В город ездили только мужчины. Женщины давали им список того, что им нужно, и мужчины покупали.

А он не злой, этот муж Доброй Женщины. Но хороший ли, я пока не знаю. Еще не раскусила. Я боялась, что он, едва взглянув на меня, решит, что я – бродяжка, и прогонит, или еще хуже. Но он видел перед собой лишь хорошо одетую и воспитанную девочку.

Вот кем меня считают Добрая Женщина и ее муж. Он – мистер Грубе, а она – миссис Грубе. Они так друг к другу и обращаются. Я не знаю никого из них по имени, кроме младенца, Бо. И не собираюсь задерживаться здесь, чтобы это выяснять, но не могу уйти, пока не верну своего пони.

Мистер Грубе выслеживает старичка Скиди с прошлого дня. Говорит, услышал от погонщика грузового фургона, что в этих местах бродит поджарый техасский пони с вьючным седлом, уздечкой и оборванной веревкой. Бока у бедолаги в крови – его пыталась схватить пума. Если кто‑нибудь срочно не поймает пони, тот или станет чьим‑нибудь обедом, или зацепится уздечкой за дерево и сломает себе шею, пытаясь высвободиться.

Поэтому я знаю, что мистер Грубе – неплохой человек, пусть характер у него и не сахар. Он здоровенный, может пополам переломить топорище, но не хочет, чтобы пони погиб. Особенно теперь, когда узнал, чей это пони.

– Мы пойдем ловить его прямо с утра, яа-а? – говорит он, когда мы сидим при свете ночных фонарей.

Мистер Грубе говорит как тот немец, что ковал верховых лошадей у Локриджей, но мне кажется, он не немец, а кто‑то еще.

– Да, сэр. Пойдем.

Я расставляю кубики на плетеном половичке, чтобы малыш Бо мог их разбросать, и стараюсь не думать о Нессе. Лучшее, что могу сделать для нее, – ускользнуть с объедками, пока Грубе работают в поле. Я завязала еду в мешочек и спрятала так, чтобы Тула и Несса, когда придут искать меня, заметили.

– Этот упрямый пони найдет овощи и сено, которые вы оставили, мистер Грубе, и мы его поймаем. Мне нужно только подойти поближе. Он меня узнает.

– Яа-а. Это хорошо, – мистер Грубе снова начинает покачиваться в кресле с трубкой в зубах.

Надеюсь, это он, разыскивая Скиди, оставил те следы подков у ручья и, пока я охочусь за Скиди, дети в безопасности.

Но нам с Нессой нужен этот пони и вещи из его седельных сумок. Это стоит любого риска, даже того, что Несса останется в лесу без меня.

– Жаль, не получится помочь вам, – говорит миссис Грубе. – Девочкой я ухаживала за лошадьми в отцовской конюшне. И очень их любила.

– Тебе нужно заботиться о ребенке. Ты ведь его мама, яа-а?

Миссис Грубе краснеет. Как я поняла, ребенок ей не родной. Она сказала мне, что они поженились прошлой осенью. Наверное, миссис Грубе получила ребенка вместе с мужем, потому что малыш похож на него.

Она возвращается к спицам: из тонкой мохеровой пряжи вяжет носки. Возле ее стула их уже целая корзина. Не знаю, зачем им столько носков, но если она не занята работой на ферме или ребенком, то читает или вяжет. Миссис Грубе не назовешь праздной.

Мистеру Грубе это в ней нравится. Иногда он смотрит, что она делает, и молча кивает.

– Я просто жалею, что не могу принять участие в этом деле, мистер Грубе, – бормочет она.

– У тебя есть корова, куры и яйца, нужно прополоть огород и собрать лук.

– Надо же, все такое важное. Боже упаси, если придется подождать денек-другой. – Ее руки с вязаньем опускаются на колени.

– Жена… – мистер Грубе шлепает ладонью по стулу. – Нет. Больше об этом не говорим.

Малыш Бо начинает капризничать, и я вскакиваю, потому что хочу поскорее убраться оттуда.

– Могу сменить ему подгузник и уложить спать. Я умею обращаться с детьми. Буду рада, если вы мне разрешите, – я подхватываю пухленького младенца и прижимаю к груди. – Я справлюсь. А потом и сама лягу поспать, если позволите. У меня глаза закрываются после еды.

– Разумеется, – отвечает миссис Грубе. – Да, замечательно. И спасибо.

– О, это я должна вас благодарить… за все хлопоты, которые вам причинила. Вы очень помогли незнакомому человеку, попавшему в беду. Господь вознаградит вашу доброту. Да, непременно.

Я уношу малыша Бо на маленькую веранду за домом, где стоит колыбелька. Миссис Грубе выделила мне там небольшую веревочную кровать. В тепле от задней стенки каменной печи я могла бы уютно устроиться, словно щенок, но мысли о Нессе не дадут мне уснуть.

Малыш Бо перестает капризничать, когда я укладываю его в кроватку и начинаю укачивать под колыбельные, которые мама пела, когда я была маленькой – еще в Канзас-Сити, пока папа был на войне. Мне хочется помнить ее такой, как тогда, а не как сейчас – с бледной кожей, обтягивающей кости, словно полупрозрачная ткань, и отсутствующим взглядом, не замечающим никого вокруг.

Когда Бо засыпает, я задуваю лампу и сижу на кровати, прислонившись головой к теплой каменной стене.

– …Чудесное письмо от Эверли Уотерс, – говорит миссис Грубе. – Ты ведь помнишь? Я о ней рассказывала. Эверли была моей лучшей подругой дома, в Оклахома-Сити. Мы вместе учились в школе Святого Иосифа, пока у отца не начались эти ужасные трудности.

– Кажется, ты говорила, миссис Грубе. Яа-а. Эверли… странное имя.

– Кажется, раньше это была фамилия.

– И что она пишет, миссис Грубе?

– О… Очень радостные новости и… – Наступает пауза, пока кресло мистера Грубе скрипит и железная кочерга ворошит поленья в очаге прямо за моей спиной; миссис Грубе дожидается, пока он закончит, и продолжает: – Эти новости будут иметь последствия для Оклахома-Сити и для всего штата.

– Неужели?

– Да. Женщины Оклахомы получили приглашение во Всеобщую федерацию женских клубов и с мая официально войдут в нее. Общенациональное признание дам нашего нового штата! Разве это не важное событие?

– В самом деле?

– Да.

Миссис Грубе рассказывает о женских клубах и о том, что существуют женские журнальные клубы, и женские литературные общества, и женские благотворительные круги, которые теперь станут частью влиятельной международной организации! Ее голос становится громче, когда она начинает говорить о женщинах, ощутивших в себе зачатки силы, которые теперь получат возможность вместе исследовать эти неизведанные области, следуя зову более просвещенных и образованных представительниц своего пола.

Она все говорит и говорит, а мистер Грубе время от времени вставляет свои «в самом деле?» и «яа-а». Он, конечно, не слушает. Не могу его за это винить – она разливается соловьем о том, что женщины из федерации верят в благотворительность, что у них есть люди, которые приезжают с лекциями для лучших умов, и что они выделяют средства на содержание передвижной библиотеки – ее фургон ездит в крошечные города, где едва отыщешь в домах хоть одну книгу.

Все это очень похоже на рассуждения за чаем в гостиной миссис Локридж. Дамы в нарядных платьях и модных шляпках с пестрыми перьями, цветами и лентами, сидя в плетеных креслах на веранде, болтали о том же. Миссис Грубе место среди них, а не здесь, посреди леса, с чужим младенцем и игнорирующим ее мужем.

Мне начинает казаться, что он уже уснул, когда миссис Грубе говорит:

– И Эверли сообщила мне, что клуб будет учрежден в Талиайне! Представляешь? Настоящие достижения культуры и изящества даже в таком отдаленном уголке мира! Всего через три дня в Талиайне пройдет официальная церемония. Будет шумное мероприятие, приедет передвижная библиотека Федерации Оклахомы, а торжественную речь произнесет сама мисс Кейт Барнард! Она – необычайный оратор и уже хорошо проявила себя в роли уполномоченной штата по благотворительным и исправительным учреждениям. Ты о ней слышал?

– Яа-а… – Значит, мистер Грубе все же не спит. – Добрый ангел Оклахомы. Так ее зовут железнодорожники. Мы голосовали за нее на первых выборах в законодательное собрание штата. Она борется за рабочих, за лучшую жизнь. – Таких прочувствованных слов я от него еще не слышала.

– Да, так и есть. Я знала Кейт Барнард молодой учительницей. Так жалею, что не подружилась с ней ближе. Кто бы мог подумать, что женщину выберут на такую высокую должность, да еще и когда женщины не имеют права голоса! Это просто прекрасно! – Миссис Грубе говорит так громко, что ребенок начинает тревожиться, и я качаю колыбельку ногой, продолжая слушать. – Я думала, не поехать ли в Талиайну на торжества и не возобновить ли с ней знакомство.

– Нет, миссис Грубе. У меня остался всего день, а потом я уезжаю на железную дорогу на следующие семь.

Малыш Бо хнычет, и миссис Грубе умолкает, прислушиваясь, прежде чем ответить:

– Господи, мистер Грубе! Я совсем потеряла счет дням. Здесь они все одинаковые. Но это не важно. Я легко могу сесть на лошадь и отправиться одна. К тому же нужно купить кое‑какие припасы для огорода.

– Одна? В Талиайну?

– Там все обойдется дешевле, чем в Альбионе, это окупит поездку и…

– Нет, миссис Грубе.

– Мистер Грубе, я не могу бесконечно сидеть на этом клочке земли, не видя никого, кроме кур да коров, и не зная, чем занять свою голову или…

– Больше об этом не говорим. – Кресло мистера Грубе скрипит, и он встает так резко, что оно брякает о стену, я начинаю сильнее раскачивать колыбель. – Вот как раз такая чушь и приходит в голову, когда женщины собираются поболтать вместо того, чтобы заниматься домом и детьми.

– Разве ты сам всего несколько минут назад не восхищался мисс Кейт Барнард, женщиной, избранной на высокую должность в штате?

– Эта мисс Кейт – девица. Ей за тридцать, и у нее нет мужа, миссис Грубе. Ты – замужняя женщина, и твое место – дома. Я больше об этом разговаривать не собираюсь!

Он идет по дому, словно бык, и через минуту дверь их спальни захлопывается.

Миссис Грубе долго сидит, раскачиваясь в кресле. Когда оно наконец останавливается, я забираюсь под одеяло и притворяюсь, что сплю. Миссис Грубе открывает дверь и стоит, словно размышляя, не лечь ли вместе с Бо и со мной. Я радуюсь, когда она наконец уходит и в доме становится тихо.

Утром меня будят громкие голоса и стук горшков на плите. За окном занимается рассвет, а малыша Бо уже нет в колыбельке. Должно быть, я спала крепче, чем думала. Дверь чуть приоткрыта, и в комнату проникает луч света от мерцающей лампы.

– Что‑то нужно делать, мистер Грубе, – говорит она. – Даже ты это должен понимать. Детей нельзя просто оставить самих по себе в дикой природе. И их становится все больше и больше. Малыши совсем одни, в лесу, бродят вдоль путей, по дороге, возле реки.

– Ты не будешь их кормить, миссис Грубе. И я не дам им воровать у нас. У ручья я нашел яичную скорлупу. Они шарили в нашем курятнике.

– Я выбросила скорлупу для птиц и енотов, мистер Грубе, и ее наверняка утащили животные.

– Ты не будешь давать детям возможность задерживаться здесь. Железной дороге это не понравится, а железная дорога – это наша жизнь и наш дом.

– Да, ты мне говорил… В недвусмысленных выражениях. Железная дорога не хочет, чтобы дети попрошайничали у водонапорных башен и крали у семей обходчиков. Но нельзя же ожидать, что они станут питаться травой и спать в поле, будто дикие олени. Наверное, если бы кто‑то изучил проблему всех этих маленьких бродяжек, мы могли бы решить ее, устранив причину.

– Собрать воришек и отправить их в работные дома и приюты. Человек должен защищать свою собственность.

– И будут появляться новые маленькие бродяги, пока мы не выясним, почему эта проблема появилась так быстро. Если бы я поехала на выступление Кейт Барнард, мистер Грубе, обязательно поговорила бы с ней об этой проблеме.

– У индейцев нет земли, чтобы толком прокормить свои семьи. В этом и вся беда.

– Но ведь индейцы веками рожали детей и прекрасно их воспитывали, иначе давно вымерли бы, мистер Грубе. И вполне очевидно, что племя чокто, да и все пять племен, стали жить лучше после того, как переселились на Индейскую территорию. Что изменилось за последнее время? Вот в чем вопрос.

– Многим детям приходится добывать себе хлеб работой, миссис Грубе. Ты работаешь – ты ешь. В этом нет ничего постыдного. На шахтах, на лесопилках, в прачечных требуются крепкие руки.

– Шахты, лесопилки, прачечные и фабрики – сущее наказание. Я сама видела это в Оклахома-Сити после того, как папины финансовые неурядицы подорвали наше положение. В тех частях города, где живет рабочий класс, еще до рассвета начинают звучать свистки, зовущие молодых на рабочие места. Тощие, кожа да кости, они тащатся по улицам, чтобы трудиться не покладая рук до самого заката. Эверли пишет, что, несмотря на новые законы штата о детском труде, работодатели часто врут о возрасте мальчишек и девчонок или отправляют их на юг в штаты, где разрешено нанимать хоть младенцев! Пусть уж лучше дети живут в лесной глуши.

– Именно. Лучше там, чем на моей земле.

– Уверена, в наше время мы вполне способны решить проблему сирот и без такой жестокости. Эверли пишет, что женщины в клубе…

Кресло скрипит по дощатому полу. Я торопливо сую ноги в ботинки, потому что боюсь, что мистер Грубе уедет за Скиди один.

Когда я выбегаю из спальни, протирая глаза, чтобы миссис Грубе подумала, будто я всю ночь спала и не слышала их ссоры, он уже на улице.

– Садись, позавтракай, – говорит она, пытаясь улыбнуться. – Он может подождать.

– О нет, мэм. Но спасибо, мэм. Я только возьму галеты и немного ветчины и поеду. Старый пони может наткнуться на нашу приманку в любое время. Я не собиралась так долго спать, но кровать и одеяло оказались такими уютными! Спасибо вам за доброту! – Я останавливаюсь у стола, чтобы выпить молока из чашки, стоящей у моего места. – Это более щедро, чем заслуживает беспечная девчонка вроде меня. У вас очень доброе сердце, миссис Грубе!

– Возьми свитер у двери. Утро сегодня холодное.

Повернувшись ко мне спиной, она опирается обеими руками на раковину и опускает голову. Я притворяюсь, что не слышу ее всхлипа, развлекаю малыша Бо и набиваю карманы булочками с ежевикой, чтобы оставить их для Тулы в условленном месте, если появится возможность. Потом натягиваю свитер и спешу к сараю.

Мистер Грубе уже сидит в седле и ждет меня. Ни слова не говоря, он наклоняется, подхватывает меня и сажает позади седла. Пока мы тащимся по грязи, я вспоминаю, что он хочет прогнать сирот со своей земли. Если Тула, Пинти и Кои останутся здесь, мистер Грубе поймает их за кражу яиц, которые они честно выменяли. Им нельзя оставаться у Деревьев-Близнецов.

Мешочка нет на том месте, где я его оставила. Зато висит небольшой кусочек бахромы с платья Тулы – знак, что они вчера вернулись с ручья. Пока мистер Грубе не смотрит на меня, я достаю ежевичные булочки и бросаю их в заросли можжевельника.

Пока мы в утренней прохладе петляем среди кустов и терновника, я начинаю думать о том, как убраться отсюда вместе с Нессой, когда вернем Скиди. Мне придется немного проехать по дороге, а потом каким‑то образом вернуться. И нельзя, чтобы семья Грубе это увидела. Мистер Грубе не похож на человека, который простит обман.

Я не успеваю додумать, как он указывает на заводь у ручья, где разложены овощи и сено. А вот и Скиди, подкрепляется как ни в чем не бывало. Он потрепан, с кривыми отметинами от когтей на белых пятнах по бокам. Вьючное седло свисает набок, но оно уцелело, как и мой пони, и это настоящее чудо. Скиди фыркает и поднимает голову, услышав нас, но навостряет уши, когда я зову его по имени. Похоже, понимает, что попал в передрягу и нуждается в помощи, потому что стоит мне соскользнуть с седла мистера Грубе, как пегий пони, прихрамывая, подходит и кладет голову мне на грудь, чтобы ему почесали уши.

– Старый негодник, – шепчу я, прижавшись щекой к его челке. – Больше так не делай, слышишь?

«Сегодня тебе везет, Олли», – говорю я про себя.

Но стоит попытаться увести пони от ручья, как я понимаю, что мне вовсе не так повезло, как я думала. Он так измучен борьбой с пумой и тяжелым вьюком, что еле передвигает ноги. Путь обратно к дому Грубе затягивается, и понятно, что моему пони не ходить под вьюком, пока не заживут ссадины от седла. Оставаться здесь я не могу, но и уехать тоже!

Ситуация затруднительная, и что делать, мне невдомек. Но все распутывается само, как это иногда случается, если подождать.

Пони пойман, и мистер Грубе решает, что находиться дома с сердитой миссис Грубе ему тягостно, поэтому он уезжает пораньше, чтобы успеть на поезд, который отвезет его на работу.

– Я тут подумала, Хейзел, и решила, что, если дать вам день-другой отдохнуть и набраться сил, твоя лошадка сумеет добраться до Талиайны… если, конечно, на ней не будет вьюков, – говорит она, стоит мистеру Грубе уехать. – Я имею в виду, если вьюки поедут в фургоне. А как только ты сделаешь все дела в городе, твой пони будет готов продолжить путь, если подложить под сбрую одеяло.

– Но… как фургон доберется…

Не успев договорить, я замечаю, что миссис Груве не отрываясь смотрит на фургон у сарая, и понимаю, что у нее на уме. Она отправится на собрание, независимо от того, разрешил ей муж или нет. Не знаю, хорошо ли закончится эта вылазка, но соглашаюсь.

– Да, мэм. Так и есть. И раз вы можете вести фургон сами, это отличная идея.

– В самом деле. – Глаза миссис Грубе сверкают, губы расплываются в широкой улыбке, открывая кривой зуб. – Думаю, это отличная идея! Мы выедем послезавтра с утра после того, как накормим животных, запасем сено и воду и подоим корову. У нее сейчас теленок, поэтому каждый день делать это не обязательно, беспокоиться не о чем. Остановимся на привал у старых каменных труб, где Прейри-Крик вытекает из Потейто-Хиллс, потом перейдем ручей по броду и продолжим путь. Я поставлю фургон на стоянке в Талиайне – мы с мистером Грубе часто так делаем. И вернусь домой после собрания женского клуба на площади. Это будет интересное событие, Хейзел! Такое нельзя пропустить.

– Да, мэм… Если вы так уверены.

– Уверена.

– Что ж, хорошо.

Мне неловко втягивать миссис Груве в возможные неприятности, но каждая миля в сторону Талиайны – это миля подальше от Теско Пила. А сразу за Талиайной начинаются горы Уайндинг-Стейр – наш дом.

Остается только одна проблема: как вместе со мной посадить в фургон Нессу. А еще Тулу, Пинти и Кои.

Потому что никому из нас нельзя оставаться здесь, когда вернется мистер Грубе.