Предприимчивый жулик понимал ценность сирот. Начали появляться «профессиональные опекуны», расчетливые дельцы, добивавшиеся назначения… позволявшего контролировать имущество сирот.

Дьюи Маллинс тянет руку к холщовому мешку, но мистер Бразертон отодвигает его в сторону. Остальные благопристойно и вежливо ждут, что голубоглазый газетчик выполнит свою часть сделки, которую мы заключили перед тем, как я отведу его к убежищу у Щучьего брода.

– Послушай, приятель, – лицо Дьюи вытягивается и багровеет, – Амос, Тула и Несса рассказали тебе, как здесь оказались, поэтому ты должен нам еду. Такой был уговор. Ты получаешь истории для газеты, мы – провизию в дорогу.

– Всему свое время, сынок. – Мистер Бразертон встает и закидывает мешок на плечо, оставляя грязное пятно на чистой рубашке в тонкую полоску и модных красных подтяжках.

Глядя на него, я думаю: «Не соврал ли он, когда сказал, что готов обменять еду на рассказы и не сообщать миссис Грубе, что я знала, где прячутся дети?» Она собирается писать о встречах женского клуба для его газеты, поэтому будет регулярно общаться с мистером Бразертоном. Не знаю, как ей удастся бывать на собраниях – нынче утром она так торопилась вернуться домой раньше мистера Грубе, что запрягла лошадь на час раньше всех остальных. Миссис Грубе хотела взять меня с собой, но я показала мельком два билета на поезд и пояснила, что мама велела мне взять их на всякий случай и, как только в аптеку привезут лекарство, мы со Скиди поедем домой на поезде, а не по дороге, где могут хозяйничать плохие люди.

Едва караван фургонов скрылся из виду, я отправилась искать мистера Бразертона, чтобы предложить ему сделку, обменять на еду историю для его газеты – историю о беспризорниках. Как раз о том, о чем они с миссис Грубе разговаривали прошлым вечером. О беспризорниках и девочках из прачечной.

– Мы так и договаривались, мистер Бразертон, – напоминаю я ему, пока Дьюи пытается выиграть дуэль взглядов. – Вы сказали, что настоящий газетчик никогда не станет платить за материал, а вот принести съестное…

Мистер Бразертон подмигивает мне, а потом обращается к Дьюи:

– Во-первых, мой юный друг, я должен убедиться, что вы собираетесь честно поделиться едой с остальными. А во‑вторых, насколько я помню, вы не удостоили меня своей собственной истории.

Дьюи кривит губы, обнажая сколотый зуб.

– Я не стал бы красть у своих. Это во‑первых. А в‑следующих, ты пришел за рассказами об индейских детях. Я – не индеец, а с этими маленькими чокто поступили нечестно воры и лжецы. Напиши об этом в своей газете. О том, что в этих местах повсюду можно найти детей, которые остались сами по себе… и это еще счастливчики. Если бы им не повезло, они бы уже лежали мертвые в земле. Я немало слыхал, да и сам видел. Однажды наткнулся на фургон, человек из которого рыл могилы для четырех трупов, завернутых в лоскутные одеяла чокто… и было это совсем не на кладбище. Увидев меня, он потянулся к винтовке. Это святая правда.

Мистер Бразертон открывает блокнот и достает из-за уха карандаш.

– А как так получилось, что ты тоже блуждаешь в одиночестве?

– А у меня тяга к бродяжничеству, – Дьюи вскидывает голову, словно нарываясь на драку.

– Семьи нет? – газетчик постукивает карандашом.

– Им не нужен мальчик, которого нельзя отдать работать в шахту, чтобы деньги шли прямиком отцу, который сам и палец о палец не ударит. После выхода новых законов шахтеры не берут на работу дробильщиков, если им на вид нет четырнадцати. И тебя вышвыривают за дверь, словно мусор, – Дьюи сплевывает, едва не попадая на ботинок газетчика. Мистер Бразертон отодвигает ногу.

– Законы призваны защищать детей, давать им возможность вести достойную жизнь.

– Ну, наверное, так и есть, – широко раскинув руки, кланяется Дьюи. – Ирландский паренек, вольный как птица, со всеми этими бедолагами под моим крылом.

– Ты на меня не указывай, Дьюи Маллинс, – встреваю я; меньше всего мне хочется, чтобы мистер Бразертон понял, кто я на самом деле. – Я не под твоим крылом и тебе не приятель, и ты это знаешь. Я просто пыталась помочь вам добыть еды.

Мы с Дьюи смотрим друг другу в глаза. Он показывает пальцем в мою сторону.

– С этой девчонкой мы в городе познакомились. Но таких, как я, много. Хозяева шахт не отправляют тебя домой на поезде, если ты больше не можешь работать на них. О, есть, конечно, люди, которые охотно посадят тебя в вагон, но очухаешься ты далеко на Юге, в хлопкопрядильне, или в прачечной, или на целлюлозной фабрике, или на какой‑нибудь ферме там, где не запрещено законом припахивать на работу детей. Я на такое не согласный.

– Впечатляющий рассказ. – Мистер Бразертон проводит языком по ровным белым зубам, просматривая записи.

Похоже, пора выставить газетчика со Щучьего брода: нам с Нессой, Тулой и малышами пора уходить в сторону Уайндинг-Стейр, пользуясь светлым временем суток. Утро почти миновало, а погода стоит такая, что к вечеру можно ждать ливня. А мне еще нужно сходить в город с мистером Бразертоном, а потом вернуться сюда со Скиди.

– Что ж, думаю, вот и все, мистер Бразертон, – я смотрю вниз по ручью в сторону железнодорожного моста, где он оставил лошадь.

– Пожалуй, да.

Газетчик размышляет еще с минуту, потом передает мне мешок, прощается и направляется к ручью. Проходя мимо Нессы, я наклоняюсь к ней.

– Дождись меня, – шепчу я.

– Тушпа! – отвечает она, что значит: «Поторопись!»

Я киваю, не оборачиваясь.

– Ты знаешь их язык? – спрашивает меня мистер Бразертон, когда мы возвращается к лошади.

– Совсем немного.

Пока он садится в седло и помогает мне взобраться и устроиться за его спиной, я начинаю рассказывать, что второй муж моей прабабушки был чокто и что они пришли по Дороге слез [12] в 1831 году, когда правительство заставило племя переселиться из Миссисипи в Оклахому посреди холодной зимы.

– Она говорили своим детям, как страшно это было, как люди по пути просто падали и умирали и…

Рассказ, как мне и нужно, занимает почти все время, которое требуется на дорогу до города. Ничего хорошего, если мистер Бразертон начнет снова расспрашивать меня о Щучьем броде, о том, где именно я живу и смогу ли добраться до дома в целости и сохранности, ведь в окрестностях хозяйничает банда.

– Репортер должен оставаться объективным, – говорит он, когда у меня заканчиваются истории. – Но то, сколько наделов чокто были проданы после постановления Конгресса от 27 мая 1908 года, приводит меня в ярость. Мисс Кейт права: это преступление, и дельцы плодятся как вредители. Хейзел, а твоя семья живет на выделенной земле?

– Нет, сэр. Мой отец купил участок. – Потом я рассказываю газетчику, что слышала от мисс Кейт во время обеда о людях в Вашингтоне и о новом законе. – Мисс Кейт говорила, что ужасный, гнусный новый закон – это сущее издевательство. Кажется, именно так. – Произносить «умные» слова мне непривычно, но хочется заставить мистера Бразертона поверить, что я совсем взрослая. – Конечно, я понимаю, что, когда прислуживаешь за столом, подсушивать нехорошо, но было очень интересно, вот и не удержалась. Никого нельзя выбрасывать на съедение волкам по решению Конгресса, и уж точно – не детей.

– Да… Волки… Их полно среди нас…

– Так и есть. Надеюсь, мисс Кейт поедет в Вашингтон и расскажет там об этом. Я бы сама поехала… Но пока никак.

– Ты уже помогла привлечь внимание к этому явлению, хоть и сама пока этого не понимаешь. – Он поворачивается в седле и через плечо смотрит на меня, а затем неспешно продолжает: – Газетные статьи о беспризорниках подсветят эту темную проблему. Мисс Кейт собирается противиться новому закону, и я слышал, что миссис Тредгилл думает создать в Женском клубе комитет по делам индейцев. Посмотрим, сумеют ли дамы сделать что‑нибудь более существенное, чем повозмущаться у себя в гостиных, но, если им удастся объединиться ради общего дела, с этой силой властям придется считаться.

Газетчик говорит так быстро и странно, что я и половины не понимаю, но мне нравится, что он относится ко мне как к взрослой.

– Надеюсь, у них получится. Очень на это надеюсь.

– Перо – очень сильная вещь, Хейзел, и сегодня ты приоткрыла лица нужды, скрывающиеся за политическими маневрами состоятельных людей, живущих в хороших домах. Дети ютятся в придорожных канавах. За ними гоняются, на них охотятся, их бросают в холоде и голоде. И это в двадцатом‑то веке! В нашем веке телефонов, электрического освещения, холодильников, автомобилей! Хейзел, просто отвратительно, что наше общество способно найти разум и волю, чтобы создать такое великолепие, но не может решиться поступить по справедливости с осиротевшим ребенком. Ты как считаешь?

– Это точно.

Мистер Бразертон разошелся уже не на шутку и принялся размахивать руками так сильно, что лошадь начала беспокойно приплясывать от испуга. Так я и въехала в город, подпрыгивая на конском крупе.

Какое это облегчение и радость – оказаться наконец у коновязи при церкви, где оставался Скиди.

– А вот и мой вьючный пони, сэр. – Я соскальзываю на землю, не дожидаясь помощи. – Теперь мне нужно заняться своими делами и вернуться домой к маме. Очень приятно, что вы поделились едой с этими детьми. Интересно, почему некоторые люди называют их эльфами? Как будто в старой детской сказке про гномов и фей, только это настоящие дети, которым просто… приходится нелегко. Они настоящие. Хорошо, если люди узнают об этом из вашей газеты.

Мистер Бразертон достает блокнот и начинает писать.

Поскольку ему нравятся мои слова, я глажу лошадь по морде и продолжаю говорить.

– Наверное, люди так их называют, потому что… если они не настоящие, не из плоти и крови, то никто не обязан их кормить, или давать лекарства, или покупать обувь на зиму. Никто не чувствует себя неловко, если не делает этого. Думаю, потому и ходят такие рассказы.

Подняв карандаш, газетчик пристально смотрит на меня сквозь очки.

– А вы исключительно умны для своего возраста, юная леди. Быть может, однажды вы по стопам мисс Кейт пойдете в политику.

– О, это вряд ли.

Киз Рэдли в гробу бы перевернулся от одной только мысли. «Подлее змей только политики», – говаривал он.

– Не зарекайтесь, – улыбается мистер Бразертон. – Мисс Кейт – первая. Скоро настанет время, когда все пути в правительстве и коммерции откроются для представительниц прекрасного пола. Попомните мои слова: женские клубы знаменуют новую эпоху. Эти женщины будут добиваться права голоса, пока не получат его, и это изменит…

Остаток его слов тонет в свистке поезда, приближающегося к городу. Я отвязываю повод Скиди и спешу попрощаться. Мистер Бразертон вручает мне визитную карточку с надписью «В. Р. Бразертон, редактор и корреспондент» на лицевой стороне.

– Если вам доведется услышать еще одну историю вроде той, что рассказали те бедолаги у Щучьего брода, я бы очень хотел узнать ее напрямую от вас или через нашу общую знакомую, миссис Грубе.

– Конечно, сэр, – я убираю карточку, еще хранящую тепло его руки, в карман, и она согревает меня.

– Вы сегодня сделали очень хорошее дело, Хейзел.

Он подмигивает мне и уезжает, а я краснею, сама не знаю почему. Мне приходится проглотить несколько комков в горле, чтобы унять першение, и едва это удается, как в промежутке между городскими домами я вижу хвост поезда и красный вагон с черными бархатными шторами за стеклами окон. Вереница блестящих золотых букв на боку вагона играет на солнце, и я холодею, словно стою на пороге ледника.

Надпись на частном вагоне гласит: «Э. Н. Локридж». Но я узнала бы вагон и так. Мы не раз ездили встречать его вместе с Теско Пилом.

Едва вагон скрывается за домом, я достаю вьючное седло из тайника под задним крыльцом церкви, перекидываю его через спину Скиди и увожу пони из города. Хочется гнать его легкой рысцой, но я стараюсь идти обычным шагом, чтобы никто не обратил на меня внимания.

Перевести дыхание мне удается только у Щучьего брода, где меня ждут Несса, Тула и малыши, готовые пуститься в путь. Я заставляю Нессу и Тулу оставить промокшие вещи из библиотечного фургона.

– Идти через город с книгами женского клуба нельзя. Если нас остановят и найдут их, – объясняю я, – мы угодим за решетку за кражу.

Дьюи вскидывает сломанный фиолетовый зонтик на плечо, и они с Амосом увязываются за нами, хоть я и велела им катиться своей дорогой. Я веду маленький отряд через Талиайну обходными путями, а не напрямик по Железнодорожной улице в надежде, что мальчишки отстанут.

Дьюи начинает ныть еще до того, как мы одолели половину пути.

– Так идти безопаснее, – говорю я ему. – И лучше выбрось зонтик в кусты. Если заместитель шерифа вернулся, он будет искать, кто ограбил вчера библиотечный фургон. Женщины из клуба были очень сердиты, а с ними нельзя не считаться. – В конце я цитирую мистера Бразертона.

– У заместителя шерифа нет времени на каких‑то баб, – огрызается Дьюи. – Он ловит разбойников. Ты знаешь, что главарю той банды всего семнадцать? Его зовут Джулай Джойнер. Остальным – пятнадцать, четырнадцать, и двое шестнадцатилетних. Набивают карманы добычей и живут на широкую ногу. Всякий раз дурят законников.

Дьюи смеется, рассказывая о компании неуловимых сорванцов.

– Они крадут и обижают людей. – Я содрогаюсь при мысли об этом и надеюсь, что банда уже сбежала из этих мест и что миссис Грубе и малыш Бо спокойно добрались до дома. – Их повесят, когда поймают.

Дьюи пожимает плечами и какое‑то время идет молча, но потом снова подает голос.

– Я бы предложил взять в магазине мятных леденцов, пока мы в городе.

– Валяй, – отвечаю я.

Дьюи, похоже, и их собирается украсть.

– А мы идем дальше. Скоро начнется буря.

– Кто это сказал?

– Небо… и раскаты грома с юга. Она налетит очень скоро.

Даже дурак почует запах дождя, который доносит ветер. Похоже, Дьюи Маллинс дурак поболее многих.

Он прибавляет шаг, поравнявшись со мной, потом возвращается назад, постукивая сломанным зонтиком себе по коленям.

– Предлагаю проголосовать, как делают шахтеры. Кто хочет мятных леденцов, поднимите руку.

Вверх взлетает его лапа с грязными ногтями… и все. Больше никто его не поддерживает. Тула и малыши его не понимают, потому что Дьюи говорит слишком быстро, а Несса не осмеливается выступить против меня, к тому же она боится бури. Но поведение Амоса меня удивляет.

– Ты что? – Дьюи вперивается взглядом в Амоса. – Мы же голосуем по поводу мятных леденцов и того, кто главный в нашей банде.

– Нет никакой банды, – рявкаю я.

– Амос, скажи девчонкам, что я говорю о голосовании и мятных леденцах, – скалится Дьюи. – Скажи им на чокто.

Амос пожимает плечами.

– Нельзя сегодня голосовать. – Плотно сжав губы, он изучает небо. – Тучи надвигаются. Много туч.

– Ты что, дождика испугался? – Дьюи принимается голосить так, что женщина, кормящая кур возле сарая, оборачивается и начинает пристально смотреть на нас.

Дьюи разражается потоком брани, и у женщины отвисает челюсть.

– Девочка, у тебя все в порядке? – окликает она меня. – Эти голодранцы тебе досаждают?

– Нет, мэм. Большое спасибо!

Потянув повод Скиди, я обхожу Дьюи и велю ему замолчать.

– Да не боюсь я ее! – громко вещает он. – Я ей сейчас это прямо в глаза скажу.

– Пасть закрой! – шепчу я.

– Сначала проголосуем. Ты языкастая, у тебя лошадь, все такое. А если я просто отберу ее? Что ты будешь делать?

Он хватается за повод, Скиди встает на дыбы, вырывается из моих рук и принимается носиться по кругу. Дьюи болтается на веревке, словно стираное белье.

– Прекратите! Слышите?! Сейчас же! – вопит женщина, перекрикивая шум. – Ты, голодранец! Отстань от девочки и лошади! И беги отсюда, пока я тебя тяпкой не отделала, как Бог черепаху!

– Мы просто играем!

Я бросаюсь к поводу, но Скиди валит меня с ног, его задние копыта пролетают прямо надо мной. Прикрыв руками голову, я вижу, как мимо проносятся ноги Дьюи и фиолетовый зонтик. Пыль и камешки летят во все стороны.

Мне кажется, пони опять сбежит, но Дьюи висит на поводе, пока Скиди наконец не сдается и не останавливается, громко фыркая. Вскочив на ноги, Дьюи замахивается зонтиком, словно собирается ударить моего старичка, и малыш Кои заливается плачем посреди улицы.

Амос успевает к Дьюи раньше меня. Он выхватывает повод так резко, что веревка трещит.

– Нет смысла ссориться. Нельзя сегодня голосовать. Солнца не видно.

Я вдруг понимаю. Многие старые чокто не ведут дел, не собирают совет и не подписывают документы, если небо скрыто облаками. Они верят, что солнечный свет заставляет человека быть честным. Я не раз слышала, как мистер Локридж, Теско и люди на веранде большого дома насмехались над этим.

Лицо Дьюи становится багровее свеклы, и он трясет обожженными руками.

– Амос! Идиот! Если ты не со мной, значит, против меня и мы не друзья. Поступай как знаешь, мне плевать!

Швырнув зонтик на землю, он убегает в город, взметая пыль босыми пятками.

Амос стоит убитый горем, воздев ладони к небу.

– Солнца не видно, Дьюи! – кричит он.

– Мальчик! Руки прочь от лошади! – кричит женщина. – Джубал! Джубал! Неси ружье! Цветной пытается украсть лошадь прямо посреди улицы! Быстрее!

Амос отпускает повод так быстро, что я едва успеваю его подхватить.

Тула, Пинти и Кои пускаются наутек. За ними достаточно часто гнались, и они знают, что делать. Но Несса стоит как вкопанная. Я тяну ее за рукав платья и кричу: «Беги!»

Наконец она подбирает подол юбки и бросается прочь, а я тяну Скиди за собой, переводя его на размашистую рысь.

Напоследок оглядываюсь через плечо и вижу Амоса с поднятыми руками, словно он хочет задержать женщину и не дать ей погнаться за нами.

Происходящее напоминает мне скованную льдом реку – поверхность неколебима, все движение происходит на глубине. Я вижу, как Амос смотрит на меня, потом на женщину, потом мимо меня на Пинти и Нессу с развевающимися волосами, на Тулу, тяжело бегущую, прижимая к груди Кои. Вижу женщину, выходящую из ворот с тяпкой, и мальчика, бегущего к ней с ружьем выше его собственного роста. Вижу, как ветер колышет ее платье, а Амос бросается в сторону, наконец решив пуститься наутек.

Спотыкаюсь и принимаюсь смотреть себе под ноги.

Слышу выстрел.