Учредителями нашего клуба стали дочери женщин, которые никогда не появлялись на улице в одиночку и никогда даже не мечтали о каких‑либо чисто женских событиях – как серьезных, так и праздничных. Чисто мужские мероприятия были часты, а вот женщинам приходилось развлекаться в сопровождении или под руководством мужей, отцов, братьев и так далее.

Талиайна беспокойна, словно десяток котов в мешке. Пока мы с миссис Грубе не въехали в город и не устроились с фургоном на стоянке, я опасалась, что люди могут косо посмотреть на женщину, путешествующую в фургоне с младенцем и девочкой, но без мужчины. Тревога быстро улетучилась, когда я увидела, сколько людей стеклось сюда, чтобы приготовиться к торжественной речи и к ужину на открытом воздухе. Это походило одновременно на выступление бродячего проповедника, сельскохозяйственную ярмарку и один из весенних званых вечеров у миссис Локридж. Фургоны стояли повсюду, магазины выставляли столы на улицу, а по улицам бродили торговцы с тележками.

Какая кутерьма! Лошади, голоса, собаки, звуки пианино, петухи, куры, женщины в лучших платьях и больших шляпах с перьями. Повсюду носятся дети всевозможных возрастов и происхождения. Ночью стоял такой шум, что нам в нашем маленьком лагере едва удалось заснуть. Но весь этот гвалт идеален для моего плана, гордость за который переполняет меня, пока я помогаю с ребенком и утренней работой.

Когда с делами покончено, миссис Грубе заворачивает дюжину кукурузных лепешек и шесть кусков копченой свинины в тряпицу и отдает мне.

– Отыщи этих бедных детишек и, если найдешь, отдай им еду.

Она расправляет блузку с кружевом и мелкими складками и черную юбку, которые с таким усердием гладила дома. Сегодня у нее важный день, и миссис Грубе принарядилась. Я даже помогла ей красиво закрепить шпилькой шляпку – знаю в этом толк, потому что помогала девчонкам Локриджей, которые в таких вещах очень придирчивы.

– Детишек, мэм? – спрашиваю я, словно начисто забыла, как мы вчера после пикника у Прейри-Крик подобрали четверку беспризорных детей.

Когда мы остановились, чтобы спросить, все ли у них хорошо, они заговорили на чокто, а я притворилась, будто понимаю каждое слово. Потом я сказала миссис Грубе, что дети пытаются попасть в Талиайну и, если не подвезти их в фургоне, им придется переходить реку вброд, а это безумно опасно.

План сработал идеально. Тула с малышами добралась до места как раз вовремя. Миссис Грубе не могла им отказать, глядя на грозные воды, и дети забрались в фургон. Мы везли их всю оставшуюся дорогу, а когда сбавили ход у Щучьего брода, в нескольких милях от Талиайны, они перелезли через заднюю стенку и спрыгнули. Оттуда сиротам и Нессе оставалось пройти под железнодорожным мостом и немного подняться по течению ручья, чтобы затаиться в хорошем месте для стоянки, которым мы с папой иногда пользовались, когда спускались с гор за припасами.

– Ты знаешь, о каких детях я говорю.

Миссис Грубе с самого утра смотрит хмуро, и я начинаю опасаться, что она считает меня замешанной в этом деле, но неплохо притворялась, будто никогда в жизни раньше не видела этих детей. А если миссис Грубе и узнала Тулу без одеяла, наброшенного на голову, то не подала виду.

«Спокойно, Олли, – говорю я себе, возясь с поясом своего голубого платья, который пахнет крахмалом и свежестью благодаря миссис Грубе. – Она ничего не знает».

– Ну, мэм, думаю, вы говорите о тех, которых мы вчера везли в Талиайну на фургоне? Это было очень щедро с вашей стороны, но разве, когда они спрыгнули у брода, вы не обрадовались, что больше они не доставят неприятностей?

– Я точно не рассчитываю, что они просто исчезнут. – Уперев руки в бедра, миссис Грубе оглядывает поле, уставленное повозками, всевозможными клячами, фермерскими грузовиками, среди которых затесалась даже одна огромная запряженная волами телега, на которой приехали лесорубы, буянившие всю ночь. Им достается особенно укоризненный взгляд. – Здесь не место кучке приблудных детей, особенно девочек. Я собиралась кормить этих малышей и оберегать их, а перед отъездом домой постараться что‑нибудь для них сделать.

– Что‑нибудь сделать, мэм? – Именно этого я и боялась, и именно поэтому мы с Тулой договорились, что они спрыгнут с фургона, как только увидят железнодорожный мост у Щучьего брода. – Думаю, эти ребята привыкли сами о себе заботиться. Разве не так?

Миссис Грубе хмурится, и становятся видны ее неровные зубы.

– Звучит довольно немилосердно, учитывая, что тебе самой пришлось пережить в дороге. Тебе ведь потребовалась помощь. Тебя накормили, приютили, постирали твою одежду, а твоей лошади дали поправиться, чтобы ты смогла без опаски вернуться к семье. Где бы ты оказалась, если бы вместо этого на тебя наткнулись какие‑нибудь злонамеренные люди? Ты не задумывалась?

Я чувствую, как багровеют щеки и шея.

– О да, мэм… Я не думала. Я не хотела сказать…

– Когда нам достается благо, мы должны приложить все усилия, чтобы поделиться им. Разве не так?

– Да, но те дети не…

– Они тощие, как жердины, особенно младший, – голос миссис Грубе становится таким громким, что малыш Бо перестает греметь ложками и жестяными чашками на одеяле, которое мы ему расстелили. – Как и те, что приходят к моему дому. Словно дикие звери. Но они – не звери, Хейзел. Они – дети. Такие же, как и ты. Не дай бог их постигнет судьба беспризорного ребенка, угнанного работать вьючным животным, или девочки, завлеченной в…

Она умолкает, но я стою на месте, желая услышать, куда еще могут забрать девочек кроме лесопилок и фабрик. Мне было бы полезно это знать.

Но миссис Грубе не говорит.

– Множество лесорубов, шахтеров, членов Федерации труда, железнодорожных профсоюзов и Союза фермеров приехали сюда, чтобы услышать выступление Кейт Барнард. Она среди них очень популярна. Эти дети, в их очевидно жалком состоянии, могут забрести в один из лагерей, и их увезут работать, помогать по лагерю, а то и еще что похуже. Ты понимаешь?

– Да, мэм.

– Если найдешь, приведи их к нашему костру. Скажи, мы приглядим за ними, сколько сможем. Но будь осторожна, пока гуляешь. В такой одежде тебя, конечно, не примут за бродяжку, но, если кто‑то привяжется, скажи, что тебя хорошо опекают и ждут в лагере. Я бы сама поискала детей, но поговорить с мисс Кейт мне просто необходимо.

– Да, мэм, но после дневных выступлений вы должны будете вернуться домой. Куда вы денете этих детей, когда уедете?

– Просто сделай, как я прошу, Хейзел…

Она косится на легкий красный экипаж с блестящими спицами колес, везущий четырех дам в чистых белых блузках и широкополых шляпах, украшенных перьями и цветами. Парадная одежда. И мужчин с ними нет. Только четыре дамы, уехавшие в экипаже без сопровождения, как будто они не против раздуть скандал.

Не сказав больше ни слова и даже не взглянув в мою сторону, миссис Грубе подхватывает Бо на руки и следует за экипажем в сторону города.

Я смотрю ей вслед, пока она не исчезает в людском море, а потом иду за наш фургон, где поставила Скиди подальше от взглядов прохожих.

– Больная у тебя спина или нет, – говорю я ему, – но пора забрать Тулу, Нессу и малышей и идти к Уайндинг-Стейр.

Где‑то неподалеку гремит музыка. Играет целый оркестр, словно на параде, который мы с мамой наблюдали из окна гостиницы в Форт-Смите.

– Они привезли оркестр и все такое, – шепчу я Скиди и невольно иду через лагерь в сторону источника звука.

Мешочек с едой оттягивает руку, пока я бреду мимо фургонов, палаток, лошадей и костров. Я понимаю, что не должна этого делать. Тула, Несса и малыши выполнили свою часть плана идеально. Моя роль заключалась в том, чтобы переночевать в лагере вместе с миссис Грубе, выманить у нее немного еды в дорогу, а затем притвориться, будто в аптеке готовы лекарства для моей больной мамы, попрощаться и отправиться к старой папиной стоянке. До нее где‑то три мили по дороге и намного ближе через пастбища и деревья. Я могла бы добраться туда довольно быстро. Но оркестр играет так заманчиво, что мне нестерпимо хочется на него взглянуть.

Когда лагерь остается позади, на моем пути оказывается церковь, я начинаю ее обходить и, зайдя за угол, вижу пару оборванных мальчишек, прислонившихся к стене. Один – веснушчатый и светловолосый, другой – цветной, размерами с взрослого, но с мальчишеским лицом. Они едят репу, даже не срезав с нее зеленые вершки. Готова поспорить, украли на чьем‑нибудь огороде.

С минуту мы смотрим друг на друга, пока я не замечаю, что у одного из них в руке полный мешок репы… и это мой мешок! Мой и Нессы. Я подхожу ближе.

– Откуда у тебя этот мешок?

Светловолосый оглядывает меня и отдирает зубами кожицу с репы. Когда он сплевывает, я вижу, что передний зуб у него сломан. Наверное, кто‑то стукнул его по физиономии краденой репой.

– Из лощины, от каких‑то девчонок. Я им сказал, где можно набить его репой, но они не захотели идти. А тебе‑то что?

– Это мой мешок, вот что. Мой и моей сестры.

Мальчишка разглядывает мое платье, шляпку и ботинки.

– Ты полукровка, что ли? Потому что они чокто. – Его и без того узкие карие глаза прищуриваются еще сильнее. – Вот Амос, он из отпущенников чокто и говорит на их языке. Его дед и бабка были рабами на хлопковой плантации у чокто, пока янки не победили в войне. Амос и Тула, так эту девчонку звали, много разговаривали прошлым вечером у костра, – он хмуро смотрит на здоровяка. – Она упоминала, что этот мешок принадлежит какой‑то городской зазнайке?

– Кажется, нет, Дьюи, – отвечает Амос. – Но мы много о чем говорили.

– А о том, что бывает, если тебя поймают на краже чужой репы, не забыли поболтать? – подбоченившись, спрашиваю я. – Где вы ее достали?

Амос тревожно оглядывается. Дьюи нахально улыбается и откусывает большой кусок.

– Не твое дело, – произносит он с набитым ртом, мельком обращая глаза цвета глины к задней стене церкви. Возле нее стройными рядами растут корнеплоды.

– Вы обокрали огород священника? – Я отступаю на пару шагов. – Да за это вас молнией поразит!

– Надо же что‑то есть, – отвечает Дьюи и начинает кашлять – видимо, кусок репы угодил не в то горло.

Амос перестает есть, а Дьюи, одолев приступ кашля, взвешивает недоеденную репу в ладони.

– Мы все будем держаться вместе, – говорит он, облизывая губы. – И все будет в порядке. Я так и сказал девчонкам у ручья: хотите жить с нами в одном лагере – лады. Будем кормиться вместе. Вот только что вы умеете?

– Мы с вами кормиться не будем.

В этом я уверена. Не хочу иметь ничего общего с этими мальчишками. От таких непременно жди беды.

– Так это ты подговорила их спрыгнуть с фургона и спрятаться у ручья ниже Щучьего брода? – спрашивает Дьюи. – Мы с Амосом видели это и слышали, как та женщина в фургоне кричала, чтобы они вернулись. Девчонки сказали нам, что ждут кое-кого и этот кое-кто должен принести еду. Иначе мы бы не позволили им остаться в нашем лагере. Это место наше. Разве не так, Амос?

– Истинная правда, Дьюи.

Дьюи смотрит на сверток с едой в моей руке, наклоняется и обнюхивает его, потом выпрямляется со слюнявой улыбкой до ушей.

– Значит, еду несешь ты. К завтраку уже опоздала, но можешь отдать еду мне.

Я отдергиваю сверток.

– Ничего я тебе не дам.

– Это мы посмотрим. – Глаза Дьюи недобро и хитро блеснули. – Потому что я тут подумал… А та женщина из фургона знает, что это ты сказала детишкам выпрыгнуть из фургона, спрятаться и ждать тебя? Она‑то, конечно, вчера кричала им вслед, а ты вела себя так, будто и не заметила их исчезновения. Мы с Амосом просто отыщем эту женщину и все ей расскажем… если только ты не отдашь то, что принесла.

Я вдруг почувствовала себя так, будто сама съела одну из этих краденых реп. Миссис Грубе не должна узнать, что я наделала. Никогда. Это будет для нее ударом.

– Даже думать не смей, – я смотрю Дьюи прямо в глаза.

Он такой тощий, что даже сильный ветер может сбить его с ног. Так что я уж точно сумею. Я не боюсь. Почти.

– Д-дьюи… Дьюи Маллинс… – Голос у Амоса низкий, как у мужчины, да и ростом он со взрослого. О нем‑то я забыла. Он в два счета размажет меня по земле. – Мы же не собирались, Дьюи…

– Заткнись, Амос. – Дьюи бросает мешок с репой на землю. – Я просто показываю ей, кто здесь главный. Чтобы она не…

– Ой, Дьюи!.. Там… огород… он… – Амос от волнения еле выдавливает из себя слова, и тут мы видим, как через огород несется краснолицый и потный священник в добротном черном костюме и шляпе.

Я чувствую дыхание Дьюи возле уха.

– Девчонки сказали нам, что отсюда вы собираетесь в горы. Сделай так, чтобы пастор подумал, будто это ты стащила у него репу… Или мы расскажем той женщине все, что знаем, – шепчет он, выхватывает сверток с едой из моей руки, и оба мальчишки пускаются наутек.