Меж каждой парой сосен кроется дверь, ведущая в новую жизнь.

Звук выбрасывает меня из постели, словно взрыв бомбы. Я вскакиваю и, пошатываясь, озираюсь, пытаясь сообразить, где нахожусь.

Еще секунду назад я ставила палатку у заводи в Йосемитском парке. Со мной был Джоэл, и мы ушли в поход, как обычно на выходных, когда были молоды, не обременены заботами и безумно любили друг друга. Все казалось таким реальным…

Внезапно я оказываюсь в крошечном домике, а рядом истошно голосит допотопный дисковый телефон. Спотыкаясь, бреду к нему и поднимаю трубку. Спросонья выпаливаю:

– Джоэл?

– А?

– Что… я…

– Это Кертис. Кертис… э… Энхоу. Прошу прощения. Я, кажется, рановато позвонил?

Сон как рукой сняло.

– Нет-нет. Все в порядке. Уже встала.

Я хватаю со стола оставшуюся с вечера воду, которую Чарли пил перед сном, и делаю глоток, пока Кертис хихикает в трубку не то от удивления, не то от растерянности.

– Пытался застать вас, пока вы не уехали на работу, – осторожно добавляет он.

Я в панике смотрю на настенные часы. Весла маленького каноэ показывают строго вверх и вниз – шесть часов утра! Сердце начинает колотиться, но тут включается мозг.

– У меня выходной, – отвечаю я.

Следует гробовое молчание.

– О… черт… простите, – наконец произносит он. – В сообщении, которое вы оставили, ничего не говорилось о выходном.

– Все в порядке. Я уже проснулась. – Делаю еще глоток, взболтав воду в стакане. – Просто еще не дела… не варила кофе.

Свободной рукой я хлопаю себя по щекам – «да проснись же!».

– Что ж, прекрасно понимаю. Утро не начинается, пока не выпьешь кофе.

Он снова смеется. Смех его звучит мило, непосредственно, по-дружески и расслабленно, словно Кертис не спешит начинать день. Всему свое время, и все нужно принимать как есть.

«Все получится само собой, если не мешать», как говорил Джоэл. На мгновение дремлющий мозг переплетает эти слова с тихим смехом на другом конце провода. Меня наполняет сонное и знакомое тепло, словно я сейчас обернусь и увижу Джоэла рядом на кухне в обычных мешковатых спортивках и футболке с воротом, оттянутым из-за вечной привычки вешать на него солнечные очки, ручки, ключи и прочие любимые мелочи Джоэла.

Я встряхиваю головой, чтобы кровь прилила к мозгу. Джоэл исчезает. Сладостное тепло сменяется сырым туманом летнего утра в Оклахоме.

– Значит, вы получили мое сообщение.

– Бонни передала его, когда я вернулся. Она хороший секретарь. Хотя уход за щенками и сказывается на работе.

– Значит, у вашей хвостатой мамаши теперь есть имя? Бонни… Мне нравится. Поблагодарите ее от меня. Простите, что решила поиграть в шпионов. – Я краснею, чувствуя себя глупо из-за того, что оставила записку в банке с сухим кормом рядом с собачьими мисками, но вчера, подъехав, увидела выходящим из дома не Кертиса, а, видимо, его соседа, другого индейского полицейского, и ничего лучше не придумала. – Ваш сосед, кажется, спешил. Не хотела его задерживать, поэтому сказала, что привезла Чарли посмотреть на щенков.

– Правильно сделали. Он, наверное, опаздывал. Это мой кузен.

– Сколько у вас вообще родственников?!

Снова теплый хрипловатый смешок.

– У бабушки было одиннадцать братьев и сестер, так что нас много. В любом случае привозите паренька в любое время. Щенкам не помешает немного пообщаться с людьми, а дома часто никого не бывает.

– Дай я ему волю, Чарли бы остался у вас во дворе на всю ночь.

– Мальчики и щенки. Понимаете? Идеальное сочетание. Вы никого к себе на забрали? Когда я вернулся, было уже слишком темно, чтобы пересчитывать собачат. Да и к тому времени они уже лежали одной большой кучей.

Хоть я и попыталась стряхнуть с себя утренний прилив эмоций, стараясь думать о деле, меня снова охватывает теплое чувство, щекочущее кожу, словно я только что вошла в дом с мороза и стою у огня. Представляю себе пузатенькие пушистые комочки, сбившиеся в кучу. Это так мило.

– Нет, щенков у нас нет… Если только Чарли не спрятал кого‑нибудь в кармане.

– Лучше проверить.

– Сын еще спит. Это удивительно, потому что я обещала сегодня сходить с ним в поход. Обычно это значит, что он готов пуститься в путь, едва открыв глаза.

– А вдруг он свернулся калачиком вместе с новым четвероногим членом семьи?

– Вот теперь вы меня напугали. Сейчас проверю… – Я растягиваю телефонный провод достаточно, чтобы дотянуться до двери Чарли и окинуть взглядом лабиринт коек, расставленных по комнате, словно блоки в гигантском тетрисе; каждую ночь Чарли меняет кровати. – Нет. Щенков нет. Парень просто в отключке. У него вчера был долгий день. Я работала сверхурочно, составляя отчеты по нашему неопознанному. Потом заехала на несколько минут поговорить с Сидни Поттер. Мне очень нужно убедиться, что мы не имеем дело с семнадцатилетним парнем, погребенным где‑то под кучей мусора после наводнения. Или парой ребят, если уж на то пошло.

– Парой?

Я тихо закрываю дверь комнаты Чарли поплотнее.

– Сидни говорит, что Брейден носил ключи на шнурке и высокие кроссовки, но их цвет не совпадает с тем, что мы нашли. Еще она утверждает, что он надел бы в поход ботинки. Мне хотелось показать ей шнурок и кроссовку, чтобы убедиться, но, боюсь, тогда она догадается, в чем дело. Бедная девочка и так сильно страдает. Она упомянула, что у ее брата была девушка, не местная, с которой он познакомился в лагере на курсах будущих офицеров резерва. Рэйчел или как‑то так. Похоже, они были без ума друг от друга. Брейден хотел, чтобы девушка приехала в гости, но возникли какие‑то семейные препятствия с обеих сторон. Вот я и подумала: а не могла ли подружка приехать сюда, пойти вместе с ним в поход куда‑нибудь в бассейн Холсон-Крик, а потом… наводнение?

Я отхожу подальше от комнаты Чарли, прижимаю телефон к стене кухни.

– Хотелось исключить все, что можно. Вот и решила спросить, не упоминал ли кто‑то о его подруге при вас. Не называл фамилию? Она сейчас учится в колледже в Оклахома-Сити. Я могу с кем‑нибудь поговорить в школе Брейдена в Антлерсе? С учителем? Со школьным психологом? С близкими друзьями? Если разыщу подружку, узнаю, на месте ли она сейчас и не потеряла ли связь с Брейденом. Это был бы дурной знак.

– Мне нужно сделать пару звонков, связаться со знакомыми из школы…

Из трубки доносится стук тарелок, что‑то звенит. Голос Кертиса звучит приглушенно. Мне кажется, что он стоит, прижав трубку к уху плечом.

Открыв дверцу допотопного холодильника, я достаю пакетик с беконом и бросаю его на стол.

– Если удастся выяснить хоть что‑нибудь, буду очень благодарна. Сидни еще упоминала домработницу, Шарлу Уотсон, но сказала, что она уехала после весенних каникул, поэтому сомневаюсь, что у нее есть свежая информация. Не хотелось бы загружать этим весь ваш день. Судя по всему, вы очень заняты.

– Не, я завтрак готовлю. Ночь была долгая. Возникли кое‑какие проблемы на работе.

Это объясняет ранний звонок. Кертис провел на ногах всю ночь и готовится немного поспать.

– Дело не настолько срочное. Чарли не терпится увидеть место, где оползень засыпал одну из экскурсионных троп. Я думала пойти кружным путем и занять его на весь день.

– Не забудьте сказать мальчику, чтобы высматривал деревья Дьюи, – Кертис еле сдерживает зевок. – Вы ведь знаете, что это такое? Я не одобряю резьбу по деревьям, но это что‑то вроде поиска пасхальных яиц, только больших. Дети это обожают.

– Рой упоминал о них.

Я наливаю себе кофе, и меня охватывает удивительно теплое чувство. Рой, Кертис… Здесь мало кому есть дело до того, как Чарли приспособится к новой жизни, будет ли ему весело и узнает ли он сокровенные тайны этих гор.

– Спасибо за напоминание. Я пока их не видела, но у Чарли острый глаз, и он с радостью примет вызов.

– Их можно найти только на старых деревьях, то есть в местах, где слишком трудно рубить лес, – говорит Кертис. – Я видел их пару раз и от старожилов слышал много разных версий. Дьюи то ли размечал участки для лесопильных компаний, то ли служил в легкоконной полиции чокто во времена старых племен, то ли разбойничал здесь и припрятал клад, то ли был конокрадом и отмечал источники, у которых поил краденый скот. Выбирайте, что вам больше нравится.

Я осторожно дую на кофе, делаю глоток и чувствую, как мои надежды на этот день растут.

– Кажется, Рой говорил, будто Дьюи был бутлегером, который гнал в горах виски. Но я предложу Чарли все варианты. Он обожает загадки.

Ответом мне служит одобрительный смех.

– Заезжайте ко мне по пути домой, – предлагает Кертис. – Я расскажу все, что узнаю о Сидни и Брейдене. Чарли пообщается со щенками. Этим баламутам не помешает немного покоя.

– Покоя? Вы же видели Чарли? – шучу я в невольной попытке развеять ощущение близости от приглашения заехать; мне это нравится, хоть и вызывает смутное чувство вины. Или выбивает из равновесия… Или что‑то еще. – Да он сам как щенок!

– Мы в самом деле возьмем щенка?

Чарли обладает поразительной способностью вступать в разговор в самый неподходящий момент. Обернувшись, я вижу, что он стоит в дверях спальни в одних трусах и чешет тощий зад.

– Нет, мы не возьмем щенка.

– Выбирай любого! – Кертис орет в трубку так, что я едва не глохну.

– Что он сказал? – интересуется Чарли. – Это ведь тот человек со щенками?

Последние три слова он произносит с придыханием, словно имя супергероя или звезды спорта. Бэтмена или Майкла Джордана.

– Мистер Энхоу, – поправляю его я, ставя сковородку на плиту и включая конфорку. – И да, это он. Но мы не возьмем щенка.

Чарли пристально смотрит на меня, скрестив руки на груди и притоптывая одной ногой. В суде он был бы окружным прокурором, который чувствует, что свидетеля можно дожать.

– Одевайся, ладно? Мы ведь сегодня идем в поход. Ты помнишь?

Уловка срабатывает, и Чарли бросается собирать бинокль, складную удочку, фляжку, фотоаппарат, лупу, пакеты для мусора и все, что ему взбредет в голову.

– Ловко придумано, – подкалывает меня Кертис.

– Мать знает, что делать. – Эти слова напоминают мне самой о том, что я – мать, а не свободная от забот юная девушка.

Наверное, Кертис воспринимает это именно так, потому что его ответ звучит совершенно по-деловому.

– Сидни ничего не сказала, где может быть ее бабушка?

– Трудно сказать. В прошлый раз она говорила так, будто они с Брейденом остались одни. На этот раз упоминала о какой‑то клинике. Джоуни из кафе говорила мне, что слышала, будто Сорока Блэквелл умерла, потом до нее дошли слухи, что нет, но у нее серьезные проблемы со здоровьем. Мир полон слухов. Думаю, Брейден что‑то знает, но не решается рассказать Сидни.

Бекон на старой сковороде начинает подгорать, разбрасывая брызги жира, словно фейерверк на День независимости.

– О черт!.. Простите… У меня тут бекон. – Сняв грозящую вспыхнуть сковороду с горелки, я разгоняю прихваткой поднимающийся над ней дым. – Завтрак немного своевольничает.

– Кажется, мне не стоит вас отвлекать. – Еще один сдавленный зевок. – Но на обратном пути после похода заезжайте ко мне. Поделюсь информацией.

Мы заканчиваем разговор в тот момент, когда Чарли выходит из спальни. По-прежнему в одних трусах, но с рюкзаком за спиной.

– Мам! Что ты наделала? – Закашлявшись в дыму, он подбегает к входной двери, распахивает ее и выбегает на крыльцо в исподнем, чтобы соседи полюбовались этим зрелищем. – Эй, мам! Я вижу возле мусорного бака черного медведя… Наверное, это Зорра!

Материнский испуг заставляет меня в мгновение ока оказаться у дверей и задвинуть Чарли за спину; после этого я смотрю на непрошеного гостя. Он и впрямь черный, довольно крупный, и в предрассветных сумерках под пологом сосен и дубов его можно принять за молодого барибала.

Только это пес. Здоровенный, лохматый, короткохвостый. Я видела его накануне с парой ребят из шестого домика.

– Извини, приятель. Туристы собаку привезли. Но молодец, что заметил.

Чарли расстроен, но нам предстоит поход и целый день вдвоем. Это помогает без затруднений подготовиться и выехать к началу тропы. Попутно я рассказываю Чарли о деревьях Дьюи и о том, что мы выезжаем пораньше, чтобы успеть пройти несколько миль пешком до полуденной жары. Мы встанем на привал возле ручья, потом поднимемся по лесной лошадиной тропе на хребет и спустимся с другой стороны, где выйдем к петле, отрезанной недавним оползнем.

Мы пускаемся в путь, и Чарли переходит в режим повышенной болтливости. Он снует вперед-назад по тропе, задает вопросы, комментирует увиденное и размышляет о том, не выйдет ли к нам Зорра во время привала. Через пару миль я говорю ему:

– Эй, приятель! Я наметила на сегодня долгую прогулку. Тебе нужно лучше рассчитывать силы, или придется сократить маршрут. Даже ограничиться только низинной частью.

Сын в ужасе оборачивается через плечо.

– Мам! Я просто радуюсь! – Подцепив большими пальцами лямки рюкзака, он картинно вдыхает туманный, наполненный ароматом сосен утренний воздух, потом выдыхает. – Но я спокоен. Видишь?

– Вижу.

Мы проходим ярдов двадцать, петляя в тени багряников, кизила, тополей и вязов, еще сохранивших идеальные весенние листья с бриллиантовыми капельками утренней росы.

– Мам, ты хотела сказать «потише»?

«Вроде того», – думаю я, но не произношу вслух. Со всеми этими церемониями открытия парка, наводнением и принесенным им мусором, оползнем, обследованием места обнаружения трупа, Сидни, Брейденом и Мирной Уомблс с ее страшными сказками работа превратилась в сущее безумие, и мне нужно… немного покоя. Разумеется, эта мысль сдобрена чувством вины и острым ощущением утраты, неполноты или уязвимости из-за того, что я теперь работающая мать-одиночка. Должна радоваться возможности провести время с сыном. Полностью отдаться ему. Обязана. Больше у него никого нет.

– Ты увидишь гораздо больше, если станешь поменьше шуметь. Помнишь, мы говорили об этом? В лесу надо «окунуться в лес». У японцев есть особое слово для этого. Интересно, полезно и хорошо для психики.

Я глубоко вдыхаю, ощущая целебную силу мира: журчания воды по камням, шелеста ветра в деревьях, сухих прошлогодних листьев, гонимых ветром вдоль скалистых гряд, игры теней от облаков на горных пиках, затейливого кружева крыльев стрекозы, – и отдаваясь ей. Громадному и крошечному. Перспективе. Ухватить взглядом даже самую ничтожную деталь – значит окунуться в великолепие, почувствовать единство самых незначительных и самых сложных вещей. Это ценное умение – способность оценить красоту. Отец пытался меня этому учить, только наши отношения были сложными, а понять, о чем идет речь, мне не удавалось, пока я не повстречала Джоэла с его спокойствием и полной открытостью к жизни.

Он научил бы нашего сына, но его нет. Это должна сделать я.

– Синрин-еку, – голос Чарли звучит тише, спокойнее и размереннее, почти с благоговением.

– Ты запомнил слово, – я улыбаюсь в худую спину и узкие плечи сына, глядя, как маленькие походные ботинки уверенно топают по тропе. – Молодец.

Напряжение уходит, сменяясь благодарностью. Трудно представить, что восемь лет назад я считала незапланированную беременность концом всему: планам, карьере, жизни. А она оказалась началом…

Мне повезло, что я могу путешествовать по миру с этой прекрасной и ни на кого не похожей юной душой. Тем, что осталось от Джоэла. От нас обоих. Правда, как часто бывает при воспитании мальчиков, мгновения веселья подобны капелькам нектара в цветах жимолости – сладкие, но недолговечные.

Не успеваем мы как следует окунуться в лес, как Чарли заводит монолог о листьях и транспирации (которую он называет «трансформацией») – процессе испарения растениями влаги с листьев в жаркую погоду для охлаждения. Спешит сообщить мне, что багряники не слишком хорошо с этим справляются, потому что у них листья покрыты восковым налетом. Сын узнал об этом из телепередачи о дикой природе.

– Да, но… – я умолкаю, пока мы обходим лужу на тропе. – Знаешь ли ты, что крошечные капли, которые падают на тебя с растения, если это не дождевая вода или обычная влага, могут вовсе и не быть продуктом транспирации? Мы называем такие капли медвяной падью.

– Медвяной падью? – Последние несколько ярдов сын проходит широко расставив ноги по обе стороны лужи.

– Это что‑то вроде сока растения.

Я уже со счета сбилась, сколько раз доводилось развлекать малоизвестным фактом детей на школьных экскурсиях и незадачливых гостей парка. Особенно весело бывает, когда сообщаешь об этом под тем самым деревом в нужное время года.

– А она вкусная?

– Не исключено, но не думаю, что ты действительно захочешь попробовать медвяную падь.

– Это почему?

– Потому что она появляется благодаря насекомым, питающимся древесным соком. Иногда они крошечные, вроде тлей, иногда – покрупнее, например цикады.

– Значит… они пьют сок, он вытекает из листьев и капает на людей?

– Не совсем. Помнишь, я ведь сказала, что насекомые питаются соком? Едят они очень и очень много. А когда кто‑нибудь много ест, он много переваривает, а потом…

Мальчишкам эта часть рассказа нравится. Она способна заставить целый класс начальной школы разразиться визгом, смешками и шепотками, в которых звучат слова, запрещенные учителями.

– Это же… это же… какашки? – разинув рот спрашивает Чарли. – Мам! Они какают на людей? – Глядя в кроны деревьев, он с отвращением осматривает ветки. – Это же плохо!

Его возмущение недолговечно, и мы продолжаем путь, смеясь и болтая. Наш утренний поход: чередующиеся периоды молчания, обмена мнениями и открытий.

На обед останавливаемся возле прозрачного ручья, в котором можно охладить ноги или поплавать, если ты Чарли, а потом идем дальше по пересеченной местности через хребет, чтобы своими глазами увидеть оползень. Ущерб оказался сильнее, чем я думала. Поле обломков плотное и большое.

– Почему это случилось? – интересуется Чарли, и я вынуждена признать, что не имею ни малейшего понятия.

– Природа иногда творит странные вещи. Мы всегда должны быть настороже, чтобы оставаться в безопасности.

Но на самом деле никто этого не ожидал.

– Наверное, так и есть.

Чарли принимается искать бутылочные крышки, обертки от жвачки, упаковки из-под пива, куски пластмассы и любые другие отходы, чтобы сложить их в свои пакеты для сбора мусора и сокровищ.

– Только слишком близко не подходи.

Это место заставляет меня нервничать. Мне не нравится то, чего я не могу объяснить. Глядя на результат разгула стихии, я размышляю над причиной произошедшего, пока не понимаю, что меня тревожит не то, что я вижу. Проблема в том, что я слышу.

Шаги. Человеческие. Район закрыт для посещения, и вокруг на несколько миль не должно быть ни единой души. Я кручу головой, пытаясь вслушаться сквозь шелест листьев и сосновых веток.

– Чарли, замри на минутку.

Звук шагов затихает, но я слышу вдали что‑то еще. Голос? Маленькая девочка… поет… или свистит… Или играет на флейте? Может, это радио? Или просто ветер свистит среди камней?

Звук настолько слабый, что непонятно, есть он на самом деле или нет. По рукам бегут мурашки. Я вспоминаю Мирну Уомблс, убитых девочек, человека-дьявола, ищущего разбросанные куски своего тела.

«Будьте осторожны в горах…»

– Эй! – кричу я. – Есть здесь кто‑нибудь?

Вслушиваюсь. Молчание.