Мой отец, О. Н. Такер, был практикующим врачом в Доуквиле в течение девяти лет, прежде чем потерял первого пациента не от огнестрельного или ножевого ранения, которых было множество.

– Несса! – кричу я. – Тула!

День почернел от дождя и ветра. Я ничего не вижу и могу только бежать по проезжей дороге подальше от Талиайны, подальше от женщины с ружьем.

Сверкает молния. Над головой раздается грохот. Я убеждаю себя, что это гром, а не ружейные выстрелы, что никто не станет гнаться за нами в такую бурю.

Ноги подгибаются, и я падаю лицом вперед, а Скиди сворачивает с дороги и тащит меня по полю какого‑то фермера. Вода и грязь набиваются в глаза, уши и рот. Пони с плеском тащит меня на поводу по канавам. Я задыхаюсь, сплевываю грязь и думаю: «В меня попали?»

Раскат грома стихает, вода и грязь кипят под каплями ливня. Веревка в моей руке не натянута. Подо мной – мягкая сухая грязь. Кто‑то хватает меня за руку, и я пытаюсь отбиваться, пока не замечаю, что это детская ладонь. Что‑то мокрое скользит по моим глазам, и, открыв их, сквозь пелену дождя я вижу Нессу, вытирающую мне лицо подолом своего платья.

– Все хорошо, Олли?

Буря гасит все звуки, я только вижу, как шевелятся губы Нессы. Кивнув, хватаю ее и крепко обнимаю, а она так же крепко обнимает меня.

– С нами все хорошо, – говорю я, прижавшись к ее мокрой щеке. – Я здесь. С нами все хорошо.

Мы сидим, обнявшись, и я снова закрываю глаза, горящие от слез и грязи.

Когда мы отстраняемся друг от друга, я оглядываюсь и понимаю, что мы находимся под односкатным навесом с бревенчатыми стенами и крытой рубероидом крышей. Он достаточно высокий: Скиди вошел и протиснулся достаточно далеко, пока вьюки не уперлись в бревенчатые балки. Пони стоит опустив голову. Его бока ходят ходуном, и от них идет пар. Тула стоит с открытой стороны навеса. Кои и Пинти цепляются за ее юбку, а она, вложив пальцы в рот, громко свистит сквозь ветер. Думаю, так Скиди и нашел сюда дорогу. Услышал то, чего не могла услышать я.

Еще один взгляд, и становится понятно, кому свистит Тула. Амоса с нами нет. Я вспоминаю выстрел, и сдавливает грудь.

Тула все свистит, и свистит, и свистит, но ее зов глохнет в шуме грозы.

Оттолкнувшись от земли, я с трудом поднимаюсь на ноги под весом отяжелевшего от грязи и воды платья. Привязав Скиди к яслям, начинаю рыться во вьюках, достаю пальто Нессы, свое пальто и папин дождевик. Пальто висят на Пинти и Кои, словно дети завернулись в скатерти, а в дождевик спокойно влезут две Тулы. Ее кожа холодна как лед. Я поднимаю повыше воротник дождевика вокруг ее тонкой шеи.

Сено в яслях свежее. Значит, кто‑то держит под этим навесом коров. Вернется утром, а то и сразу после грозы. Оставаться здесь нельзя. И уйти, пока идет дождь и сверкают молнии, тоже.

Осмотрев ноги Скиди, я ослабляю ремни вьючного седла и обтираю пони охапками сена. Несса помогает, а потом мы сидим у стены, прижавшись друг к другу под побитым молью одеялом, которое дали железнодорожники, и стучим зубами в такт падающим на крышу каплям.

Сама не понимаю, как мы засыпаем, но, открыв глаза, я понимаю, что платье почти высохло, а белье прилипло к коже. Несса спит, положив голову мне на колени. Под навесом темно – хоть глаз выколи, но я нащупываю достаточно рук и ног, чтобы понять: Кои и Пинти жмутся к Нессе. Все мы укрыты дождевиком – вот почему нам хватает тепла.

Вокруг так тихо, что я слышу дыхание каждого из нас и пение лягушек на улице.

– Тула? – шепчу я.

Малыши ворочаются, но не просыпаются.

Я выскальзываю из-под Нессы и ползу, широко расставив руки.

– Тула? Ты здесь? Тула?

Скиди стоит там же, где я его оставила, но Тулы нет.

С открытой стороны навеса я пытаюсь всмотреться в ночной туман, закрывающий звезды и луну. Единственный свет – одинокий трепещущий желтый огонек. Неподалеку ферма. У кого‑то в доме горит очаг.

– Тула? – снова шепчу я.

В нескольких шагах от меня переступает с ноги на ногу корова. Бык фыркает и начинает рыть копытом землю, и я отскакиваю назад. Должно быть, скотина подошла уже после ухода Тулы, а потом учуяла нас под навесом и побоялась войти. Похоже, случилось это давно. Может, Тула прокралась к дому, чтобы посмотреть, нет ли там огорода или курятника со свежими яйцами? И заблудилась в темноте. Или ее поймали.

Я не решаюсь позвать Тулу еще раз так близко от дома, поэтому стою и жду: она наверняка появится, когда рассветет. Наступает утро, коровы скоро замычат, требуя еды и сухого места, и фермер придет позаботиться о них. Нужно уходить, пока это не случилось.

Едва небо начинает розоветь, я торопливо снаряжаю Скиди, бужу детей и усаживаю двоих босоногих малышей на вьючное седло.

– Смотри, куда ступаешь, – дрожа от страха, шепчу я Нессе. – Такой дождь обычно выгоняет змей из нор.

Слышится собачий лай, и времени больше нет. Я отгоняю коров, махнув в их сторону дождевиком, и велю Нессе не отставать, а потом вывожу Скиди через калитку загона, сорванную грозой, и быстрым шагом тяну его через открытое поле. Мы бежим в утренней мгле мимо пруда и дальше через водослив, где можно спрятаться и обдумать, что делать дальше.

– А куда ушла Тула? – Голос Нессы кажется громким, хотя ее дыхание еле колеблет воздух.

– Не знаю. Поищу.

Приложив палец к губам, я передаю ей повод, забираюсь на дамбу у пруда, присаживаюсь на корточки в высокой траве и выглядываю через край.

Возле дома ярко горят фонари, вырывая круги из тумана. Скрипят петли, и хлопает входная дверь. Мужчина, насвистывая протяжную мелодию, неторопливо идет по полю. Я подползаю немного вперед, чтобы рассмотреть происходящее через дорогу. Снова хлопает дверь. Свист смолкает. «Может, он держит там Тулу?»

Чтобы узнать наверняка, нужно подобраться к дому. Достаточно близко, чтобы расслышать голоса или заглянуть в окна. А малыши и Несса – надеюсь, ей хватит сил удержать Скиди – подождут здесь.

– Несси, – говорю я, вернувшись к ней. – Вы все должны сидеть очень-очень тихо и не двигаться, пока я схожу и посмотрю…

– Тула! Тула! – шепчет Пинти, указывая на дорогу с высоты вьючного седла.

Ветви жимолости перекрывают мне обзор, но в конце концов из тумана выныривают две фигуры, идущие с фонарем со стороны города.

Один человек – невысокий и тощий, другой – рослый и широкоплечий. Я сразу же узнаю Амоса, но он прихрамывает и тяжело опирается на палку.

Малыши спрыгивают на землю и бегут к Туле, а мы с Нессой ведем Скиди через заросли.

– А я уж вас потерял, – хрипло, сдерживая стон, произносит Амос. – Пришлось залезть в заросли калины у дороги. Решил, что под калиной не худшее место для смерти. Цветы по весне, сладкие ягоды осенью, – он пытается рассмеяться, но срывается на кашель и стон. – Похоже, пуля зацепила только мои жиры, потому что очнулся я еще по эту сторону травы. Услышал, как Тула зовет, и заметил свет фонаря в тумане.

Несмотря на полумрак, мне видно, как он улыбается ей.

– Лучше задуть огонь и быстро уходить, – говорю я им, потому что фонарь Тула могла взять только с крыльца фермы. – Амос, мы можем попытаться взвалить тебя на Скиди.

– Я слишком тяжелый для пони, – отвечает он, но с этими словами с его губ срывается легкий стон. – Пойду сам.

– Дай мне знать, если понадобится подвезти. Скиди сильный.

– Хорошо. Но если нас кто‑нибудь догонит, вы все бегите. Обо мне не беспокойтесь. Бегите и спасайтесь.

– Не думаю, что кто‑нибудь за нами погонится.

– И пусть Тула тоже идет с вами, – сурово смотрит он на меня.

– Хорошо.

– Анумпулит исса, – шепчет Тула, и я понимаю ее: «Хватит болтать».

– Мы идем, – говорит Кои и подставляет худенькое плечо под ладонь Амоса, чтобы помочь ему.

Так мы и пускаемся в путь, а когда проходим мимо ворот фермы, Тула оставляет фонарь.

Старая военная дорога ведет нас в сторону гор, но идти тяжело. Амосу каждый шаг дается с трудом. Хоть мы и не торопимся, приходится останавливаться, ждать, потом останавливаться снова. Мы проходим открытое место и оказываемся среди деревьев еще до того, как солнце рассеивает утренний туман, но, когда светлеет, становится видно, что рубашка и штаны Амоса покрыты не только засохшей кровью. Кровотечение продолжается.

Мы с Тулой и малышами сгоняем пауков с насиженных мест и собираем липкие нити паутины, чтобы сделать повязку. Паутина остановит кровь быстрее всего, не даст развиться инфекции и поможет залечить рану. Видимо, Тула научилась этому у мамы или отца, как я – у своего папы. У нее была хорошая семья, которая показывала ей, что нужно делать, как и у меня. И она любила своих родных, но потом потеряла их, как и я. Мы с Тулой не так уж и сильно отличаемся друг от друга.

Я думаю об этом, пока солнце не начинает пробиваться сквозь свежие весенние листья и ветер не начинает шелестеть в ветвях. Остатки дождевой воды стекают вниз подобно жемчужным нитям, а певчие птицы будят округу для нового дня музыкой более прекрасной, чем в фонографе в доме Локриджей. Звуки и запахи окружают меня все плотнее с каждым шагом. Дом становится ближе, но наше движение замедляется, когда дорога начинает идти вверх у подножия гор. Стоны Амоса становятся все глубже, и даже вся паутина в мире не в силах остановить кровь. Наконец, пошатнувшись, он падает на колено.

Тула и Несса подхватывают его под руки, но они такие маленькие, что проку нет – они, все трое, отстают, и мне приходится с трудом останавливать Скиди и ждать. Нос пони указывает в сторону старого дома, и ему не терпится идти. Если бы я могла, скинула бы с него вьючное седло и поехала бы верхом по тропе, на которую мы с папой раньше сворачивали со старой военной дороги. Этой тайной тропой ходят конокрады, бандиты… и люди вроде моего папы, живущие вдали от мира поездов, автомобилей, телеграфных линий и электрического освещения. Один день тяжелого пути в гору – и мы со Скиди оказались бы рядом с нашей долиной, если бы пошли в ту сторону. Там все ждало нас в прежнем виде. Заготовки в погребе, одеяла на койках с мягкими матрасами, возле двери ведро для воды – хватай да беги к роднику. Когда мы уходили, мама не стала брать с собой дойную корову и кур. Просто отпустила их на волю.

Я вдруг начинаю безумно злиться на маму за то, что она заставила нас уйти. За то, что бросила корову и кур на съедение пумам и койотам. За то, что связалась с Теско Пилом. За то, что пристрастилась к выпивке и порошкам и полюбила их больше, чем меня.

Я злюсь на эту бледную худую женщину с ввалившимися глазами, которая отняла у меня мать. Какой бы хорошей я ни была, как бы ни умоляла и ни плакала, как бы ни расчесывала ей волосы и ни приносила чистую одежду, эта женщина так и не позволила маме вернуться.

– Отстань! – вырывается крик, когда кто‑то хватает меня за руку. – Я тебя ненавижу!

Но это всего лишь Несса. Она стоит с широко открытыми глазами, а губы ее подрагивают от испуга.

– Все хорошо, Несса, – шепчу я. – Я просто не сообразила, что это ты.

Она показывает пальцем вниз по склону, где дорога ныряет в овраг. Амос и Тула так отстали, что их даже не видно.

– Он больше не может идти, Олли. – Слезы текут по ее щекам, оставляя дорожки на засохшей вчерашней грязи. – Тула попросила остановиться.

– Мы за утро прошли всего несколько миль.

Я смотрю на дорогу и думаю о долине в горах, которая еще минуту назад казалась такой близкой. Вдруг она оказывается далеко. Слишком далеко.

– Мы должны вернуться…

– Домой, – заканчивает за меня Несса, словно ей этого хочется так же сильно, как и мне. – Там нас ждет Хейзел? – спрашивает она, и я понимаю, что она тоскует не по долине, а по своей сестре.

Она все еще думает, что в Уайндинг-Стейр мы найдем Хейзел. Мне хочется позволить ей в это верить. Мы могли бы забраться вверх по старой тропе только вдвоем. Несса будет радостно спешить туда точно так же, как и Скиди.

Положив ладони на ее щеки, я присаживаюсь на корточки и смотрю ей в глаза.

– Хейзел там нет, Несси. Я бы очень хотела, чтобы она там была, но ее там нет. Я не знаю, что с ней стало. Отныне у нас нет никого, кроме друг друга. – Я борюсь с той частью себя, которая хочет уйти, оставив все именно так, только два человека, которые заботятся друг о друге, но понимаю, что теперь это не так. – И Тулы, Пинти и Кои, Амоса. Теперь это наша семья.

Рука об руку мы с Несси спускаемся по склону и садимся под сосной рядом с Амосом и остальными. Малыши уходят собирать ежевику и первую дикую землянику, пока Скиди отдыхает со снятыми вьюками, а Тула готовит еду из продуктов, которые дали нам мистер Бразертон и миссис Грубе. Даже после того, как мы поели и попили воды из фляжки, понятно, что Амос больше не может идти. Ни сегодня. Ни в ближайшие несколько дней. Если не получится остановить кровь, он умрет.

Нам с Тулой нужно придумать новый план. Как бы мне ни хотелось вернуться в нашу прекрасную долину, подняться в горы не получится, пока мы не окажемся в состоянии сделать это все вместе.

Стоя у дороги, я изучаю горы, деревья и кучки камней, сваленных солдатами почти сто лет назад, чтобы построить дорогу в Форт-Смит. Пытаюсь понять, где именно мы находимся. «Что я видела раньше? Что тут рядом? Где лучше затаиться вместе с Амосом, пока ему не станет лучше?»

Воздух разрывает крик мула, и мысли в моей голове бросаются врассыпную.

Малыши спешат спрятаться, а мы с Тулой пытаемся поднять Амоса на ноги.

– Оставьте меня, – шепчет он. – Бегите…

– Тише, – говорю я, помогая ему забраться подальше в кусты. – Я знаю, что тебе больно, но теперь лежи тихо. Мы тебя спрячем и…

Прежде чем я успеваю хоть как‑то этому помешать, Скиди вскидывает голову и издает громкое протяжное ржание.

– Кто здесь? – слышится голос.