Девочка была дикая. Она ездила верхом, свистя, словно мальчишка.

Я нервно кручу ручку под столом, стараясь усидеть на месте, пока еженедельная планерка утомительно тянется в обычном неторопливом темпе. Размывы троп; мусор после наводнения; уборка граффити; разлив опасных веществ из перевернувшегося грузовика «Паркер констракшен», перевозившего инсектицид глифосат; любитель покататься вне дороги, опрокинувшийся в джипе и эвакуированный вертолетом; подросток, спасенный на озере Сидар-Лейк. К счастью, он не стал вторым утопленником в сезоне после нашего неопознанного трупа, по которому наконец‑то пришел отчет о вскрытии. Причина смерти: утопление, не подтвержденное свидетелями.

Мужчину до сих пор не опознали, и никто не горит желанием торопиться с этим. Достаточно и той суматохи, которую подняли утверждения Сидни Поттер и разлив гербицида три дня спустя. Я случайно оказалась неподалеку, поэтому первой приехала к перевернувшемуся тягачу с прицепом-цистерной. Машина не имела фирменной раскраски, а водитель был слишком потрясен, чтобы сразу сказать, что вытекает в соседний ручей и кому принадлежит грузовик. Докладывая о происшествии, я и понятия не имела, что в этом окажется замешана «Паркер констракшен», грузовик уже несколько лет не проходил осмотр, а номерной знак на нем принадлежит другой машине компании. В Оклахоме это технически считается уголовным преступлением, но в подмене номеров никто не сознался, и, скорее всего, ничего серьезного из этого не выйдет.

И все равно поползли слухи, что я решила любым способом добраться до Элтона Паркера. Что злоупотребляю полномочиями федерального правительства, пытаясь запятнать репутацию одного из крупнейших работодателей в округе и посадить его за решетку. Что несу ответственность за приезд специального агента отдела расследований СНП, проверяющего нелепую выдумку Сидни Поттер, за то, что Паркеру приходится терпеть унижение на допросах, за то, что возрастает вероятность конфликта между парком и племенем чокто, как только вступят в силу новые федеральные законы о захоронениях и погребальных принадлежностях коренных народов.

Я чувствую себя виноватой, но только за то, что делаю свою работу. Хоть Сидни и не славится правдивостью, ее история неминуемо должна была распространиться, а если Брейден получил травму где‑то на землях, принадлежащих штату или федеральному правительству, пытаясь спрятаться в лесу, мы несем ответственность за то, что не приняли все меры для розыска несовершеннолетнего, которому угрожает опасность. Старший рейнджер Аррингтон в какой‑то степени это понимает, но пока только сподобился возложить вину за ненадлежащее обращение с местом захоронения на Фрэнка Феррела, который согласился по-тихому уйти в отставку вместо возвращения с больничного.

Я понимаю, что балансирую на грани: того и гляди меня постигнет участь Феррела, но, считая, что дело Брейдена Лейси в конце концов докажет мою правоту, продолжаю упорствовать.

Увы, неделю и один визит специального агента отдела расследований спустя мы почти не имеем новой информации. Поиски с воздуха и на земле, с гидролокаторами и собаками так и не дали результата. Четвероногие рейнджеры нашли стоянку под скальным выступом, которую описала Сидни, где когда‑то имелась стенка из камней, образовывавшая подобие землянки. Кто‑то недавно жил там, но золе на кострище сравнялось несколько дней. След Брейдена псы тоже взяли, но в итоге потеряли его у брода. Потом одна из собак привела поисковиков к границе оползня над Холсон-Крик. Но за следующие два дня на его берегах след так и не отыскался.

Если кто‑то входит в воду и не выходит, ничего хорошего это не сулит. Учитывая огромную площадь поймы ниже по течению, а потом реку Фурш-Малин и озеро Уистер, тело может исчезнуть на месяцы, а то и годы.

Надежда еще есть, но Брейден так нигде и не объявился, как и его мать Джейд.

Финансовые документы Сороки не тронуты. В ее доме все в порядке. По медицинской страховке нет никаких операций. В лечебных учреждениях женщин, подпадающих под ее описание, не значится. Кредитные карточки не тронуты.

Трое представителей одной семьи пропали бесследно.

Как я ни пытаюсь найти этому объяснение, ничего не выходит. Даже на еженедельной планерке, где обсуждаются самые разнообразные примеры странного поведения людей, любые версии, приходящие в голову, кажутся фантастическими.

Хотя бы Сидни находится под опекой людей, которым можно доверять. Но это временное решение, и, если не будут найдены доказательства нечистоплотности, мы имеем ее слово против слова Паркера. В такой схватке он победит. В его биографии нет ни единого черного пятна, даже штрафа за нарушение правил дорожного движения. С негодованием заявив, что ни за что бы не применил насилие к Сидни и не запер бы ее, он согласился на обыск на складе. Никаких следов заключения, побега или таинственной тетради Сидни не нашли. В двух спальнях чистота, на окнах занавески, на постелях новое белье. Чемодан Сидни стоит пустым на стуле, а вещи аккуратно разложены в шкафу.

Все это сводит меня с ума. Мне не спится. В животе постоянно урчит. На кону стоит моя карьера. Я навлекла на себя гнев местных темных личностей, чему свидетельством странный ночной случай: менеджер мотеля заметил, как кто‑то крадется рядом с моим домиком.

На следующее утро я позвонила матери и сказала, что Чарли хотел бы приехать погостить на пару недель, а на работе у меня сейчас полная неразбериха. Они с бабушкой решили в выходной встретить нас с сыном на полпути и забрать Чарли.

– Все в порядке? – спросила мама, когда мы стояли на стоянке у продуктового магазина в вечерних сумерках. – Может, возьмешь отпуск и ненадолго приедешь домой?

– Все хорошо, мам. Просто мне предстоит пара очень напряженных недель, и Чарли придется вечерами сидеть с няньками. Ему будет намного веселее в гостях – с тобой, бабушкой и прочей родней.

– Ты уверена? – Вокруг маминых глаз легли тревожные морщины.

Разумеется, я сказала, что да. Все хорошо.

Пока мама садилась в машину, подошла бабушка.

– Разорви ту открытку, что я тебе отправила, когда ты переехала, Валери, – шепнула она мне на ухо. – Переволновалась, понимаешь? Ты уже взрослая женщина и имеешь право решать сама. Не дай никому тебя остановить. – Чуть отстранившись, она положила ладони мне на щеки, как делала, когда я была маленькой. – Но если я буду нужна, позвони. Сразу прилечу к тебе.

Я обняла всех троих, а потом смотрела, как отъезжает мамина машина. И ощутила замешательство, когда она исчезла из виду.

Не прошло и двух суток, как после одинокого ужина в кафе «Сардис шорс» я нашла прилепленную к водительской двери машины салфетку с нацарапанной надписью «Смерть сосновым свиньям». Убрала ее в пакет и сунула в карман. Она проездила со мной полтора дня.

Сидя на планерке, размышляю, показать записку остальным или не давать ей хода, сочтя просто попыткой давления со стороны кого‑то из местных ворчунов.

По другую сторону стола старший рейнджер Аррингтон с Эдвином и Роем обсуждают планы отправить парней в конный патруль, раз уж земля достаточно подсохла. Они доедут до засыпанной пешеходной тропы с противоположной стороны, чтобы оценить площадь завала и поискать новые доказательства того, что все произошло не по естественным причинам.

В дверь проскальзывает Минди, наша машинистка, и передает мне лист распечатки. Почти ноль материала для отчета.

Когда очередь доходит до меня, я сообщаю:

– Никаких новых данных от штата, местной полиции или индейской полиции по людям, соответствующим описаниям Сороки, Джейд или Брейдена. Подружку Брейдена видели в мотеле в Пото. Но она уже уехала. Сняла комнату на четыре дня и повесила табличку «Не беспокоить», поэтому уборщица внутрь не заходила. Управляющий не видел, кто приезжал или уезжал, потому что комната эта в дальней части мотеля, но вспомнил, что регистрировал Рэйчел в день прибытия. Высокая, светловолосая, спортивная. Искала она Брейдена или приехала, чтобы забрать его, неизвестно. Может, они уже далеко…

На распечатке есть водительские права Рэйчел и кадр с камеры видеонаблюдения в мотеле. На фото девушка в бейсболке. Шелковистые волосы, забранные в хвостик, падают на камуфляжную майку и шорты с большими карманами. Высокие военные ботинки выглядят тяжеловатыми для ее длинных и стройных ног.

– На вид она одета скорее для похода на природу, чем для пребывания в гостинице, – добавляю я, прежде чем сдвинуть листок в центр стола, чтобы все могли посмотреть.

– И почему мне никогда не попадались такие туристки? – удивляется начальник отдела технического обслуживания.

– Черт! – Рой наклоняется к фотографии с видимым интересом. – Была бы у меня такая подружка, я бы ни за что не сбежал в лес.

Мужчины хихикают, словно переполненные тестостероном школьники в автобусе футбольной команды. Я, закатив глаза, откидываюсь на спинку стула: «Да ладно?!»

– Так, так. Хватит. У нас дама за столом, – говорит Аррингтон, подчеркивая, что он считает дело Блэквелл всего лишь выдумкой Сидни, решившей сбежать из-под опеки.

Он считает, что меня провел ребенок. Что я слабая. Что мне, как женщине, свойственна излишняя чувствительность и склонность к импульсивным реакциям.

Судя по выражениям лиц, все собравшиеся поддерживают это заключение. Меня это бесит. Кровь приливает к груди, шее, щекам и дальше до самых кончиков ушей.

Рой смотрит на меня и бледнеет. Улыбка школьника сползает с его лица.

– Но если подружка приехала искать его и не нашла… То есть если решила, что он заблудился или утонул, она бы обратилась в полицию, верно? Она бы встревожилась.

Пальцы переплетены, большие пальцы подняты вверх. Похоже, парень говорит серьезно.

Прежде чем я успеваю ответить, рейнджер Аррингтон решает закрыть совещание.

– Кто знает? Молодежь. Ссоры. Такое случается. Может, они вместе сбежали в Лас-Вегас. Факт в том, что мы уделили этому делу более чем достаточно внимания. И не получили результата. Благодаря какой‑то девчонке с психологическими проблемами на меня теперь наседает индейская полиция, штат встревожен из-за того, что потеряно слишком много рабочих мест, да еще и управляющий с региональным управлением СНП с меня не слезают. Пока не появится ничего нового, стоит немного успокоиться и работать дальше.

У меня сводит челюсть так, что начинает болеть голова. Обычно подобную выволочку устраивают хотя бы не прилюдно. Аррингтон хочет, чтобы все поняли его намек: не надо, детка, ворошить осиное гнездо и навлекать на себя неприятности.

– Лучше расскажите об этом тем, кто оставил это! – Прежде чем мозг успевает угнаться за словами, я с силой шлепаю об стол запиской «Смерть сосновым свиньям».

В кабинете повисает гробовая тишина. Ладони ложатся на бедра, спины выпрямляются, все глаза смотрят сначала на бумажку, потом – прямо перед собой.

Сердце бьется с такой силой, что я едва слышу вопрос Аррингтона:

– Откуда это у вас?

– Кто‑то прилепил вчера на мою машину, пока я ужинала в кафе «Сардис шорс». Кто это был, не видела.

Аррингтон задумчиво стучит ручкой по столу, глядя на пакет. Тук-тук-тук-тук…

– И вы только сейчас решили это предъявить?

– Я не думала, что это серьезно.

– Но убрали записку в пакет для вещдоков.

– Я уже сказала: не была уверена.

Аррингтон обводит взглядом собравшихся, безмолвно пришпиливая каждого к стене.

– Еще кто‑нибудь такое получал?

Взгляды опускаются, головы качаются. Я чувствую, как почва уходит из-под ног.

Молчание наконец нарушает Эдвин.

– То есть… значит, это правда, что кто‑то шастал возле твоего дома пару ночей назад? – Он добавляет, что ему рассказал Чарли, когда в очередной раз оказался у них с Шелли. Аррингтон хмуро смотрит на меня.

– Это так?

Я вынуждена признать, что так и было.

– Ближайшие несколько дней не отъезжайте далеко от участка, – распоряжается старший рейнджер. – Прежде чем куда‑то отправиться, сообщите мне.

После этого он встает и выходит из кабинета.

– Боже, Эдвин! Мог бы спросить меня об этом наедине, – срываюсь я, вскочив из-за стола, и направляюсь к своему рабочему месту, к которому теперь привязана на неопределенный срок. Если очень повезет, разрешат выходить на патрулирование кемпинга.

Я немного успокаиваюсь к тому времени, когда выхожу на улицу, чтобы взять таблетки от головной боли из бардачка машины. Рядом Рой и Эдвин беспечно грузят снаряжение в машину на ремонтной базе. Увидев меня, Рой скрывается за машиной, а Эдвин прячет глаза в тени козырька бейсболки.

– Господи… Прости, Вэл. Я не думал устроить такое… смятение.

Слово «смятение» смягчает мой гнев. Кто‑то еще использует подобные слова? Эдвин – высокий худой взрослый идеалист – любитель дикой природы, каким однажды станет и Чарли.

– Все в порядке, Эдвин. Я уже успокоилась. – Звучит неубедительно, особенно если учесть, что сегодня я отдала бы что угодно, лишь бы оказаться в лесу. – Ладно. Не совсем успокоилась, но уже близка к этому. А пока… Не окажешь мне ответную услугу? Строго между нами…

Я кошусь на Роя и думаю: «А это точно хорошая идея?» У меня и так уже хватает проблем, а эти двое не умеют держать язык за зубами. Я не раз слышала, что Аррингтон хотел бы сплавить Эдвина куда подальше: слишком много болтает с гостями, слишком свободно рассуждает о таких вещах, из-за которых туристы начинают задумываться, не стоило ли поехать в «Диснейуорлд».

– Что угодно, – в отчаянии выдыхает Эдвин.

У него доброе сердце и чувствительная натура. Ему больно, что он меня расстроил.

– Раз уж вы сегодня едете верхами в ту сторону, не сделаете ли небольшой крюк вверх по склону на ту сторону долины, что напротив оползня, и не посмотрите сверху?

– Это зачем? – вмешивается в разговор Рой.

– Просто чутье… вроде как… Но я готова поклясться, что слышала там что‑то… или кого‑то в тот день, когда мы с Чарли нашли капсюль-детонатор. – С того беспечного похода прошло, кажется, полгода, хотя это было всего несколько недель назад. – Возможно, это пустяки. Или кто‑то что‑то там прячет. Выращивает травку, варит метамфетамин или… кто его знает? Просто поглядите с гребня, вдруг что‑то увидите за ним.

Эдвин и Рой быстро соглашаются сделать крюк, радуясь шансу восстановить хорошие отношения со мной.

– Только пусть это останется между нами, хорошо? – Я отхожу от машины. – И будьте поосторожнее. Вдруг там действительно кто‑то есть?

– Рассчитывайте на нас! – Рой смешно щелкает каблуками, изображая воинское приветствие. Если кто‑то сейчас наблюдает за нами из окна участка, этот жест неминуемо вызовет вопросы.

Когда парни уезжают с прицепом для лошадей, я предаюсь жалости к себе, постепенно переходящей в сомнения в собственных силах. Все обстоятельства этого дела имеют легкие объяснения. Почему бы мне это не принять? Потому что хочется, чтобы это оказалось чем‑то большим? Потому что мне это нужно? Потому что я терпеть не могу, когда меня считают теткой, взятой на работу по квоте?

Или потому, что я – продолжение отца, отказывавшегося бросить раненых товарищей на поле боя во Вьетнаме, матери, без устали работавшей ради того, чтобы ветераны получали заслуженный уход, и бабушки, которая боролась со школьными советами, неадекватными родителями и законодательным собранием штата, защищая интересы своих учеников? Мы, Борены, никогда не уступали хулиганам, политикам, общественному давлению, попыткам пристыдить, обзывательствам или угрозам. Ни разу такого не видела.

«Правильный поступок почти никогда не бывает простым, Вэл. – Это был один из последних советов, которые дал мне папа перед смертью; я приехала тогда в отпуск из армии и начала сомневаться в своем жизненном выборе. – Любой, кто говорит иначе, пытается тебе что‑то впарить. В конце концов тебе придется посмотреть в глаза собственному отражению. Не делай ничего такого, чего ты не вытерпишь, если придется взглянуть в глаза последствиям».

Смотреть на себя в зеркале, если не приложу все усилия, чтобы выяснить правду о Брейдене и Сидни… и узнать, что произошло с Сорокой Блэквелл, я не смогу.

Сидя за столом, расследованием не займешься, но именно за ним я и провожу остаток утра и часть дня, слушая повседневную болтовню по рации, напоминающую мне о собственной бесполезности, и заправляя бланки в капризную пишущую машинку, которую, похоже, купили на распродаже излишков школьного имущества.

Я открываю коробку с обедом, который собиралась съесть где‑нибудь в более интересном месте, и в тот же момент над столом нависает тень. По слабому запаху лосьона после бритья и мятым брюкам я понимаю, что это Аррингтон.

И с надеждой поднимаю голову.

– Отчеты готовы. После обеда я бы хотела…

– Почему бы вам не уехать из города на несколько дней? – спрашивает он, упреждая мои слова. – Отдохнете с сыном. Я посмотрел, сколько у вас дней отпуска. Вполне достаточно.

Я ошарашена.

– Что? Спасибо, конечно, но я тут всего ничего. Нет. Все в порядке. Да и Чарли гостит у родственников. У меня появилось свободное время, чтобы покопаться…

– Вот именно этого я и не хочу, – по своему обыкновению, перебивает старший рейнджер; он говорит по сути дела, как видит ее он. – Мне не нравится эта история с запиской. Ты кому‑то перешла дорогу. Нужно разобраться, насколько серьезна проблема на самом деле.

Я встаю со стула, но не агрессивно, а для того, чтобы уравнять шансы. При моем росте чуть выше метра семидесяти наши глаза оказываются почти на одном уровне.

– Я умею о себе позаботиться. Не в первый раз…

– Здесь – в первый. – Я ожидаю, что он пронзит меня взглядом, но вместо этого вижу перед собой строгого учителя, отчитывающего нетерпеливого ученика. – Ты здесь чужая. Еще не успела обзавестись связями, заслужить доверие. Зато перешла дорогу человеку, пользующемуся уважением в округе. «Тропе конокрада» нужно дать общий положительный результат для местной экосистемы. Наша задача – обеспечить это. И твоя тоже. Мы работаем все вместе. Только командные игроки. Никаких «одиноких рейнджеров» в Уайндинг-Стейр. Понятно?

Сдерживая все, что хочется сказать, я на секунду представляю себе Джона Уэйна в роли маршала Задиры Когберна, несущегося верхом по долине, зажав повод в зубах и стреляя с обеих рук по банде Счастливчика Неда Пеппера.

Я далека от подобных романтических порывов. Но уехать из города? Сбежать, пока все не утихнет? Уставившись в стену, пытаюсь собраться с мыслями.

– Я понимаю проблему. Но отпуск мне не нужен. Я… коплю дни.

– Как скажете… – Аррингтон задумывается на мгновение, мысль ему не очень‑то нравится. – Но держитесь…

Конец фразы повисает в воздухе. Мы оба оборачиваемся к радиостанции, когда сквозь монотонное гудение повседневных служебных переговоров прорывается еле слышный вызов диспетчера.

Коды звучат торопливо, заглушаемые помехами.

– Семь сотен – пять – семь – девять, десять – восемнадцать… Семь сотен – пять – семь – девять, десять – восемнадцать…

– Пять-семь-девять! Это Рой! – вздрагиваю я, и мы с Аррингтоном вместе бросаемся на другой конец кабинета, чтобы прибавить громкость. Десять – восемнадцать – это срочный вызов.

Мы слышим ответ Мамы Лу, и все правила радиообмена тут же идут коту под хвост.

– Десять – один, дорогуша. Слышу тебя, но плохо. Твоя рация настроена на нужный ретранслятор? Проверь настройки. Код десять – восемнадцать? Прием, пять-семь-девять.

Следует пауза, потом Рой начинает говорить уже более четко. Он выстреливает коды с такой скоростью, что их едва удается разобрать, но любой код, начинающийся на десять – пятьдесят, говорит, что дело плохо.

– Дорога в долине Холсон, лесная дорога номер… дорога номер… э… красная метка. Красная метка! Нужна скорая, срочно!

– Ладно, дорогуша. Помедленнее, – голос Мамы Лу звучит одновременно по-матерински и профессионально. – Я слышу «срочно», что у вас «несчастный случай» с «пострадавшим» на дороге в долине Холсон, пострадавший в критическом состоянии и ты просишь поддержку и скорую помощь. Назови свое место.

Рой снова пытается определить, где находится. Я представляю себе Роя и Эдвина, возбужденных новизной верховой поездки: болтают, шутят и настолько увлекаются, что им невдомек, где они съехали с асфальта на лесную дорогу. Но это точно где‑то в глубине парка. Зачем они вообще вернулись на дорогу в долине Холсон? Эдвин – старший в их паре. Почему помощь вызывает не он, а…

Мысль обжигает холодом. «Потому что Эдвин и есть пострадавший».

В считаные мгновения Мама Лу точно определяет место по ориентирам.

Я поспешно застегиваю ремень, кладу в футляр рацию и хватаю ключи, а потом выскакиваю за дверь следом за старшим рейнджером Аррингтоном.

День превращается в чередование смазанных и четких моментов: прибытие на место происшествия, наблюдение за санитаром скорой помощи, стабилизирующим состояние Эдвина, его разорванную и пропитанную кровью форму, опухшее лицо, ногу в ботинке, вывернутую под неестественным углом, кровь и слюну, стекающие по щеке, тело, бьющееся в конвульсиях. Медики грузят пострадавшего в машину.

Я вызываю по радио Маму Лу, чтобы убедиться, что жене Эдвина сообщили о произошедшем, машина скорой помощи срывается с места, а за ней уезжает мрачный старший рейнджер.

Рой внезапно оказывается болезненно юным, от утренней бравады не осталось и следа, он бормочет под затихающий вдали звук сирен.

– Я не знаю… Не знаю… Эдвин поехал впереди меня вверх по склону. Кажется, я что‑то слышал… Поэтому спустился поближе к ручью, чтобы проверить. Там нет троп, но… я… я клянусь, там… кто‑то был…

Представители разных экстренных служб, стоящие вокруг с видом беспомощной тревоги, спрашивают едва ли не в один голос:

– Что, Рой? Что ты слышал? Что ты видел?

– Кто‑то шептал, и краем глаза я видел что‑то белое… – Он трет лоб, размазывая по нему пятна крови Эдвина. – Потом Эдвин выкрикнул мое имя, я услышал сильный удар камня о камень, а потом… что‑то заскользило… упало, и когда я вернулся туда, где был он…

Согнувшись пополам, Рой тяжело хрипло дышит и всхлипывает, описывая ужасающую сцену, как Эдвин скатился до середины склона без сознания вместе с лошадью, а потом она неловко поднялась на ноги и уковыляла в лес.

– Единственный раз… единственный раз за день, когда я не поехал первым. Я лучше знаю горы. На его месте должен был оказаться я.

«На его месте должен был оказаться я…»

При этих словах мои мысли оказываются в другом месте. Перемена столь внезапна, что все вокруг меркнет. Я стою на вершине каменной стены, где спасение сбившегося с пути туриста пошло наперекосяк. Где‑то внизу лежат бесформенной грудой остатки снаряжения, медицинского оборудования… Джоэла, нашей жизни, всего, что было хорошо и правильно.

«На его месте должна была оказаться я. На его месте должна была оказаться я. На его месте должна была оказаться я». Я вспоминаю, как раз за разом повторяла эти слова сквозь слезы. Прямо как Рой сейчас.

Мысли медленно возвращаются из того момента в настоящее, старательно обходя опасные места, пока машины экстренных служб шумной и сверкающей огнями кавалькадой тянутся вдоль дороги. Рой пересказывает произошедшее. На этот раз более связно.

– Так, Рой. Не вини себя, – говорит кто‑то – кажется, помощник шерифа, и я снова мысленно оказываюсь в одном из этих опасных мест.

«Не вини себя, Вэл. Это несчастный случай… погода».

– Парень был новичком. Эти горы могут убить тебя, если не знаешь, что делаешь, – пожарный-доброволец похлопывает Роя по плечу, словно предлагая отпущение грехов.

Я свирепею от намека, что Эдвин сам виноват в произошедшем.

– Вообще какого черта вы делали у самой границы парка? – спрашивает кто‑то.

– Далековато забрались, – соглашается другой помощник шерифа. – Местность там сложная.

– Просто решили… посмотреть, – бормочет Рой. – Посмотреть сверху и…

Он чуть заметно косится в мою сторону. Я с ужасом понимаю, что это по моей просьбе Эдвин оказался на гребне, где произошел несчастный случай. У того, что случилось, есть виновник. Это я.

– Пойду поищу вторую лошадь, – бормочу я и выхожу из круга.

Никто не отвечает, пока я не подхожу к прицепу и не подтягиваю подпруги на заляпанном кровью седле Роя.

– Лошадь без седока сама найдет дорогу в конюшню! – кричит кто‑то. – Наверное, она уже на полпути туда!

Липкое тепло полузасохшей крови приклеивает ладони к поводьям, когда я подбираю их и вскакиваю в седло. Потом направляю лошадь Роя в сторону тропы, по которой они с Эдвином выехали утром.

– Если только она не ранена, – отвечаю я и, пустив лошадь рысью, прекращаю беседу, но последнее предупреждение все равно нагоняет меня. Сквозь стук подков и свист ветра я улавливаю только часть фразы, отразившуюся от Уайндинг-Стейр:

– …Держитесь подальше от той горы.