «Голубой Дунай» и «Ивовый вальс», которые играли скрипачи и пианист, расположившиеся прямо на крыльце. К концу вечера эти новые платья прямиком из Парижа приходили в полную негодность от росы, сырости и пота, и миссис Локридж с дочерями просто бросали их на пол возле спальни. После трех дней веселья всю кучу тряпья запихивали в чемодан и увозили куда‑то в частном вагоне Локриджа, чтобы никто не мог перешить платья и показаться в них на приеме в следующем году.

Мне всегда хотелось, чтобы мистер Локридж подарил одно из тех лишних вечерних платьев, чтобы я могла поиграть в нем в принцессу. Он любил дарить мне вещи, которые больше не нравились его дочерям: одежду, обувь, пальто, шляпки и всякие мелочи. У меня даже были две игрушечные чайные чашки и крошечный фарфоровый чайник с отломанной ручкой, но, как ни жаль, ни одно из шелковых вечерних платьев мне так и не досталось.

Стоя на Дозорном дереве, я хочу вернуть своего пони сильнее, чем когда‑то шелковое платье. Но солнце садится, холмы чернеют, и вокруг, словно падающие звезды, зажигаются огоньки светлячков. Скиди по-прежнему не видно.

В долине Тула и малыши громко зовут меня. Несса рыдает: «Прости, Олли! Вернись, Олли!»

Свет от ночного костра поднимается по склону утеса, нависающего над нашим убежищем, напоминая лицо человека в свете луны. Я смотрю на тени, пляшущие так, словно на этом лице шевелится рот. И надеюсь, он зовет Скиди домой.

Даже Дьюи наконец присоединяется к поискам и кричит: «Жаркое из опоссума и черепахи! Жаркое из опоссума и черепахи! Пахнет просто здорово! Олли, Олли, Олли, где ты-ы-ы?!»

Я затыкаю уши, потому что не хочу спускаться. Здесь им меня не найти. Это дерево стало моей личной тайной после того, как меня не выбрали председателем Лесного приюта и мне понадобилось место, чтобы перебеситься. Из его ветвей я почти могу разглядеть наш старый дом. Он прямо там, под теми же звездами.

– Дождись меня, – шепчу я, чтобы Дозорное дерево передало весточку через другие деревья, пока она не дойдет до старого развесистого дуба в родной долине. – Я уже иду.

Я устраиваюсь в развилке, где одна ветка цепляется за другую, образуя фигуру, похожую на четверку, и жду, пока не взойдет луна. Она снова пошла на убыль, а это значит, что мы сбежали из дома Теско Пила примерно месяц тому назад. Интересно, мама хоть иногда вспоминает о нас? Или ее заботят только порошки и самогонный виски? Скучает она по мне или радуется, что я больше ее не донимаю? Наверное, алкоголь и опиум иссушают любовь, как тело, оставляя его хрупким, худым и бледным; скоро оно обратится в прах, который ветер развеет без следа. Возможно, ничего больше не осталось. Даже Скиди.

Снова и снова я поднимаю голову и ищу отблеск лунного света на белой шкуре Скиди или мула, пытаясь уловить песню старика Гейбла. Нет, ничего.

Наконец я закрываю глаза и вижу своего пегого пони, привольно бегущего без упряжи по глухой тропе к нашему дому. Спрыгиваю с дерева ему на спину, и мы скачем в небо…

Я просыпаюсь от крика и вздрагиваю так сильно, что едва не падаю с ветки. Мозг спешно стряхивает остатки сна, и я вспоминаю, где нахожусь. Где‑то внизу воет пума, и ее голос напоминает скорбный женский плач. Ей отвечает другая, и у меня волосы встают дыбом. Я слушаю, как звери переговариваются, постепенно подходя друг к другу все ближе, чтобы спариться.

Спускаюсь с дерева с такой скоростью, что едва не падаю, потом карабкаюсь и скольжу по склону, а ветки цепляют мою одежду, лицо, руки и ноги. Я надеюсь только, что не наступлю на змею. Даже не перевожу дыхания, пока не пересекаю ручей возле нашего убежища.

Пумы всё ведут свой диалог, но в лагере все глубоко спят. Даже Амос, который должен по ночам нести стражу. Костер горит, но я подкидываю в него еще дров, а потом расталкиваю Амоса.

– Лучше смотри внимательно и поддерживай костер. Рядом пумы.

Он нащупывает копье, факел из смолистых веток и охотничий нож моего папы. Потом вытягивает шею и оборачивается, услышав вой.

– Я смотрел, – отвечает он.

– С закрытыми глазами?!

Сидение на дереве не избавило меня от злости. Мне хочется причинить кому‑нибудь боль. Сказать ему: «Это ты виноват. Если бы тебя не подстрелили, мы бы уже были высоко в горах и безумный старик не сбежал бы с моей лошадью».

Амос отводит взгляд, словно читает мысли по моему лицу.

– Мне очень жаль, – скорбно произносит он. – Очень жаль, что так получилось с твоим пони.

Его глаза наполняются слезами, крошечная капелька катится по щеке. Нужно сказать Амосу, что я не хотела, чтобы так вышло. Скиди и мул Гейбла съели почти всю траву на таком расстоянии, чтобы малыши могли отойти от лагеря и не заблудиться. Туле приходится искать еду, он сам пока не в силах помогать, а нам с Дьюи нужно зарабатывать деньги в городе.

Да, нужно сказать Амосу: «Мы все делаем то, что в наших силах, и каждый из нас до смерти устал, и несправедливо, что тебя ранили. Несправедливо, что моего пони больше нет. Несправедливо, что малыши так голодны, что привыкли к этому. Несправедливо, что не все девочки получают фарфоровых кукол и шелковые платья. Все несправедливо».

Но из меня вырывается только одна фраза:

– Он был папин…

Я забираюсь на свое соломенное ложе в землянке, ложусь и затыкаю уши, чтобы не слышать вой пум.