Глядя на нее и слушая ее, было невозможно отделаться от мысли, что имеешь дело с ребенком, а потом вспоминаешь, пожалуй даже с удивлением, какую работу она проделала. Она выглядит как школьница, она говорит как идеалист, она, возможно, провидица.

Кейт Барнард – крошечная женщина. На полголовы ниже меня, да я и, пожалуй, потяжелее буду. Первая мысль, которая приходит мне в голову: «На вид она даже до женского платья еще не доросла. И все эти люди съехались, чтобы увидеть ее?»

Телега, увешанная флагами и полосатыми лентами, достойна самого Тедди Рузвельта. Площадь полна самых разных людей. Тут и лесорубы с шахтерами, и нефтяники с фермерами, и дельцы в нарядных костюмах, и женщины с детьми и младенцами. Миссис Грубе где‑то в этой кутерьме. Надеюсь, она хорошо держит малыша Бо, потому что толпа такая огромная, что и яблоку негде упасть. И народ стоит уже давно. Сначала выступал священник, потом – мэр, потом – бесконечно долго – конгрессмен штата.

Толпа начала кричать: «Кейт! Кейт! Кейт!» Я никогда прежде такого не слышала. Да и не услышала бы, если бы меня схватили за кражу репы. Когда священник увидел меня, стоявшую возле церкви с полным мешком корнеплодов, он воскликнул:

– Слава Богу! Женский клуб прислал кого‑то собрать репу!

– Да, сэр. Так и было, – ответила я, сунув трясущиеся руки в карманы платья.

Священник оглядел мешок.

– Этого должно хватить. Теперь поспеши, отнеси репу женщинам, которые готовят обед. И никаких шашней с мальчишками, юная леди! Скоро начнутся выступления, а обед должен быть готов к их окончанию. Приплачу тебе пять центов, если останешься и поможешь почистить и нарезать репу. А теперь беги!

Так я и сделала, пока он не начал задавать вопросы о недоеденной репе, валявшейся на земле. Да и получить пять центов мне очень хотелось.

Мне даже не приходило в голову, что, помогая женщинам из клуба готовить еду за длинным рядом дощатых столов, я окажусь там, откуда хорошо видно происходящее за полотнищем, натянутым, чтобы закрывать от публики людей, собирающихся подняться на сцену. Словно Дороти из «Волшебника из страны Оз», я наблюдала, как они поправляют галстуки, утирают пот со лба и сверяются с карманными часами, полагая, что их никто не видит. Конгрессмен отхлебнул из фляжки и передал ее помощнику, а тот сунул в карман своего пиджака. Конгрессмену нет нужды даже самому носить собственный виски.

Мисс Кейт Барнард, расхаживающая за полотнищем из стороны в сторону, словно встревоженная лошадь в стойле, так близко от меня, что я слышу, как она разговаривает сама с собой. Вдруг она останавливается, смотрит на меня и улыбается.

Я не из застенчивых, но тут просто стою и таращусь на нее. Даже когда она отворачивается пожать руку миссис Тредгилл, поднимающейся на сцену, чтобы поприветствовать собравшихся как президент Федерации женских клубов Оклахомы, я не перестаю смотреть на мисс Кейт и думать: как такая крошечная женщина собрала столько народу?

Миссис Тредгилл рассказывает о Федерации и о новой эпохе для женщин. Извиняется, что миссис Макдугал, вице-президент, занимающаяся передвижной библиотекой, задержалась в пути и выступить не успеет, зато после обеда не возбраняется осмотреть ее книжный фургон.

Наконец миссис Тредгилл переходит к делу, и это хорошо, потому что толпа уже начинает беспокоиться.

– А теперь для меня огромная честь и удовольствие поприветствовать женщину, которая не нуждается в представлении, поскольку вы все с теплотой называете ее «наша Кейт». Нет нужды напоминать вам, что она – вторая женщина во всей стране, выбранная на государственную должность на уровне штата, причем на голосовании 1907 года победившая с самым большим отрывом среди всех кандидатов! В нашем новом штате невозможно найти более прекрасного человека, чем наша уполномоченная по благотворительным и исправительным учреждениям. Поприветствуем мисс Кейт Барнард!

Толпа взрывается восторженным ревом, когда в центре телеги, служащей сценой, с хозяйским видом появляется крошечная женщина в простой черной юбке, блузке цвета слоновой кости и шляпке, скромно украшенной единственным павлиньим пером. Она долго машет рукой в ответ на крики, торжествующее гиканье и одобрительные возгласы. Но едва открывает рот, на площади становится так тихо, что можно услышать даже садящуюся отдохнуть бабочку.

Голос у этой маленькой женщины на удивление громкий, и я возвращаюсь к мытью и нарезке салата и моркови, за что миссис Вернон из Женского клуба Талиайны пообещала мне еще пять центов. Деньги мне нужны, а выступление и за работой слушать интересно.

Мисс Кейт приветствует собравшихся и рассказывает, что, с тех пор как получила должность, объездила всю Оклахому, но не видела более живописных мест, чем эти горы в юго-восточной части штата. Потом она благодарит шахтеров, лесорубов и фермеров, не раз выступавших в ее поддержку, за помощь во время избирательной кампании.

– Многочисленные и могущественные силы противостояли нашей кампании за включение пунктов о защите прав рабочих в конституцию штата. Силы, чья власть простирается далеко за пределы нашей территории. Был момент, когда федеральные негодяи настолько отчаялись сохранить здесь точку опоры, что направили из Вашингтона генерального прокурора, чтобы помешать нашему делу. Он с компанией заявился, когда однажды вечером я начала выступление, и попытался громкими и вздорными замечаниями разогнать большое собрание шахтеров. Я обратилась к генеральному прокурору, и он разразился язвительной отповедью по поводу «женщин в политике», после чего из двухтысячной толпы шахтеров выступил здоровяк по имени Джек Бриттон. Подойдя к генеральному прокурору, Джек попросил его освободить помещение, пояснив, что шахтеры Оклахомы с уважением относятся к женщинам и ожидают того же от «гостей издалека». Джек Бриттон оставался верен делу рабочих в самые непростые времена, и я с гордостью могу назвать его другом. Да и сам Господь с гордостью взирает на человека, чью душу невозможно купить и за целый небоскреб или за золото!

Народ с долгими и неистовыми криками замахал флагами, лентами, шляпами, младенцами. Мисс Кейт некоторое время молча слушала, а потом продолжила речь:

– Таким образом, первейшим соображением для государственного деятеля является забота о людях. Пока в Америке остается хоть один голодный ребенок, наши губернаторы и политики не имеют права думать ни о чем ином. Но в Соединенных Штатах есть шесть миллионов женщин, вкалывающих за жалкие гроши. Многие из них готовятся стать матерями, но их заработок не позволяет в достатке обеспечить себя пищей, и ребенок начинает голодать, еще не родившись. Должны ли те, кто занимает должности губернаторов и вершителей судеб нашего народа, использовать свое влияние, чтобы скрыть это преступление?

– Нет! Нет! Нет! – ревет толпа.

– Согласна! – восклицает мисс Кейт. – И преступление совершается не только в отношении матерей и работающих женщин. Прямо сейчас, когда мы с вами стоим здесь, два миллиона американских детей заняты рабским трудом на шахтах, лесопилках и фабриках. Я имела несчастье побывать на некоторых из этих предприятий. И могу рассказать вам о маленьких детях, дышащих стеклянной пылью на американских заводах: семь тысяч в дневную смену и семь тысяч – в ночную. День за днем они вдыхают мельчайшие частицы стекла, пока их тонкие, хрупкие легкие не начинают кровоточить. Малышам становится трудно дышать, и средняя продолжительность жизни на этих заводах – три года. Я могу рассказать вам о том, как эти маленькие граждане нашей страны раньше срока сходят в могилу, и о трагедии их коротких жизней. Я спрашиваю вас: правильно ли это? Праведно ли?

– Нет! – кричит толпа. – Нет! Нет! Нет!

– На хлопкопрядильных фабриках Юга трудятся сорок тысяч детей, их легкие забиты волокнами хлопка, а работать им приходится на настилах, дрожащих от вибрации механизмов; они не успевают повзрослеть, и либо погибают от пляски святого Вита, либо становятся неизлечимыми калеками. Я могу рассказать о детях на консервных заводах, в угольных шахтах и на углеобогатительных фабриках, заточенных в непроглядной темноте, где даже растения гибнут от нехватки солнечного света и кислорода. В тот день, когда после долгой и изнурительной борьбы всего несколько месяцев назад губернатор Хаскел подписал закон штата о детском труде, сотни детей покинули темные шахты Оклахомы, еще сотни ушли из прачечных по всему штату, тысячи были освобождены с разных предприятий. Я выносила на голосование закон о детском труде и закон об обязательном образовании, чтобы сохранить американскую семью и американских детей. И я говорю вам: если нам суждено когда‑либо стать великой нацией прекрасных мужчин и женщин, мы должны заботиться о маленьких согражданах. Доллар, потраченный на заре их жизни, лучше тысячи долларов, потраченных на ее закате на приюты и богадельни. Истинное богатство нации измеряется условиями жизни детей. Если ребенок вырастет, чтобы приносить пользу обществу, государство от этого явно выиграет, тогда как, напротив, если дитя вырастет невежественным, будет чураться труда, станет преступником или сойдет с ума, государству придется платить цену за это поражение. Поэтому мы должны…

И она еще долго говорит о том, почему мальчики и девочки должны ходить в школу и что овдовевшая женщина, вынужденная пристраивать детей к работе, чтобы прокормить семью, теперь может получать поддержку от штата Оклахома, если соблюдает новый закон и занимается образованием детей.

Я задумываюсь над тем, что, когда мы доберемся до старого дома в горах, нам нужна будет школа. В хижине осталась небольшая стопка книг, которые мама привезла в чемодане, когда мы переехали из Канзас-Сити в Форт-Смит, а потом в Уайндинг-Стейр. Я решила, что стану учителем для Нессы и младших детей, раз уж мама научила меня читать и считать еще до того, как я пошла в школу.

Толпа снова разражается гиканьем и криками, и я, сообразив, что уже какое‑то время мысленно нахожусь в горах, возвращаюсь к мытью овощей. И продолжаю слушать речь мисс Кейт.

– …Призыв к сокращению рабочего дня для рабочих нашего штата был основан исключительно на необходимости дать отцам возможность приходить домой, сохранив немного сил, и получать несколько часов досуга, который они могут проводить с женами и детьми. Закон об условиях труда я поддержала потому, что он сохранит здоровье отцов и позволит им дольше жить и защищать свою семью. Семья – вот единица, из которых складывается государство, вот тот фундамент, на котором стоит все его здание. Разве это не так?

– Так! Так! Так! – кричит в ответ толпа.

– В своей стране мы должны сражаться за сохранение жизней отцов и матерей, чтобы у детей были родители, – продолжает она, когда вновь становится тише. – А пока у нас слишком много сирот, слишком много одиноких детей, слишком много юных жизней, поглощенных могилой. И все это – ради прибылей! Можете себе это представить? Целые состояния построены благодаря эксплуатации маленьких рук! Я с нетерпением жду того дня, когда мы примем единый закон о детском труде по всей стране, потому что мы играем на стороне жизни, и ставка в этой игре – судьба нации. Я донесу свое слово до самых дальних уголков в каждом округе и расскажу о тех усилиях, которые некоторые сенаторы и конгрессмены прилагают, чтобы меня остановить!

Она тычет пальцем в толпу, словно эти негодяи стоят прямо перед ней. Некоторые начинают оглядываться, и тогда мисс Кейт говорит им:

– Когда вы, добрые рабочие, мужчины и женщины, вернетесь домой, что вы будете делать? Что вы сделаете, чтобы добиться лучшего будущего для себя, для детей и для нашего нового штата Оклахома?

Она завершает речь, и последние звуки ее громкого голоса разносятся по долине и отражаются от подножия Уайндинг-Стейр.

Ни единый шепот не нарушает тишину. Никаких разговоров, аплодисментов, женщин, шмыгающих в носовые платки, или откашливающихся мужчин. Даже дети, забравшиеся на деревья, остаются на местах. Все замерли, словно под действием чар. Ее чар.

Волшебство продолжается до тех пор, пока какой‑то мужчина в простой холщовой рабочей рубахе не кричит:

– Верно! Верно! Троекратное ура нашей Кейт, Доброму ангелу Оклахомы!

Шум налетает, словно летний шквал. Люди кричат, хлопают в ладоши, дуют в свистки и трясут погремушками, сделанными из консервных банок.

Мисс Кейт Барнард стоит на телеге и машет обеими руками, пока толпа орет: «Да здравствует наша Кейт!»

Я думаю, каково это, когда столько народу слушает твои слова и выкрикивает твое имя.

Когда миссис Тредгилл снова поднимается на сцену и пытается увести мисс Кейт, толпе это не нравится. Но их ждет зажаренный в яме поросенок, огромные чугунные котлы с бобами, горохом и корнеплодами и всевозможные накрытые крышками кушанья, приготовленные дома дамами из клуба и расставленные на длинных столах.

Стоимость каждой тарелки – двадцать пять центов, и вся сумма идет в пользу Женского клуба Талиайны. Еда пахнет довольно вкусно, для большинства это достаточно сильное искушение, и потому выстраивается длинная очередь. Я понимаю, что лучше попросить оплату до того, как женщины станут слишком заняты. Мне давным-давно следовало присоединиться к Туле и Нессе, чтобы разработать план и избавиться от мальчишек, если те по-прежнему околачиваются рядом. Так увлеклась речами и зарабатыванием денег, что едва не позабыла об укрытии возле Щучьего брода. Мне немного стыдно, но нам нужны деньги.

Я залезаю на скамейку, чтобы отыскать в толпе миссис Вернон из Женского клуба Талиайны и получить заработанное. Вдруг она выскакивает прямо передо мной, растрепанные волосы торчат во все стороны из-под шляпки, по щекам ручейками стекает пот.

– Хейзел!

Голос ее звучит взволнованно, и я спрыгиваю со скамейки, решив, что забираться на нее не стоило, но, едва оказавшись рядом, миссис Вернон хватает меня за руку.

– Заработаешь еще пять центов, если поможешь с переноской, подачей и мойкой посуды. Мы ждали учениц из женской академии чокто в Таскахоме, но доехала только половина. У второго фургона возникли какие‑то проблемы в пути. Мне нужны девочки. Ты согласна?

– Ну конечно, мэм! Согласна. – Мысль заработать еще пять центов меня воодушевляет. – Мама ожидала, что я могу задержаться в городе, поэтому меня не хватится. Я знаю, как раскладывать посуду и приборы, и убирать со стола тоже.

Я кошусь в сторону церкви, где накрывают отдельный обеденный стол только для дам из Женского клуба Талиайны. Туда они направятся вместе с мисс Кейт Барнард, если сумеют выбраться из толпы.

– Прекрасно! – восклицает миссис Вернон. – Ступай туда и помоги, когда в том будет нужда.

Я срываюсь с места словно олень и едва успеваю оказаться в здании, как какая‑то женщина сует мне в руки фартук и указывает на двух девочек в школьной форме академии чокто. Высокая темноволосая женщина командует ими, пока они колют лед и раскладывают его по бокалам. Я надеваю фартук и принимаюсь носить бокалы к столам, пока все вокруг не заполонила толпа гостей.

Когда дело сделано, женщина, которую зовут миссис Полсон, строит нас вдоль стены и придирчиво оглядывает.

– Выпрямитесь, выпрямитесь, – она красиво завязывает нам фартуки и разглаживает одежду. – Не каждый день к нам приезжает политик уровня штата и президент с вице-президентом Федерации женских клубов штата Оклахома. Это очень важное событие. Если мы хотим, чтобы клуб в Талиайне принимали всерьез, нужно показать, что отдаленность наших мест не мешает культуре и изысканности. Понимаете?

– Да, мэм, – дружно отвечаем мы.

– Полагаю, на уроках в академии вас научили правильно подавать напитки в кувшинах?

Миссис Полсон думает, что я тоже из академии: в фартуке поверх платья я почти не отличаюсь от других девочек.

– Да, мэм, – отвечаю я вместе с ними.

Я хорошо умею наполнять бокалы и стаканы, ничего не проливая. В доме Локриджей за такое не поздоровилось бы. Пачкать скатерти и вечерние наряды дозволяется только гостям.

Как только миссис Полсон оставляет нас в покое, появляется властная миссис Тинсли, с которой я научилась держать ухо востро, пока мыла овощи. Она заставляет нас вытянуть вперед согнутые в локте левые руки, вешает на них кухонные полотенца и требует сделать приветливые лица.

– За академию! За Талиайну! За федерацию и за всех женщин!

Я хихикаю про себя, но благоразумно не подаю виду. Девочки из академии тоже. Мы стоим, словно статуи, пока она не уходит, а потом переглядываемся.

Но даже не успеваем познакомиться, как через заднюю дверь входит худой мужчина в ярком коричнево-голубом клетчатом костюме и направляет на нас складной фотоаппарат.

– Девочки, посмотрите сюда. Пожалуйста, не двигайтесь! Раз, два, три… – он делает снимок, потом, прищурившись, говорит: – А теперь попробуйте немного расслабиться, хорошо? Это не просто для газеты в Талиайне. Мне дали задание направить материал в Оклахома-Сити, там собираются напечатать статью в «Дейли Оклахоман».

В этот момент меня наполняет чувство собственной важности, поэтому я складывают обе руки за спиной, чтобы спрятать дурацкое полотенце, и задираю подбородок. Я воображаю себя мисс Кейт Барнард, первой женщиной, выбранной в правительство штата.

Другие девочки принимают похожие позы. Мы выглядим так здорово, что газетчик делает дополнительный снимок. После этого достает карандаш и блокнот.

– Девочки, подающие напитки, – произносит он, записывая. – Слева направо… Можно ваши имена?

Первой он смотрит на меня.

– Олив… – я едва не добавляю «Огаста Рэдли», но осекаюсь и наконец выдавливаю из себя: – Хейзел Раск.

– Олив… Хейзел… Раск, – повторяет он за мной. – Пишется Р-А-С-К?

– Да, но лучше просто Хейзел Раск. Так меня обычно называют.

– Как пожелаете. Пусть будет Хейзел Раск, – он улыбается мне, и я вижу, что у него очень красивые голубые глаза.

На миг мне кажется, что в этой большой комнате только я одна. Никогда ничего подобного в жизни не испытывала. «Когда‑нибудь, когда вырасту, выйду замуж за мужчину с такими же голубыми глазами», – думаю я.

Мысль исчезает так же стремительно, как и появляется. У меня начинает кружиться голова: моя фотография и имя Хейзел появятся в газете Талиайны, а может, и в «Дейли Оклахоман». Какая же я дура! Теско газет не читает, а вот мистер Локридж – наверняка. Если он покажет Теско фотографию, тот узнает, что мы с Нессой не утонули… и поймет, где нас искать.

Я подхожу ближе к газетчику.

– Девочки, приехавшие из женской академии вблизи Таскахомы. Так будет лучше написать. Учителя в академии расстроятся, если вы этого не укажете.

Мужчина кивает, вычеркивает несколько слов и вписывает новые.

– Очень мудрый совет, юная леди. Учительского гнева лучше избегать.

– О да, сэр. Это верно.

Я выдыхаю. Если Теско и увидит эту газету, он отправится искать меня в Таскахому.

Пока мы с девочками из академии заканчиваем раскладывать лед по бокалам, я старательно рассказываю им, что направляюсь в Канзас-Сити к маминой семье и завтра уезжаю на поезде. Болтаю о тетях, дядях и двоюродных сестрах, чтобы придать истории правдоподобность, но на разговоры у нас есть всего несколько минут, пока дамы не рассаживаются за столами. Теперь у нас появляется занятие – разливать воду по бокалам.

Расхаживая между столами, я не просто аккуратно выполняю поручение, но и прислушиваюсь к тому, о чем говорят эти женщины, куда внимательнее, чем делала в доме Локриджей. Мне кажется, я стала старше, оказавшись одна и приглядывая за Нессой, и мне многое нужно узнать. А еще эти дамы беседуют о более важных вещах, чем шляпки и рецепты пирогов.

За главным столом, у которого я задерживаюсь чаще всего, миссис Тинсли рассказывает о мужчине, который руководит новой прачечной в городе: он живет в комнатах над своим предприятием, и у него работают шесть девочек, которые никогда не выходят на улицу, кроме как чтобы отнести постиранное белье. И при этом они не поднимают головы и ни с кем не разговаривают, и их даже посылают одних в дома к холостым мужчинам.

– Он утверждает, что они все – его дочери, – миссис Тинсли качает головой и цокает языком. – Но я могу уверенно утверждать: они не похожи ни между собой, ни на него. Боюсь, обстоятельства… по моему мнению… весьма неприглядны. Но должна сказать, он хорошо обучил девочек стирке. Они прекрасно справляются, особенно с бельем, но той, которая принесла мою стирку, точно нет четырнадцати, как требует новый закон о детском труде. Ей дай бог десять. Я сообщила об этом помощнику шерифа и городскому руководству, но это ни к чему не привело. Сами понимаете, мужчины… Они не видят в этом проблемы. И, разумеется… обожают накрахмаленные рубашки, – миссис Тинсли хихикает, прикрыв рот ладонью. – Ваше ведомство просто обязано изучить эту ситуацию, мисс Кейт.

– Я запишу, что нужно прислать кого‑нибудь разобраться, – отвечает мисс Кейт, когда миссис Тинсли наконец умолкает. – А пока, если мужчины не собираюсь разбираться с этой проблемой, женщины города могут выразить свое несогласие, взявшись за стирку дома. Что скажете?

Миссис Тинсли давится глотком воды, и в этот момент все женщины за столом решают, что самое время утереть губы салфеткой, чтобы скрыть улыбку. Стараясь сохранить серьезное выражение лица, я спешу уйти, чтобы долить воды в кувшин.

В следующий раз, когда я оказываюсь у главного стола, дамы говорят о голосовании, а миссис Тинсли сидит с таким кислым видом, будто проглотила лимон.

Миссис Тредгилл и миссис Макдугал, президент и вице-президент федерации, занимают места по обе стороны от Кейт Барнард. Миссис Макдугал выглядит очень усталой – видимо, сказались проблемы с библиотечным фургоном на пути в Талиайну.

– Но что вы скажете в целом о праве голоса для женщин, Кейт? – вопрошает миссис Тредгилл. – Вы поддерживаете право женщин голосовать на выборах?

– Мне самой такое право не нужно, – отвечает ей мисс Кейт. – Пока что я довольна, потому что мужчины в законодательном собрании весь год делают все, о чем ни попрошу. Но если женщины хотят голосовать, я не вижу причин отказывать им в этом праве. Женщины платят налоги без представительства. Женщины зарабатывают деньги. Почему бы им и не голосовать за мужчин, которые принимают законы в пользу или против рабочих? Но одно я могу сказать точно: влиять на законы нашего молодого штата надо сейчас, не дожидаясь этого права.

– По моему мнению, многие социальные проблемы удалось бы сделать менее острыми, если бы женщины имели право голоса, – говорит миссис Макдугал; она не в самом радужном настроении, потому что пропустила все выступления.

– В самом деле. – Миссис Тредгилл кладет вилку и утирает рот салфеткой. – Женское сердце по природе благосклонно к бедным, немощным, слабоумным и одиноким. И к детям. Вы согласны, Кейт?

– Я поняла, что для борьбы со страданиями нашего времени должна работать в условиях ограничений именно этого времени, – отвечает Кейт. – Законодательное собрание дало мне полномочия участвовать в судебных заседаниях, например, в качестве заступника сирот, и я должна использовать все доступные средства, чтобы защитить их сейчас, а не завтра или когда‑нибудь в будущем. Голодающий сирота, ребенок, подвергающийся насилию или вынужденный работать, не может ждать перемены политической обстановки. Конкретный пример: положение несовершеннолетних детей и сирот в племенах чероки, крик, семинолов, чикасо и чокто в Оклахоме ухудшается с каждым днем. Постановление Конгресса, принятое в мае 1908 года, исключило Пять племен из-под контроля Министерства внутренних дел, и окружные судьи по делам опеки вольны поступать как им заблагорассудится.

Миссис Тинсли встревает, опередив остальных:

– Но ведь и в самом деле, делами сирот, особенно индейских, следует заниматься ближе к дому. В конце концов, местные администрации наиболее эффективны.

Мисс Кейт опускает свой бокал на стол с такой силой, что вода выплескивается через край.

– А я обязана возразить, что в случаях, когда речь идет о человеческой жизни, значение имеет не эффективность, а справедливость. Оказавшись во власти окружных судов по опеке, эти дети беззащитны, словно агнцы среди волков. Они попадают в руки законников, которые могут предоставить выгодное опекунство политическим спонсорам или бессердечным дельцам, намеревающимся ограбить своих подопечных. Отсюда до самого Вашингтона полным-полно денег, но дети все равно страдают. Это сущее издевательство, и, поверьте, женщины обязаны выступить против таких преступлений немедленно, есть у них право голоса или нет. Поэтому вопрос, который я задам сейчас, созвучен тому, который задала с трибуны. Когда вы, дамы, вернетесь домой, что вы будете с этим делать?

За столом повисает тишина, и все вдруг решают заняться едой.

Миссис Макдугал кашляет, словно подавилась косточкой, и жестом просит долить ей воды. Я подхожу и, когда она принимается пить, понимаю, что ее лицо мне знакомо. Она бывала на званых вечерах на ранчо Локриджей. Я начинаю тревожиться не меньше, чем все эти дамы, ерзающие на стульях.

– В самом деле, столько разноплановых проблем… – В кои‑то веки миссис Тинсли нарушает молчание в подходящий момент. – Кстати, как вам жареная свинина, мисс Барнард? Нравится?