Множество тяжелых обязанностей лежит на их плечах. Если нужно проложить тропу, говорят «пошлите рейнджера». Если животное увязло в снегу, вытаскивать его посылают рейнджера. Если в гостиницу забрался медведь, если пожар угрожает лесу, если кого‑то необходимо спасти, ответ один – «пошлите рейнджера».

– Полагаю, расследование близится к концу, – замечает Кертис.

Мы сидим рядом, свесив ноги с крыльца, и смотрим, как солнце садится над горными пиками, раскрашивая все вокруг в голубые и бледно-лиловые тона. Чарли со стайкой щенков носится по двору, полный решимости взять от этого дня все.

– Если личность не установят, он так и останется неопознанным трупом, недооценившим опасность воды. Если сунулся в парк не для того, чтобы отдыхать, а ради наркоторговли, браконьерства, грабежа частных домов, оставшихся на территории, его приятели едва ли объявятся.

– Верно.

Мне до сих пор не удалось найти информацию о пропавшем бывшем заключенном с ногой сорок восьмого размера. Медицинская экспертиза перегружена работой. Смерть, скорее всего, наступила вследствие несчастного случая. Догадки, которые я слышу, заехав в управление после похода с Чарли, коллеги высказывают неохотно и вполголоса. Случайная смерть в парке нагоняет на потенциальных его посетителей страх, а насильственная – ужас. Поэтому главные слова на данный момент: «предположительно несчастный случай».

Кертис крутит пальцами травинку и задумчиво смотрит на нее.

– Лучше, конечно, если бы его опознали. Где‑нибудь, наверное, живут его родственники, их стоило бы оповестить.

Так рассуждать может только порядочный человек.

– Надеюсь, нам повезет, но, честно говоря, меня больше занимает судьба Брейдена Лейси. Думаю о нем еще больше с тех пор, как мы нашли тело. Вдруг они с этим утопленником были вместе? Или, напротив, случайно встретились и подрались? Или Брейден стал жертвой тех же погодных условий, что и наш неизвестный? Удалось выяснить что‑нибудь еще про парня?

– Не особо, извини. – Невольное напряжение мышц на лице Кертиса выдает его эмоциональный настрой. – Школьные друзья знали, что у Брейдена появилась девушка, только парень ею так увлекся, что совсем забросил приятелей. Говорят, ее фамилия не то Уокер, не то Уолтерс, не то Уотсон – что‑то в таком роде. А вообще о Брейдене ни слуху ни духу с тех пор, как он перебрался сюда и стал работать на Паркера.

– Тупик… в очередной раз.

Наклонившись вперед, я опускаю руки между коленей, растягивая мышцы спины, напряженные после долгого дневного похода. Чарли резвится в щенячьем раю – буквально катается по свежескошенной траве, облепленный дюжиной черно-белых бандитов.

– Ма-а-а-ам! – смеется он, когда один из щенков пытается убежать с кепкой юного рейнджера в зубах. – Помоги!

– Справляйся сам, приятель.

Выбившиеся пряди трепещут на ветру, касаясь моей щеки, и отливают красным в лучах предвечернего солнца. Я так привыкла убирать волосы на время работы, что невольно вздрагиваю от прикосновения. Убрав прядь за ухо, снова оборачиваюсь к Кертису:

– Никто в Антлерсе не знает, был ли Брейден подавлен, растерян, возбужден? Мог ли ввязаться во что‑нибудь, что ему не по силам? Например, попытаться заработать по-быстрому?

– Ничего такого. Я только получил еще больше противоречивой информации о детях и о Сороке Блэквелл, – качает головой Кертис, почесывая уши Бонни, улегшейся рядом. – Все изменилось в последние несколько месяцев. Сорока почти перестала выходить из дома и отвечать на телефонные звонки, речь у нее стала спутанной. Принялась закрывать ворота, чтобы никто не заехал в гости. Инсульт, инфаркт, депрессия, грипп, какая‑то деменция или паранойя – каждый говорит свое. Кое-кто утверждает, что она уехала в дом сестры в Талсе и там умерла. Похорон не было, потому что Сорока никогда их не хотела – просила просто развеять прах в Уайндинг-Стейр. Но свидетельство о смерти миссис Блэквелл не выдавалось. Я проверил. Да и ты наверняка тоже. – Почесав подбородок, он проводит большим пальцем по нижней губе, и я ловлю себя на том, что не могу оторвать взгляд.

– Может, Сидни и права. Сороку положили в больницу или дом престарелых в Талсе… в «Городе веры». Кажется, так называла его Сидни… У меня такое чувство, что твердит она это для самоуспокоения, но я завтра уточню, когда буду на рабочем месте.

Кертис отвечает скептическим взглядом.

– «Город веры» обанкротился год назад. Об этом во всех новостях писали.

– Что? Сидни просила меня поехать туда и поговорить с ее бабушкой. Умоляла! – Я сжимаю коленями сложенные руки. – Что‑то здесь совсем не сходится.

Кертис мрачно кивает, соглашаясь со мной.

– Сорока Блэквелл не бросила бы ребят, дом и землю, устроила бы все сама, а не полагалась на Элтона Паркера. При обычных обстоятельствах. У Паркера хватает денег, чтобы помочь, но он днюет и ночует на работе, живет на собственном складе. Жена развелась с ним много лет назад. Любящая бабушка не оставила бы внуков в такой ситуации, если только ей не приходилось уезжать в большой спешке.

– Или она утратила ясность мысли. Собиралась в больницу, но запуталась? Заблудилась? Вылетела с дороги в глухом месте? Она еще к кому‑нибудь могла обратиться? Скажем, к матери детей?

– К Джейд? – Кертис смотрит так, словно у меня вдруг отросла вторая голова. – Они много лет не разговаривают. Последнее, что я слышал, Джейд жила где‑то на западе. Лас-Вегас… Рино… Где‑то там.

Я мысленно пролистываю разговор в доме Мирны Уомблс.

– Сидни упомянула, что ее мама не хотела, чтобы девушка Брейдена приезжала, дескать, и так на ранчо полно дел с дамбой на пруду и ремонтом сеновала. Получается, Джейд была где‑то рядом достаточно долго, чтобы быть в курсе последних событий.

– Если так, то это все меняет. – Голос Кертиса звучит зловеще; я невольно смотрю в его глаза и вижу в них мрачное выражение, не предвещающее ничего хорошего. – Джейд не приехала бы, если бы не нуждалась отчаянно в деньгах, крыше над головой или тайнике.

– Тайнике?

– Ну да. Но Сорока Блэквелл – та еще птица. Не любит, когда кто‑нибудь создает проблемы. Помню, однажды, лет десять назад, она заметила на одном из пастбищ компанию сволочей на фургоне для перевозки скота и паре внедорожников, которые пытались увезти ее коров. Ей было уже за восемьдесят. Когда ребята шерифа прибыли на место, старая миссис Блэквелл ползала по-пластунски в высокой траве с винтовкой за спиной. Несколько лет спустя, когда конгрессмен Уоткинс проводил общественные слушания по поводу учреждения национального парка в Уайндинг-Стейр, адвокаты и большие шишки из лесопильных компаний устроили агиткампанию, заявляя, что это уничтожит исконный лесопильный бизнес и повредит местной экономике. Но пришла миссис Блэквелл с фактами, цифрами и фотографиями федеральных лесов, которые корпорации вырубали подчистую, да еще и выводили прибыль из штата, и дала им понять: лучше выслушать ее сейчас, не то она пойдет на телевидение. Сорока Блэквелл очень выигрышно смотрелась на фоне корпоративного юриста в костюме-тройке. Вот такая она. И если поймала Джейд… на своей земле… Вдруг та пыталась стащить что‑нибудь на продажу? Или какой‑нибудь ее бывший парень или приятель-наркоман начал воду мутить? Тут ничего нельзя сказать наверняка, но дело могло принять дурной оборот.

Мои мысли начинают путаться.

– А потом Сидни говорят, что ее бабушка уехала посреди ночи из-за медицинских проблем? И что она в Талсе на лечении в больнице, куда никому не удается дозвониться.

– Если что‑то случилось в доме Сороки Блэквелл, это объясняет противоречивые версии и отсутствие достоверной информации. – Следует долгий выдох, и плечи Кертиса опускаются. – В этом куда больше смысла, чем во всем, что мы до сих пор слышали, но вероятность, что растерянная пожилая женщина уехала посреди ночи или что лечится в больнице, не нулевая, только Сидни ошибается в подробностях. Неплохо бы выяснить, кто на самом деле сказал девочке, что бабушка в «Городе веры»: Брейден или Джейд?

– Я еще раз поговорю с Сидни.

– Думаю, с тобой она скорее будет откровенна. Явная поклонница рейнджера Валери.

– Ага. Их здесь немало, – шучу я.

В ответ я удостаиваюсь добродушной ухмылки. Раньше и не замечала, что у Кертиса ямочки на щеках.

– Работа такая, – равнодушно добавляю я: не хочу, чтобы он посчитал, будто мне нужен защитник. Я и сама способна о себе позаботиться. – Или привыкаешь к этому, или вылетаешь.

– Ты, похоже, вылетать не собираешься.

В этом замечании слышится нотка понимания, и следующие несколько минут мы разгоняем напряжение болтовней о работе. Кертиса особенно интересует жизнь в глуши Йосемитского парка. Я собираюсь поделиться с ним парой забавных случаев и, хотя понимаю, что в них участвовал Джоэл и повествование заканчивается его гибелью при неудачной спасательной операции, все равно рассказываю. Сама не знаю зачем.

Кроме семьи, все мои отношения после гибели Джоэла были поверхностными, особенно на работе. Делясь с Кертисом горькой правдой, теми чувствами, которые не назовешь прекрасными, я чувствую себя так, словно открываю крышку скороварки, которую забыла на плите. И все же здесь, в окружении гор на закате дня, это кажется возможным и даже, наверное, очищающим. Кертис, спокойный слушатель, время от времени кивает и вставляет пару слов. Не раздает советы, а сочувствует.

– Да. Это просто случилось. Понимаешь? – тяжело вздыхаю я, закончив рассказ. – Кто знает почему. Жаль, что не сложилось иначе. Я жалею, что Чарли не успел узнать его получше, не сохранил его облик в памяти.

– Рассказы порой превращаются в воспоминания. Нужно просто повторять их достаточно часто. – Кертис смотрит вдаль, и в его глазах отражается панорама крошечных деревьев и неба. – У меня был брат на двенадцать лет старше. Погиб в автокатастрофе раньше, чем я начал соображать. Остался для меня этаким пустым пятном. Но в большой семье о нем то и дело вспоминали, рассказывали все новые истории, и я в каком‑то смысле узнал его. Дай все это Чарли. У тебя хорошо получается рассказывать о его отце. Я чувствую себя так, будто только что побывал в Йосемитском парке. – Темные волосы отбрасывают тень на лоб Кертиса. Повернувшись ко мне, он улыбается. – И я более чем уверен, что и вполовину не настолько крут, чтобы работать рейнджером в глуши.

Кто бы мог подумать, но мы смеемся вместе. Этот момент – словно предвестник свежего ветра в душный летний день. Он предвещает жизнь.

С этим чувством мы начинаем готовиться к отъезду, и я отделяю щенков от Чарли одного за другим, а Кертис втихаря подкладывает их, так что мы успеваем попрощаться с каждым песиком как минимум дважды, пока я не замечаю эту уловку. Потом Кертис грозится засунуть щенка в рюкзак Чарли и с этого момента становится для мальчика настоящим героем. Бонни следует за нами до самой калитки и едва не залезает на сиденье вместе с Чарли. Сын и собака вместе смотрятся так мило, что я едва не сдаюсь, но вовремя прихожу в себя, и мы уезжаем без домашних питомцев. Но зато у нас появились друзья.

Спокойствие от этого нового чувства согревает меня до тех пор, пока я не завожу Чарли к Эдвину, чтобы тот присмотрел за мальчиком, после чего надеваю форменную ветровку СНП и бейсболку и еду несколько кварталов к дому Мирны Уомблс.

Ступив на дорожку, я готовлюсь к очередной холодной встрече, но Мирна открывает дверь с самодовольной ухмылкой. Она с огромным удовольствием сообщает мне, что если я хочу поговорить с Сидни, то должна связаться с Элтоном Паркером. Он приехал и забрал девочку несколько часов назад.

В моей голове включается сигнал тревоги, и я бросаю взгляд на потрепанные шторы в окне.

– Ее там нет, если вы на это намекаете, – щурится Мирна. – Обыскивать будете или поверите мне на слово? Паркер прикатил прямо во время прогулки. Сказал, что теперь будет опекуном детей. Приготовил для них комнаты и все такое.

– Для них? То есть для Сидни и Брейдена? Обоих? Брейден вернулся?

– Наверное. Других братьев у девочки нет. Во всяком случае, я их не знаю. Но, учитывая нрав их матери, утверждать не рискну. – Она довольно потирает ладони. – Сбыла ее с рук, в общем. Паркер с ней проблем не оберется.

У меня похолодело в животе.

– Не знаете, где их искать?

– Паркер живет в квартире за своим предприятием. Вы сразу увидите. Там большая вывеска.

– Да, я там бывала. – Не могу представить себе маленькую девочку, живущую за забором из проволочной сетки среди скопления металлических зданий и пустырей, заваленных телефонными столбами, пустыми железными бочками и старым оборудованием, пропахших смазкой, креозотом и промышленными химикатами. – Детей там и искать?

– Угу. Именно там. – Взявшись за дверную ручку, Мирна звучно поворачивает ее, и шум внутри дома затихает; усмехнувшись тому, как сработала ее уловка, она продолжает: – Но на складе вы Паркера не найдете. На выходные он всегда отправляется в охотничий домик. Думаю, и детей возьмет с собой.

– Охотничий домик? – Ситуация становится все тревожнее с каждым новым кусочком информации. – А где он находится?

– Ну, этого я сказать не могу. Семья Паркера обзавелась землей давным-давно. Тысяча акров, а то и больше. Но он с детьми вернется в понедельник. Наверное, и свежую дичь привезет, – широко улыбается Мирна. – А до тех пор они где‑то глубоко в темном лесу. В общем, доброй ночи. – Она проскальзывает в дверь и закрывается на замок.

Я еду назад, напряженная настолько, что оказываюсь у автоприцепа Эдвина раньше, чем успеваю осознать, что так и не перевела дыхание. Перед прицепом проходит импровизированное соревнование со светящимся в темноте шариком, и Чарли уговаривает меня остаться и присоединиться к ним, но мои мысли крутятся вокруг Сидни, Брейдена и лесного охотничьего домика Элтона Паркера.

С трудом вспомнив, что нужно поблагодарить Эдвина и его жену, я торопливо сажаю Чарли в машину.

– Ты раскрыла дело? – спрашивает он на пути домой.

– Какое дело?

– О девочке и ее брате и их бабушке в больнице, которая закрыта. И о том, что они могли подраться или что‑то в этом роде.

Я растерянно смотрю на сына: понятия не имела, сколько он успел услышать, пока играл со щенками.

– Чарли! Тебя не должны интересовать взрослые рабочие разговоры.

– Но я все слышал. Глаза можно закрыть, – что он и показывает, плотно сжав веки. – Но на ушах у меня век нет. Уши не закрываются. Понимаешь, мам?

– Твои‑то уж точно.

Потом я предупреждаю Чарли, что пересказывать что‑нибудь из услышанного ни воспитателям, ни детям в саду нельзя.

– Ладно, – милостиво соглашается он и, пока мы едем по тихим улицам домой в «Лост пайнс», занимается сортировкой монеток из мешочка для сбора мусора.

– Новые дети! – замечает Чарли, указывая на семью, разгружающую минивэн во дворике возле дома. – Я могу подойти поздороваться?

– Хорошо, но только быстро. Нам нужно помыться и поужинать, а потом ложимся спать.

Сын, полный решимости сыграть роль неофициального приветственного комитета «Лост пайнс», выскакивает из машины, едва мы останавливаемся. Наблюдая за ним краем глаза, я разгружаю походное снаряжение и отношу остатки обеда в мусорный бак.

Вид папы-туриста, направляющегося в мою сторону вместе с семенящим рядом Чарли, застает меня врасплох. Судя по всему, мужчина или из военных, или из полиции, и выглядит он явно напряженным.

– Вы знаете, что у него при себе было это? – На мозолистой ладони туриста лежит одно из сокровищ Чарли, извлеченное из пакета с мусором – металлическая трубка от сломанного фонарика или рации.

– В походе подобрал сегодня. Он всегда носит пару пакетов для мусора и находок. Мы считаем это добровольной работой по очистке федеральных земель от мусора.

Мужчину это не успокаивает.

– Мэм, – он все еще тяжело дышит после разгрузки сумок-холодильников и чемоданов. – До отставки я служил в саперных частях. Эта штука, которую принес ваш сын… это капсюль-детонатор.

– Что?! – Я хватаю Чарли и подталкиваю его к нашему домику.

– Пустой, разряженный, – заверяет меня мужчина. – Но это все равно не игрушка.

Теперь я понимаю, почему он стоит тяжело дыша и выпучив глаза. Он только что мысленно побывал на грани смерти, как и я прямо сейчас. Капсюль-детонатор, если не разряжен, обычно наполнен взрывчаткой, необходимой для подрыва бомбы.

– Я не зна-а-ал! – вопит Чарли, отодвигаясь. – Мне никто не сказал!

– Чарли, где ты это нашел?

Сын обучен не трогать шприцы, иглы, бритвенные лезвия и другие острые предметы, все, что похоже на лекарства или принадлежности для употребления наркотиков. Он умеет замечать ненадежные камни, скользкий мох, змей, ядовитых пауков, скорпионов, пчелиные ульи, медвежий помет. Но детонаторы? Мысли пускаются галопом. «Людей и подобные вещи должно разделять расстояние не меньше чем с пушечный выстрел! Как эта дрянь здесь оказалась?»

Я присаживаюсь на корточки и заглядываю Чарли в глаза.

– А еще такие штуки ты видел?

Он качает головой, хлюпая носом.

– Нет… Я искал части вокруг, чтобы собрать все вместе. Мне хотелось все починить, но я думал, это что‑то хорошее, мам.

Я заново прокручиваю в голове наш поход. Заводь, где мы обедали? Парковка? Она засыпана свежим гравием. Может, эту штуку случайно завезли из карьера вместе с материалом для отсыпки дороги?

Я решаю попрощаться с соседями и расспросить Чарли дома. Беру его за плечи.

– Можешь мне сказать. Я ругаться не буду. Где именно ты это нашел? – снова спрашиваю я.

– У оползня, – наконец сообщает он.

– Уверен? – Сын кивает, я прижимаю его к себе и глубоко вздыхаю, потом отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. – Так, слушай, об этом тоже больше никому не надо рассказывать. Хорошо? И, как сказал этот человек, если ты еще когда‑нибудь увидишь предмет, в назначении которого не уверен, сначала спроси у взрослого.

– Да, конечно, – Чарли прижимается ко мне, опустив руки. – Уф… Хорошо, что все закончилось.

А вот и нет.

Оползень случился не сам по себе. Кто‑то подорвал склон горы. Вопрос: зачем?

Я спешно мою Чарли, кормлю его ужином и укладываю спать. Сын отключается еще до того, как я успеваю, быстро приняв душ, натянуть спортивные штаны и майку, заварить в чашке чай и взяться за блокнот. Торопливо записываю слова, вырываю страницы и превращаю кофейный столик в импровизированную криминальную доску.

Кости в пещере. Оползень. Исчезновение Брейдена Лейси? Неопознанный труп.

Я кого‑то слышала в районе оползня.

Исчезновение Сороки Блэквелл?

Элтон Паркер.

«Город веры».

Джейд?

Убийство? Сокрытие улик?

Сидни…

Откинувшись на спинку дивана, я, прикусив губу, изучаю возможности, перекладывая листки на столе. Наконец убираю из общей картины «Сороку Блэквелл», «убийство» и «сокрытие улик», кладу бумажку с надписью «Брейден Лейси» на самый верх, отбрасываю мокрые волосы на спинку дивана, кладу на нее голову и снова изучаю оставшиеся бумажки.

Для начала, что, если пещера – это не только кости? Археологические находки? Погребальные предметы коренных народов? Предположим, дальнобойщики, которые якобы нашли это место, сбежали, наткнувшись на человеческие останки. И, как сообщил аноним, действительно болтали об этом в баре. Кто, кроме анонима, их услышал? Кто‑то, знающий горы достаточно хорошо, чтобы отправиться на охоту за сокровищами? Кто‑то, готовый, отыскав один клад, взорвать склон горы в поисках другого?

А что, если… этим человеком был… Брейден Лейси…

Кое‑какие познания в военном деле или интерес к ним…

Доступ к складу «Паркер констракшен»…

Взрывчатка?

Знает местность…

Нуждается в деньгах…

Сидни говорила… брат собирается… собирается добыть клад…

Ограбил… могилу…

Глаза закрываются, и сон увлекает меня в темноту. Я оказываюсь на высокогорном лугу. Рядом бежит ручей, и его прозрачные воды журчат мелодично и умиротворенно. На берегу три маленьких девочки сидят кружком, держатся за руки и смеются. Они поют озорную детскую песенку.

Вспышка, взрыв, земля содрогается. Девочки лежат в обнимку на ковре из листьев под древним дубом. Я пытаюсь подбежать к ним, но отяжелевшие ноги не слушаются.

Добраться до дерева неимоверно трудно. Я ползу по траве на четвереньках. В горах разносится гром в тот самый момент, когда я дотягиваюсь до старшей из девочек и переворачиваю ее, чтобы проверить пульс. У нее лицо Сидни. Я вздрагиваю и неожиданно выпрямляюсь.

Луг исчезает. Гром превращается в отчаянный стук. Кто‑то колотит в двери домика.

Выхватив из сумки баллончик со спреем для отпугивания медведей, я иду через комнату, бормоча: «Ладно, ладно, иду».

Сон и реальность переплетаются в тот миг, когда я поворачиваю замок и чуть приоткрываю дверь.

– Сидни?!

Девочка хватает меня за руку.

– Помогите мне, – умоляет она, хватая ртом воздух.