Я изучал человеческие характеры. Это была часть обучения и работы офицера. И я понимаю натуру человека, потому что, понаблюдав за ним или пообщавшись два-три дня, в состоянии понять, можно ли ему доверять или лучше не спускать с него глаз.

Старинный дом из песчаника выглядит так, словно ему место на почтовой открытке, а не через дорогу от закрытой авторемонтной мастерской. На огороженном дворе в тени платана резвится стайка восхитительных черно-белых щенков бордер-колли, и я понимаю, что приехала куда нужно. Дом Кертиса Энхоу аккуратен, словно рабочий стол бухгалтера. Чисто и прибрано.

Странно заявиться к малознакомому человеку без приглашения, как снег на голову, но дозвониться ему мне так и не удалось,только много раз прослушала запись о щенках, которых он раздает. Оставлять сообщение было неловко, поэтому я решила приехать. Мне не хочется, чтобы эта история с Брейденом Лейси затянулась. Прошло еще четыре дня, а дело не сдвинулось с мертвой точки. Джоуни из кафе оставила вчера сообщение, что Брейден снова пропустил еженедельное свидание с сестрой, и предположила, что он мог связаться с Кертисом. Думать о причинах, побудивших Джоуни сообщить мне это и кое-что еще, не хочется. Надеюсь, она ничего такого не имела в виду, когда предупреждала быть поосторожнее с офицером Энхоу. Кертис «на самом деле хороший парень», и «примерно моего возраста», и «давно разведен», а девушка, на которой он был женат, «такая городская и избалованная, что сбежала бы к маме с папой независимо от того, кто ее муж».

В следующий раз, когда увижу Джоуни, обязательно скажу ей, что мой интерес – исключительно рабочий, а пока я ищу любые зацепки, чтобы выяснить, где Брейден и что с ним. Перебрала все доступные возможности для розыска: департамент автомобильного транспорта и Национальный центр информации о преступности, ресурсы штата, управления окружных шерифов и муниципальные суды по всей округе. И ничего! Брейден не в тюрьме и не в больнице. Не получал штрафов за превышение скорости. Никто не подавал заявлений о розыске ни на него, ни, если уж на то пошло, на его бабушку. Власти предержащие в управлении шерифа округа уверены, что, если Элтон Паркер поручился, я могу свято верить его слову.

По дороге наткнулась на бригаду рабочих Паркера, копавших канаву вдоль дороги, и немного расспросила всю троицу. Общий ответ был: «Брейден капризен и ненадежен».

– У парнишки проблемы, понимаете? – сказал один из парней, подмигнул мне и показал, будто затягивается косяком. – Он появляется, когда ему вздумается, и Паркер снова нанимает его. Друзья семьи и все такое. Пытались образумить мальца.

Он украдкой улыбнулся своим приятелям, и они снова оперлись о черенки лопат.

– Мы его найдем и скажем, что им интересуется симпатичная рейнджерка, – встрял другой рабочий. – Это уж точно заставит мальца выйти из леса.

Намек не менее унизителен, чем слово «рейнджерка». Оно напомнило мне о мажоретках, которые танцуют и жонглируют жезлами на парадах.

Вцепившись пальцами в форменный ремень, я еле сдержалась, чтобы не подойти и не спросить: «Эй, кстати, о травке. Кажется, я тут кое-что учуяла. Ну, чутьем рейнджерки. Понимаешь? Нет ли у тебя в карманах чего‑нибудь такого, чего там быть не должно?»

Но я молчу. Стояла ведь с наветренной стороны от них и учуять сладковатый запах дымка никак не смогла бы. Эти ребята работают на Элтона Паркера, и мне не хотелось обвинить их облыжно.

Остальные мои попытки оказались бесплодны, голубая бумажка о раздаче щенков, то есть Кертис Энхоу – последний шанс. Судя по нашей короткой беседе, он – порядочный человек. Довольно симпатичный. Знал семью Блэквеллов и высказывал озабоченность их положением. Мне думалось, он не станет возражать, если я задам пару вопросов.

Теперь мне неловко, и в голову приходит мысль, что я без всяких на то оснований покушаюсь на личное время полицейского. Офицер Энхоу прерывает мой мысленный спор, появившись на крыльце в серо-черной форме, с банкой газировки в одной руке и чипсами в другой, неся под мышкой форменную шляпу.

Я надеваю свою шляпу, чтобы намекнуть на официальный характер моего визита, и иду к старому проволочному забору, окружающему сад, у которого мы и встречаемся. Энхоу кладет локти на калитку, но не открывает ее.

– Джоуни вчера звонила. – Первые же его слова застают меня врасплох. – Сказала, вы все еще пытаетесь найти информацию о Сороке Блэквелл и ее внуках.

– Да. – Мне не хочется думать, что Джоуни выступает сводницей; в моем расследовании не хватало только свахи-любительницы, путающейся под ногами. – Вы что‑нибудь слышали?

– Возможно.

Щурясь от полуденного солнца, пробивающегося сквозь поля моей шляпы, я задумываюсь над его ответом. Он намеренно скрытничает? Не подкинула ли ему Джоуни каких‑нибудь ненужных намеков на мой счет? Или это просто вопрос юрисдикции? Федеральные, племенные и местные правоохранители не всегда ладят друг с другом.

– И?

– Я навел справки, но почти ничего не выяснил. – Он проводит ладонью по коротко стриженным волосам, и каждый волосок занимает первоначальное положение. – Позвонил другу, у которого земля рядом с домом Сороки Блэквелл в Антлерсе, спросил, не слышал ли он чего‑нибудь о ней. Он ответил, что ничего. В ответ спросил, не знаю ли я, где она и что с ней. По его словам, старая миссис Блэквелл с двумя внуками была дома, а потом все они исчезли. Поначалу соседи решили, что поехали к родным или на похороны. У Сороки со времен ее политической деятельности осталось много знакомых в Оклахома-Сити, а где‑то в Талсе – две сестры, хотя могли уже и умереть. Сорока не особо распространялась о семейных делах, особенно после того, как ее дочь пристрастилась к наркотикам и начала водить дружбу с отребьем, а потом бросила детишек. Проблемы Джейд вызвали большой конфуз, и из-за этого Сорока проиграла выборы. Тяжело, когда ты – известный в городе человек, а в твоей жизни начинаются проблемы. Люди принимаются нести черт знает что. Понимаете?

По его лицу пробегает тень – переживание, сочувствие, старая рана? Не так ли вышло с самим Кертисом, когда его «городская и избалованная» жена сбежала к отцу? Люди начали нести черт знает что?

– В последний раз я видел Джейд, когда ее выводили с празднования Дня труда чокто в Таскахоме, – продолжает он. – Она так закинулась, что не понимала, где небо, где земля. Сидни тогда была совсем маленькая, а Брейден – младшим подростком. Там еще был ее приятель, байкер… и тоже не из спокойных. Я тогда в первый раз видел человека, накачавшегося кристаллическим метамфетамином. Чтобы надеть на него наручники, пришлось держать его вчетвером. А Брейден, ему было лет десять или одиннадцать, все это время стоял, держа за руку сестренку, и ревел ручьем. Печальное было зрелище.

– Хуже не бывает, – я представила себе картину и пожалела об этом. – Когда детям приходится заботится друг от друге, это многое говорит о взрослых. – В парках тоже происходят семейные драмы, как и везде. – Но, учитывая эту историю, разве Брейден предпочел бы сестре расслабон в лесу с травкой? Пока она в таком месте, как… – Я сдержалась и озвучивать нелестный отзыв о Мирне Уомблс не стала. – В приюте? То есть Сидни, похоже, уверена, что Брейден работал, чтобы раздобыть денег и вытащить ее оттуда.

Один карий глаз закрывается. Веки окружают крошечные морщинки. У меня складывается ощущение, что во внеслужебной жизни офицер Энхоу часто смеется.

– Нужно с осторожностью относиться ко всему, что говорит Сидни, – говорит он с печальным смешком. – Я виделся с ней, когда заезжал в летнюю церковную школу, чтобы послушать, как поют мои племянницы, и услышал, что вы собираетесь на лето взять ее помощником рейнджера и она будет ездить с вами в машине.

– Она так сказала?

– Да так уверенно! – ухмыляется он. – Девочка когда‑нибудь сделает карьеру в продажах. Или в политике, как ее бабушка.

– Похоже, да. – Не знаю, обижает ли меня это известие или забавляет.

– А еще она сказала мне, что у ее брата есть карта с указанием клада и, как только появится возможность, они откопают сокровища и получат кучу денег.

– Она мне тоже что‑то такое говорила. Но ведь они состоятельные люди? Если им принадлежит столько земли.

– Может, так, – пожимает плечами Кертис. – А может, и нет. Многие из старых семей владеют своими землями с тех пор, как территорию племени разбили на наделы восемьдесят пять – девяносто лет назад, а то и со времен Закона о гомстедах [7], но наличных у них мало, особенно если нет доходов от нефти и газа. А иначе остается пасти скот или сдавать землю в аренду скотоводам или на сено. Но на этом сейчас много не заработаешь.

– Понятно…

Мне в очередной раз напомнили, что я здесь чужая. Покосившиеся дома и разваливающиеся жилые прицепы сами по себе говорят о многом. Просто я до сих пор не хотела это замечать.

– Издалека все кажется проще. – Он вешает шляпу на стойку калитки и подхватывает на руки щенка, который тянет его за штанину. – Стоишь на обзорной площадке, видишь огромные пространства, и кажется, что смотришь на пейзаж. Густые травы, лес… Не считая, конечно, вырубок. Потратьте немного времени, сосредоточьтесь, и вы обнаружите, что смотреть на мир широко намного проще, чем вглядываться в детали.

Слова Кертиса очень глубокомысленны, и я ловлю себя на том, что рассматриваю его, пока он прижимает пушистый черно-белый комочек к груди и тихо бурчит:

– Мелкий ты крысеныш. Еще раз сгрызешь мою форму – и мигом отсюда вылетишь.

Подняв голову, он ловит мой взгляд. Я перестаю пялиться на офицера Энхоу, переключив внимание на щенка, потому как опасаюсь, что собеседник прочтет в моих глаза немой вопрос: «Откуда такая точка зрения? Кто ты на самом деле?», и перевожу разговор на щенка.

– Разве можно так разговаривать с настолько милым созданием?

– Этому учишься со временем. Им пора обзавестись собственным домом. – Кертис пытается протянуть извивающегося в огромной ладони щенка через забор. – Вот. Хотите взять?

– О нет. Нет-нет-нет… – вскинув руки, я отступаю на шаг. – Джоуни показала листовку о щенках, когда мы с сыном ужинали в кафе. С тех пор он только об этом и говорит.

– Мальчику нужна собака.

– Не этому мальчику. Во всяком случае, не сейчас.

– Из них вырастут хорошие псы. Как минимум наполовину. Их мама – настоящая красотка. Подобрал ее возле магазина пару месяцев назад. Не знаю, кто папаша, но она – чистокровная бордер-колли. Или почти чистокровная. Похоже, ее просто выбросили. Никто за ней так и не пришел, – он кивает в сторону усталого вида черно-белой собаки, пытающейся вздремнуть под крыльцом, хотя щенки донимают ее со всех сторон.

– Бедная девочка… – Когда я произношу «девочка», она поднимает голову, словно привыкла, что ее так называют. – Не понимаю, как люди могут так поступать – просто бросить кого‑то вместо того, чтобы позаботиться.

– Я тоже не понимаю. – Лицо Кертиса становится серьезным, потом он поднимает щенка так, что упитанный задик качается над самой калиткой. – Они очень мягкие.

Я складываю руки на груди, закрываю глаза и качаю головой.

– Если я его поглажу, то захочу взять.

– В этом‑то и весь смысл!

Когда я приоткрываю глаз, его лицо и мордочка щенка оказываются рядом. И они оба мне улыбаются.

Я больше не в силах сдерживаться.

– Пре-прекратите… – сдавленно смеюсь я.

– Но ведь работает, да?

На его лице вдруг появляется озорное выражение плутоватого школьника. Никак не ожидала, что Кертис может быть и таким.

– Это то-о-очно… – Я растягиваю слово и понимаю, что звучит это слишком фамильярно, или по-дружески, или даже кокетливо; в армии или правоохранительных органах женщинам нужно чувствовать границы и никогда о них не забывать. Хотя, может, Кертис пытается размыть эти границы. Или он просто очень дружелюбный человек. Откуда мне знать? – Нет. Простите. Я бы хотела, но мы временно живем в мотеле «Лост пайнс». Щенку там нет места.

– Маму тоже неплохо бы забрать. Она недорогая в содержании. И любит детей. Особенно мальчиков… примерно… вот такого роста. – Кертис имеет в виду Чарли.

Рация на поясе оживает раньше, чем я успеваю вымучить ответ.

– Пять-четыре-девять… Код семьсот. Пять-четыре-девять… Код семьсот. Десять-восемнадцать. Как слышишь?

Диспетчер направляет мне срочный вызов? Наверное, остальные слишком далеко или у них выключены рации, потому что до меня никогда не доходит ничего важного.

Голос Мамы Лу на другом конце звучит необычно напряженно.

– Код семьсот… пять-четыре-девять, – отвечаю я, схватив рацию и слушаю доклад Мамы Лу, смутно осознавая, что Кертис наклонился поближе.

– Есть важное дело, которым нужно заняться немедленно. Прямо сейчас.

О некоторых вещах в эфире говорить нельзя, потому что любому человеку со сканером ничего не стоит подслушать переговоры. И на первом месте в списке таких вещей находятся трупы. Репортеры и просто любопытствующие – это помехи, которые вовсе не нужны на месте обнаружения тела. Мама Лу проявляет впечатляющую изворотливость, чтобы сообщить мне, что о «проблеме» сообщили туристы, сошедшие с тропы у заводи возле заповедника для водоплавающих. Я выхватываю блокнот из нагрудного кармана и пытаюсь расписать ручку, пока она обрушивает на меня ворох подробностей, словно описывая живого подозреваемого.

– Мужчина, без рубашки, камуфляжные шорты, без обуви, во всяком случае с такого расстояния они больше ничего не разглядели. И постарались побыстрее убраться оттуда. Паршивое зрелище. Бедолаги.

Говорок Мамы Лу растягивает новости, словно жвачку. Потом она извиняется, что озадачила меня, но только потому, что не сумела дозваться до кого‑нибудь из «парней», кроме «…нашего летнего практиканта Роя, только он не сертифицирован, и этого новенького, Эдвина. Но он дома и все равно не знает, куда ехать. Он же только на прошлой неделе пришел».

Я стискиваю зубы, услышав извинения Мамы Лу, – это ведь моя работа! Но когда все это звучит по рации, а рядом стоит другой полицейский, мне еще тяжелее.

– Но я вызвала их обоих, – заверяет меня Мама Лу. – И пришлю, как только получится. Со всем необходимым. Туристы будут ждать тебя у начала тропы. Они довольно сильно напуганы, но скажут, куда идти, дорогуша.

Я прижимаю руку с ручкой ко лбу.

– Принято. Я выехала из Талиайны.

– Ла-а-адно, дорогуша… – В каждом слове Лу сквозит неуверенность.

– Пять-четыре-девять, конец связи, – я обрываю разговор, пока она еще раз не назвала меня дорогушей.

– Не возражаете, если я к вам присоединюсь? – спрашивает Кертис.

Он беззвучно положил щенка на землю и выскользнул за калитку. Вид у него деловой.

Когда я не даю мгновенного утвердительного ответа, он колеблется.

– Не хочу лезть на вашу поляну, но у меня такое чувство, что я знаю, кто это.

Мне в голову тут же приходит Брейден Лейси. Кровь отливает от лица, рук и ног.

Кертис наклоняет голову набок, словно удивляясь моей реакции, но вопросов не задает, а продолжает:

– У нас пару недель назад пропал автомобилист. Несколько местных мальчишек вбили себе в голову, что одолеют мелководный брод, несмотря на поднявшийся уровень воды в реке. Двое из племени, двое – нет. Мы вытащили пассажира с переднего сиденья. Он так и утонул пристегнутым. Другого сняли с дерева ниже по течению. Один сам выбрался на берег. Водителя мы так и не нашли. По правде говоря, я надеялся, что он уцелел и теперь специально скрывается. Знаю его семью. Если это он, это станет для них ударом.

– Да уж, неприятное дело. Прошу прощения. – Вызовы на утопленников трагичны по нескольким причинам, и худшая из них заключается в том, что жертв часто оказывается несколько, и как бы мы ни старались, не всегда удается найти тела. – А мне пришло в голову, что это Брейден Лейси. В последнее время шли сильные дожди, а это место чуть ниже по течению от стоянки, на которой он оставил машину.

– Надеюсь, вы ошибаетесь.

Кертис смотрит мне в глаза, и нас объединяет мимолетное, словно порыв ветра, ощущение скорби, оставляющее привкус во рту. Мы оба стараемся поскорее избавиться от него. Другого выбора нет.

– Выясним. – Я поворачиваюсь к своей машине.

– Еду за вами, – говорит Кертис, и, по правде сказать, я этому рада: что бы мы ни нашли в этой заводи, зрелище будет не из приятных.

Мой мозг мгновенно переключается в рабочий режим: приехать на место происшествия, обеспечить его сохранность, обработать место происшествия. Фотографии, измерения, сетка, записи, люди шерифа, мешок для трупа, перевозка в морг, свидетельство о смерти, отчет.

Шаг за шагом, словно галочки в списке. Нельзя позволять себе опускаться в колодец воображения, представляя, как твои собственные глаза смотрят невидящим взглядом в небо в момент, когда надежная застежка отсекает тебя от света, воздуха, мира. Нельзя думать о своей семье, получающей дурное известие. Нельзя размышлять о тончайшем занавесе между жизнью и смертью, настолько прозрачном, что легко приблизиться к нему вплотную и даже не осознать этого.

Пятнистая собака под крыльцом поднимает голову, смотрит в мою сторону, потом поднимается на ноги и принимается ходить по двору, собирая разбежавшихся щенков, словно в предчувствии, что занавес вот-вот поднимется.