Месяц взошел, серебром покрывая вершину.

В речные волны скользнул меж ветвями

Лунный трепещущий отблеск,

Словно мечта о любви,

Бередящая темную душу.

В акварельной серости вечера дом Мирны Уомблс выглядит еще менее привлекательно, чем при первом знакомстве. Я вымазана в грязи после работы на месте происшествия и эвакуации трупа и так устала, что хочется проехать мимо и оставить все на завтра. Запах разложения впитался в ткань одежды и волосы. Или мне только так кажется. Понимаю, что мерзкое ощущение не оставит меня до тех пор, пока я не приму душ и не отправлю форму в стиральную машину с таким количеством отбеливателя, что после стирки ткань станет пахнуть свежеобработанным плавательным бассейном.

После того как заберу Чарли, нужно будет заехать в магазин и купить дезинфицирующего средства – еще одна заминка в нашем обычном вечернем распорядке. Бедный парень и так застрял в саду на ужин, потому что мне пришлось работать сверхурочно в участке. Со стороны СНП расследование смертельных случаев – в основном бумажная работа, и старший рейнджер Аррингтон все же оставил меня ответственной за это дело. Все сошлись на том, что в отчете эксперта в конце концов будет указано: причина смерти – утопление, характер – несчастный случай. Если не всплывет что‑то новое, шанс установить личность этого человека, узнать, где и как он оказался в воде, невелик. Наводнение может унести тело по вздувшимся ручьям и рекам на многие мили.

Но, как ни жаль, сегодняшний визит к Мирне Уомблс неизбежен. Во всяком случае, если я планирую спать ночью. Мне нужны конкретные ответы по поводу шнурка и кроссовки. И эти ответы знает Сидни. Кроме того, завтра у меня выходной, и я обещала Чарли, что проведу с ним много времени. Поездка в дом Уомблс никак не предполагалась.

Поздним визитом я надеюсь застать Мирну врасплох и, вдруг повезет, добиться от нее хоть какого‑то сотрудничества. Но, копаясь в бардачке в поисках чистого блокнота, хватая шляпу и выходя из машины, готовлюсь к любому повороту событий.

Входная дверь вновь открывается прежде, чем я успеваю подойти. На пороге появляется смутно различимая фигура в домашнем платье.

– Привезли новенького?

Она делает несколько шагов навстречу, как обычно поступают те, кто не хочет, чтобы кто‑нибудь увидел, что происходит внутри дома. Этот маневр включает у меня все возможные сигналы тревоги. Впрочем, такую реакцию вызывают у меня все действия миссис Уомблс.

– Слышала, вечером должны привезти еще одного ребенка. Оно в машине? Мальчик или девочка?

Я стою в нерешительности у самых ступеней, ошарашенная тем, что хозяйка домашнего приюта говорит о ребенке в среднем роде.

– Валери Борен-Оделл, Служба национальных парков. Мы на днях беседовали возле церкви. По поводу Сидни Поттер.

– Сидни Поттер? – Миссис Уомблс брызжет слюной. – Да, конечно, я вас вспомнила. Как ваши дела? В городе говорят, вы сегодня нашли беглого заключенного… а на прошлой неделе в горах случился обвал, и каких‑то туристов размазало всмятку. Горы берут с дураков свою плату. Всегда так было.

– К счастью, оползень случился посреди ночи во время бури. – «Жаль вас разочаровывать». – Никого поблизости не было, и обошлось без пострадавших.

– В горах слишком много неупокоенных духов. Слишком много костей, – ее голос становится глубоким, хриплым и странным; вцепившись в платье, она подтягивает вырез горловины поближе к шее, словно защищаясь. – Неправильно устраивать парк на могилах, чтобы люди ходили и тревожили духов. Я знаю, что ваши, из правительства, вывезли оттуда кости. Мне говорили.

Я содрогаюсь. Нервы после целого дня работы на месте гибели человека сильнее обычного напряжены. Запустив пальцы под форменный ремень, я сжимаю его кожу в ладонях.

– Что ж, слухи подобны мухам, не так ли? Где сядут, там им и хорошо.

Мирна оглядывается куда‑то в сторону Уайндинг-Стейр.

– Мама мне рассказывала. Она видела разные вещи… привидений, злых духов в человеке. – Лампочка над крыльцом отбрасывает неровные тени на ее морщинистое лицо, когда она вновь оборачивается ко мне. – Здесь когда‑то жил один мужчина. Сущий дьявол. У него были прачечные в разных городах. На работу он брал маленьких девочек – сироток или тех, чьи родители нуждались в деньгах. Он забрал сводную сестру моей мамы, Эвелин. Увез ее с фермы возле Лысой горы. Пытался и маму забрать, но она разглядела в нем дьявола, закричала, ее вырвало, а после этого упала в обморок, и он не стал ее забирать. Об Эвелин семья больше не слышала. Тот человек делал страшные вещи. Ужасные вещи. Хоронил тела в горах. Здесь, в Талиайне, он и встретил свой конец. Горожане вытащили его из прачечной и уволокли в горы, чтобы он расплатился за свои грехи. Тело оставили на поживу койотам и волкам. Этот человек-дьявол до сих пор бродит ночами, собирая себя по кусочкам.

– Впечатляющая история. – Я вспоминаю о пещере и найденных скелетах детей.

«Стоп, – одергиваю я себя. – Не слушай ее». Если какие‑то ответы я и получу, то точно не от этой ведьмы.

– Суда не было, – Мирна тихонько цокает языком. – Так что даже в суде не проверить, но старики все помнят. Будьте осторожны в горах.

Я снимаю шляпу, вытираю лоб, чтобы собраться с мыслями, и возвращаю ее на место.

– Мэм, я просто заехала, чтобы задать Сидни еще пару вопросов о ее брате.

Дешевый ужастик сменяется неприкрытым любопытством. Нос Мирны вдруг поворачивается в мою сторону, а голос становится нормальным.

– У парня проблемы с законом?

– Пока нет.

– Я уже ничему… серьезно, ничему не удивлюсь. Эта девчонка, которая у меня сейчас живет… Воспитана исключительно дурно. Если бы я не нашла у себя местечко для нее, когда Элтон Паркер выяснил, что ребятишки остались одни, Сидни угодила бы в настоящий приют к буйным подросткам и преступникам. Но она ничуть не благодарна ни мне, ни мистеру Паркеру. Ни капельки.

Я пытаюсь упорядочить поток информации.

– Иногда детей трудно понять. Уверена, в подобных ситуациях это особенно сложно.

– О да, мэм. Я столько могу рассказать!

«Не сомневаюсь».

– Может, ее соцработник мог бы связаться…

– У нее нет соцработника. Все организовал мистер Паркер. Как я уже говорила, он пытался оказать услугу детям и Сороке Блэквелл, уберечь их от судебной системы, чтобы Брейден встал на ноги, нашел работу, а когда ему исполнится восемнадцать, стал бы опекуном сестры… Или бабушка, поправив здоровье, вернулась бы домой. Мистер Паркер не хотел, чтобы в суде узнали, что Сорока угодила в больницу и оставила внуков без присмотра. Он позаботился обо всем ради нее.

Хотя эта история более или менее соответствует словам Сидни, в устах взрослого она звучит просто нелепо. Взбалмошный семнадцатилетний юнец должен стать опекуном сестры? Бабушка со средствами и связями не сумела найти того, кто приглядит за детьми?

Приступ кашля Мирны прерывает ход моих мыслей.

– Милочка, о брате Сидни я могу сказать только, что он давненько к нам не заглядывал и это огорчает девчонку, – сипит она, наконец прокашлявшись. – Но в нашем деле понимаешь, что люди не всегда держат обещания. Даже данные родным. Сидни еще больше расстроится, если вы заговорите с ней о брате. Если бы она получила от него вести, я бы узнала.

Из дома доносится шум – дети возятся, или играют… или дерутся. Визг, крики, удары. Кто‑то дует в свисток. Сквозь шум пробивается голос взрослого человека, но слов не разобрать.

– Я постараюсь не огорчать Сидни, миссис Уомблс. Это ненадолго.

– Они все уже в пижамах и укладываются спать. – Мирна переминается с ноги на ногу, и подол ее одеяния качается на уровне мясистых икр. – Увидев вас, они на стену полезут. Все необычное их тревожит.

– Тогда почему бы Сидни не выйти сюда на минутку? Мне все равно нужно поговорить с ней наедине.

Миссис Уомблс, наверное, раздумывает, есть ли у меня полномочия заставить ее, но я бы предпочла не углубляться в выяснение юрисдикции. Лучше пусть все будет добровольно.

С гудением пролетающий мимо майский жук имеет неосторожность врезаться в высокую прическу Мирны. Та со злостью выпутывает насекомое, швыряет на землю и неторопливым движением давит его.

– Хорошо. Но я уже говорила – ни единому слову этой девчонки верить нельзя.

Насекомое бьется в предсмертных корчах, а Мирна уходит в дом.

Дергающегося жука нечаянно добивает выскочившая из дома Сидни.

– Привет, рейнджер Валери! – Миссис Уомблс явно ее подготовила. – Давненько я вас не видела.

– Ну, обычно я работаю в парке, понимаешь? Меня не часто отпускают в город.

Шутка вызывает на ее губах улыбку, различимую в сумерках.

– Да, там чизбургер не купишь.

– И не говори! – смеюсь я.

– Когда я стану рейнджером в парке, никогда не стану приезжать в этот дурацкий город.

И… бах! Время веселья закончилось. Сцепив руки за спиной, она подходит ближе, и ее майка слегка задирается. Худой, чуть выгнутый живот напоминает мне о Чарли, как и пижамные штанишки и тапочки на ногах. Пытаюсь избавиться от этого сравнения, но не могу.

– Только вам придется научить меня всему, что делают рейнджеры.

– Мы об этом когда‑нибудь поговорим. – Я стараюсь, чтобы это не прозвучало как обещание, но Сидни продолжает так, будто мы заключили сделку:

– Пока я ничего не знаю, буду пассажиром, как Брейден прошлым летом. Он был в лагере подготовки младших офицеров резерва. И его возили на больших грузовиках и других машинах. Наверняка и на самолетах он летал.

– Не знала. Кажется, ты говорила, что брат хочет пойти в армию, но курсы младших офицеров резерва – это здорово!

«И с чего бы ему вдруг бежать от такой жизни?» Курсы офицеров резерва требуют дисциплины и ответственности.

– Он будет летчиком. – Приблизившись, Сидни складывает ладонь чашечкой около рта и добавляет шепотом: – После того как вытащит меня из этого дурацкого места. – Потом она снова сцепляет руки за спиной, покачиваясь на пятках; ее голос приобретает обычную громкость. – Так что вы могли бы взять меня с собой в поездку по Уайндинг-Стейр. Я знаю там очень красивые места. Мы часто туда ходили. Ну, пока бабушка Сорока не заболела и не начала спотыкаться. Поэтому Брейден так много и знает – она нам показывала. Вы уже видели там Брейдена?

– Нет, к сожалению.

– Он знает места, где никто не бывает. Он очень умный.

– Это хорошее умение. Послушай, а если я наткнусь на следы или стоянку, как определить, что это его? Что он обычно берет с собой? Палатку? Рюкзак? Одежду? Ключи? Какую обувь носит? Вроде того.

Сидни раздумывает дольше, чем нужно, а это значит, что по крайней мере часть ответа сочиняет.

– Наверное, ботинки, ковбойскую рубашку, джинсы. У него ключи на такой штуке на шею, которую бесплатно выдают в школе. Его палатка по-прежнему у бабушки Сороки. Но, наверное, он мог взять у кого‑нибудь взаймы.

– Значит, ботинки. Ты уверена? – Я открываю блокнот и записываю. – Не теннисные туфли или кроссовки?

– О нет, мэм. У него есть кроссовки. Сине-белые, в цветах Антлерс. Но Брейден в такой обуви в лес не пойдет. Щитомордник или гремучник сразу прокусят. Он бы… – Она оглядывается на окно, где чуть колышутся шторы.

– Подожди, – я говорю достаточно громко, чтобы было слышно сквозь стекло. – Мне нужно отойти на секундочку и проверить кое-что в машине.

– Лады. – Любопытный взгляд устремляется в сторону дорожки.

Едва я успеваю подойти к машине, как Сидни устремляется за мной. Встав на цыпочки, она заглядывает через ветровое стекло, чтобы рассмотреть портативную игровую консоль Чарли, которую я положила на приборную доску, пока искала чистый блокнот. Чарли лишился игрушки после того, как сегодня утром попытался протащить ее в сад.

– Ого! Ничего себе! Новый «Геймбой»? – Сидни вытягивает шею, чтобы разглядеть получше.

– Да, он.

– Везет… – ворчит девочка. – У девушки Брейдена, Рэйчел, есть «Геймбой». Она обещала принести его… если когда‑нибудь соберется нас повидать. Когда доктор поможет бабушке Сороке выздороветь, она позволит Рэйчел приехать к нам на несколько дней, и мы с ней познакомимся. Но мама не хотела, чтобы подружка Брейдена вообще приезжала. Она сказала, что Брейден слишком мал, а у бабушки Сороки хватает дел на ранчо с дамбой на пруду и ремонтом сеновала. Да еще и бабушка Сорока слишком стара, чтобы составить им компанию.

– У твоего брата была… есть подружка? – Я записываю в блокнот: «Подружка, Рэйчел». – Где она живет?

– Где‑то недалеко от Талсы. Они познакомились прошлым летом в лагере на курсах офицеров резерва и влюбились.

Это могло кое-что объяснить. Например, куда и почему исчезал Брейден.

Сидни снова поворачивается к машине.

– А какие картриджи у вас есть для «Геймбоя»?

Я на мгновение озадачена. Игрушку подарила Чарли на Рождество моя мама. Видеоигры – это не мое.

– Знаешь… Не помню.

Сидни смотрит на меня.

– Но ведь это «Геймбой» вашего ребенка, да?

– Давай поговорим об этом в другой раз.

– А ребенок сейчас с папой?

Вопрос ошарашивает меня, словно удар в лицо. Я изо всех сил стараюсь этого не показывать, но чувствую, что Сидни меня изучает.

– Вернемся к Брейдену. Мог ли он уйти к кому‑то из членов семьи? К отцу, например?

– Папа Брейдена умер. Разбился на мотоцикле. Так мама сказала. Но они все равно были друг другу не пара. Потому что нельзя по уши влюбляться в старшей школе. Мама так Брейдену и говорила. Они с Рэйчел хотят пожениться сразу, как Брейден поступит в летную школу.

– Ты знаешь фамилию Рэйчел? Или ее телефон?

– Не-а.

– Но Рэйчел живет где‑то около Талсы, и они познакомились в лагере курсов младших офицеров резерва? – повторяю я.

Сидни пожимает плечами.

– Рэйчел сейчас в колледже в Оклахома-Сити, но, если она уйдет к Брейдену, папа лишит ее денег. Колледж она ненавидит. А соседка по комнате в общежитии – редкая дрянь. К тому же она скучает по Брейдену. – Сидни позабыла о «Геймбое» так же быстро, как и загорелась им; схватив меня за руку, она возбужденно шепчет, словно в порыве озарения: – Вы могли бы спросить у бабушки Сороки!

– Что?

– Вы могли бы повидать бабушку Сороку у врачей, в «Городе веры» [10]. Это тоже в Талсе! – Она изо всех сил шлепает себя ладонью по лбу. – Спросите у нее, как найти Рэйчел. А Рэйчел должна знать, где Брейден, потому что они и дня не способны прожить без болтовни по телефону.

– «Город веры»? – я записываю название; во всяком случае, это конкретная информация… и новая; в прошлом разговоре Сидни утверждала, будто ничего не знает. – А ты слышала, как бабушка говорила, что она там будет?

Девочка медлит с ответом, осторожничает, словно снова сочиняет на ходу.

– Это Брейден сказал.

– Значит, бабушка Сорока сообщила это твоему брату?

– Наверное. Я не говорила с ним, пока не проснулась утром. – Сидни оборачивается ко мне, и фонарь в салоне машины выхватывает из темноты ее лицо; влажные ресницы смыкаются, потом снова расходятся. – Пожалуйста, скажите бабушке Сороке, что нам очень-очень нужно, чтобы она вернулась домой!

Мое сердце разлетается на миллион осколков, и я снова – маленькая восьмилетняя девочка, которая боится, что ее папа никогда не вернется из Вьетнама.

Понимаю, что не должна этого делать, но протягиваю руку и глажу Сидни по голове. Ее волосы гладкие, словно шелк.

– Я постараюсь. – Нельзя обнадеживать девочку: если Сорока Блэквелл в состоянии общаться с людьми, она бы уже вышла на связь. – Но мне нужно, чтобы ты была со мной честной. Кто‑нибудь знает фамилию или телефон Рэйчел? Или, например, Брейден записал его где‑нибудь в бабушкином доме?

«С чем я имею дело? С юной влюбленной парой, решившей пуститься в бега? Или с парой тел, унесенных наводнением? Или с разрывом, заставившим Брейдена уйти в леса… если не хуже?»

Короткий кивок, и неприкрытые эмоции испаряются с лица Сидни.

– Если и записал, то, скорее всего, сжег, чтобы никто не мог найти и позвонить Рэйчел, или разлучить их, или… – она осекается, сказав что‑то, чего не собиралась; только я не знаю, что именно.

– Итак… Кто же стал бы звонить по телефону, если бы Брейден оставил номер на видном месте? – Правда и выдумка в ответах Сидни перепутаны, словно разноцветные спагетти. – Был в доме еще кто‑нибудь в тот день, когда вашей бабушке пришлось уехать?

– Нет, мэм. Иногда к бабушке Сороке заглядывали старые друзья, вот и все. И домработница приходила раз в месяц – Шарла Уотсон. Вот уж кто любил везде совать нос. Это с ее дочкой Брейден расстался, когда начал встречаться с Рэйчел, но они уехали после весенних каникул…

– Сидни?! – тишину вечера нарушает пронзительный голос Мирны Уомблс. – Ты зачем туда пошла? Я же сказала – не уходить с крыльца! Разве нет?

Поморщившись, Сидни втягивает голову в плечи.

– Это я виновата! – кричу в ответ я. – Нужно было кое-что проверить в машине.

– Пора домой! – Мирна устала ждать. – Сейчас же!

Сидни выпрямляется в полный рост, словно это как‑то уравняет баланс сил в доме.

– Спросите у бабушки Сороки, – шепчет она, срывается бегом во двор, вверх по ступеням мимо Мирны Уомблс и исчезает внутри.

Мирна стоит на страже, пока я сажусь в машину, вношу в блокнот последние записи, собираю разбросанные вещи в бардачок и отъезжаю.

Я очень рада, когда миссис Уомблс и ее дом скрываются из зеркала заднего вида. Увы, тревожное предчувствие и вопросы, оставшиеся без ответа, преследуют меня, жужжа в голове, словно мухи, ищущие, куда бы сесть. Подъезжая к саду, я стараюсь отогнать их и переключиться в семейный режим. Чарли сидит на качелях у крыльца и болтает с хозяйкой, но мгновенно срывается с места и забирается на свое сиденье едва ли не раньше, чем я успеваю поблагодарить добрую женщину взмахом руки.

– Фу! Что это так воняет? – зажав нос, сын оглядывает меня, замечает, как перемазана в грязи форма, и обрушивает мне на голову залп из доброго десятка вопросов.

Но я не рассказываю никаких интересных историй о минувшем дне – ни шарящих по мусорным бакам медведей, ни енотов в душевых кемпинга. Единственная подходящая для ребенка новость, которая у меня есть – про оползень, заваливший участок пешеходной тропы. Его сегодня обследовала часть нашей команды. Нет, я сама его не видела, просто слышала разговоры. Была занята в другой части парка. Чарли хмурится. Он озадачен и смущен.

– А чем занята? – хнычет он, когда мы останавливаемся на стоянке возле магазина.

– Просто занята, Чарли. Возле ручья Холсон-Крик. Вот и все.

– В воде или на берегу?

– Ни там, ни там. В заводи рядом с одной из троп.

– Какой? – Чарли постоянно изучает карты парка, планируя походы, в которые мы отправимся на моих выходных, когда устаканится расписание. – Там, где с горы скатились камни?

– Нет, не той.

– А камни сползли до самого низа или только чуть-чуть? – он показывает руками.

– Не знаю. Я там не была. Место про… место моей работы было не там.

– А что за работа?

– Чарли, посиди минутку, пока я куплю бутылку отбеливателя.

– Зачем?

– Чарли! – Мой голос наполняет всю машину. – Посиди здесь, хорошо?

Я достаю из бардачка «контрабандный» «Геймбой».

– Вот. Если будешь терпеливо ждать, дам поиграть.

– А другие картриджи?

Я выуживаю пару устройств размером со спичечный коробок.

– Держи.

– А можно они останутся у меня, когда вернемся домой?

– Не наглей.

– Ла-а-адно, – вздыхает сын.

– Я буду на виду, возле кассы, – поправив козырек его бейсболки, я пытаюсь разрядить атмосферу. – Эй, приятель, я на тебя не сержусь, ладно? Просто день сегодня выдался сумасшедший. Ремень не отстегивай, из машины не выходи. Хорошо?

– Знаю, – Чарли с сокрушенным видом закатывает глаза, склонившись над игрушкой. – Мне же не четыре года.

Несмотря ни на что, из горла рвется нежный смешок. Что за ребенок, в самом деле!

– Одна нога здесь, другая там, – говорю я и спешу в магазин.

Трехминутный перерыв и стопка пакетиков с собачьим кормом на распродаже натолкнули меня на одну мысль, когда я возвращалась к машине.

– А теперь мы поедем домой? – спрашивает Чарли.

– Нужно еще ненадолго заехать и поговорить кое с кем, пока мысли в голове свежие.

Сын запрокидывает кудрявую головку и стучит ею о спинку сиденья.

– Ну почему-у-у?

– Долгая история не для твоих ушек, – отвечаю я. – Но послушай… у меня есть хорошая новость. Там, куда мы едем, есть щенки.