Говорят, у каждого животного есть какая‑нибудь заметная слабость. Медведь – не исключение. У него тоже есть слабое место. Нет такой опасности, которой он не готов подвергнуть себя, если представляется возможность полакомиться диким медом.

В субботу вечером в кафе «Сардис шорс» дела идут очень неплохо, хоть расположено оно в стороне от путей растущих толп любителей природы, решивших заглянуть в новый парк. Я ожидала увидеть несколько машин местных жителей да одного-двух рыбаков с озера. И теперь сижу в нерешительности, созерцая царящую суету и теребя ключи от машины. Похоже, зря я поддалась на уговоры Чарли. Провести вечер в шумном зале, среди множества людей у меня нет ни сил, ни настроения.

Это был долгий день в конце шестидневной рабочей недели, превратившейся в семидневную. Полнолуние и аномальная жара, да еще вдобавок сильные грозы породили какое‑то массовое безумие. Моя тихая новая работа стала напоминать летний ажиотаж в Йосемитском парке – пять человек схватили тепловой удар на туристических тропах; наездница средних лет попыталась переплыть на лошади реку, вышедшую из берегов, и едва не погибла; подтопило площадку для кемпинга; повсюду валяются обломанные бурей ветки; три вызова на ловлю скунсов; один вывоз гремучей змеи куда подальше от туалетов кемпинга; оползень, снесший одну из туристических троп; мамаша-медведица, решившая, что пропитание для себя и своих трех медвежат проще всего добывать набегами на холодильники и машины. Она вломилась в палатку, оставив идеальные разрезы в форме буквы «зед», за что заслужила от работников парка прозвище Мишка Зорра… неофициально, разумеется.

Это я в шутку назвала ее Зоррой, и кличка прилипла. Давать имя медведю, которого тебе, скорее всего, придется переселять, против правил, но факт, что данное мною прозвище закрепилось, служит небольшим знаком признания со стороны новых коллег. Из-за безумной рабочей нагрузки они охотно перекидывают на меня разные задачки, вроде оказания мелкой медицинской помощи, чтения лекций по пожарной безопасности и наблюдения за расшалившимися медведями.

Фрэнк Феррел лег в больницу, и это здорово облегчило мое положение. А еще статус новичка на «Тропе конокрада» перешел от меня к Эдвину Уилсону, устроившемуся всего два дня назад. Он год как окончил школу где‑то на Северо-Востоке и еще зеленый, словно весенний лист. Эдвин со своей молодой женой переехал сюда издалека, из отчего дома в Нью-Джерси; парню предстоит трудный путь к получению должности рейнджера на полную ставку с премированием, что обычно предполагает множество переездов и упорный труд ради следующего повышения. Жена Эдвина, Шелли, увлекается фотографией и мечтает заниматься своим ремеслом в глуши Йеллоустона или Скалистых гор. Они с Эдвином очень напоминают мне нас с Джоэлом в былые времена. По уши влюбленные. Безумные.

Они живут в крошечном автодоме, как когда‑то мы с Джоэлом. Шелли постаралась придать ему уют. Ей одиноко, и она готова сидеть с Чарли в любое время. Это оказалось очень кстати, когда я поняла, что предстоит внеплановая смена: ознакомительный патруль вместе с Эдвином. День выдался сложным, работа затянулась. А завтра меня ожидает патруль выходного дня, опять с Эдвином, поэтому сегодня у нас с Чарли примирительный ужин из сома. Только едва мы приехали, как на меня навалилась усталость, и я еле могу смириться с необходимостью дойти от машины до кафе.

– А Шелли умеет рисовать всех трансформеров и черепашек-ниндзя. И медведя Смоки. Круто! – Чарли не переставая болтает о дне, проведенном с женой Эдвина. – Она теперь и меня научит.

К послевкусию вины работающей матери добавляется смутный укол совести из-за того, что я пропустила субботний просмотр мультфильмов.

– Рада, что тебе понравилось. Медведя Смоки много не бывает, верно?

– А-а-ага! – радостно тянет сын.

Я откидываю голову на подголовник.

– А я тебе говорила, что у нас в парке завелась проказливая медведица? – Чарли обожает рассказы о дикой природе. – Она оставила на палатке разрезы в форме буквы «зед», поэтому мы неофициально прозвали ее Мишка Зорра. Зорра – как Зорро, понимаешь?

– Или Зорра – Убийца зомби, как в фильмах. – Чарли шевелит пальцами, словно пытается напугать меня, а я кисло смотрю на него.

– Где ты этого наслушался? Тебе нельзя смотреть ужастики. Никогда.

– Знаю, – вздыхает он. – Кто‑то в саду рассказывал.

– На будущее: любое словосочетание с упоминанием «убийцы» для тебя под запретом.

– Убийца мороженого?

Я принимаю поправку.

– Убийца носков?

Он кладет ногу на приборную панель. Дыра в носке такая большая, что над краем кроссовки видна его грязная пятка.

– Это точно про тебя. Чарли Джоэл Оделл, Убийца носков. Звучит.

Смеясь, мы выходим из машины, и Чарли пытается придумать новые сочетания со словом «убийца». Игра продолжается, и, поддразнивая друг друга, мы не устраиваемся в кабинке с видом на озеро. За окном над деревьями поднимается полная луна, большая и оранжево-красная, яркая и четкая. Я впитываю в себя спокойствие звезд и серебрящейся воды, стягивая с головы кепку СНП, которую забыла снять, когда переодевалась. От кепки слегка пахнет скунсом. А может, и от меня. Кажется, в нашу сторону направлено несколько изучающих взглядов.

– А у нее есть ошейник или метка с радиомаяком?

Чарли отрывает меня от рассеянного разглядывания зала. Я надеялась, что Кертис здесь. Хотелось спросить его, нет ли новостей о Брейдене Лейси. Всю неделю я была слишком занята, чтобы уделять этому много времени. Поездка в контору «Паркер констракшен», где, как говорили, жил и работал Брейден, почти не принесла новой информации.

Элтон Паркер, владелец, выглядел на удивление спокойно, говоря о местонахождении своего молодого работника.

– Мальчишка – перекати-поле, – сказал он, откинувшись на спинку кресла, чтобы уравновесить живот, туго обтянутый тканью фирменной рубашки поло «Паркер констракшен». – Любит иногда уйти в лес. Вернется, когда будет готов. Парню почти восемнадцать. Это ведь не преступление, если мужчина где‑то пропадает, верно?

– Нет. Если добровольно, – признала я, но, видимо, скепсис все же дал о себе знать, потому что Паркер заверил меня, что, как близкий друг Сороки Блэквелл, он хорошо знает Брейдена и всегда находил работу для «мальчика», чтобы он «не попал в беду». Паркера не тревожило, что Брейден проводит время в лесу, и мне тоже беспокоиться не следовало. Сорока бы не стала возражать, хотя и «схарчила бы парня с говном» за то, что он забыл закрыть машину и взять ключи. По последним данным Элтона Паркера, Сорока проходила специализированное лечение где‑то за городом, но не сообщала никаких подробностей, предпочитая держать все в секрете.

Я спросила, нельзя ли мне быстро посмотреть, где жил Брейден, на случай если он оставил записку или другую информацию, и Паркер, пожав плечами, указал пальцем на будку передвижного офиса, втиснутую между сломанным бульдозером и экскаватором без колеса.

– Можете посмотреть на обратном пути.

Так я и сделала.

Затхлый воздух в душной при выключенном кондиционере будке пах старой смазкой и химикатом, который мне не удалось опознать. Не то инсектицид, не то гербицид. Беглый осмотр не дал ничего, кроме нескольких грязных контейнеров из-под еды, пустого блокнота на спирали, лежавшего на перевернутом ящике, служившем прикроватной тумбочкой, трех футболок «Паркер констракшен», брошенных на стул, и пары свободных штанов с большими карманами, лежавших на узкой кровати, напоминавшей больничную койку. Единственным, что было связано непосредственно с Брейденом, оказался расчетный листок от «Паркер констракшен». Сорок четыре рабочих часа по четыре с половиной доллара в час. Значит, парень работал на полную ставку, прежде чем решил уйти. За исключением этого, его жизнь оставалась полной загадкой.

– Ма-а-ам, – Чарли недоволен тем, что я долго не отвечаю. – А у нее есть ошейник?

– Какой ошейник?.. У кого?..

– У Мишки Зорры. У нее есть радиоошейник, или бирка, или отчет в базе данных? Должен быть, верно, если и раньше случались проблемы?

Он смотрит на меня с тревогой. Знает, что медведь, начинающий чувствовать себя слишком вольготно, получает всего один, ну, пару шансов на переселение под контролем. Два нарушения, максимум три – и все.

– Нет. За Зоррой ничего не числилось.

«Теперь числится». Первый рапорт на нее в систему управления данными о медведях ушел на этой неделе, но Чарли я этого не говорю.

– Хорошо, – он поджимает губы и облегченно выдыхает.

– Конечно.

Опершись локтем на стол, я кладу подбородок на ладонь и минуту-другую наблюдаю за сыном. Он такой милый, и его чувствительная натура отражается в серебристо-зеленых глазах – семейном наследии Боренов. Он уже давно не был таким открытым и спокойным – вероятно, за это следует благодарить садик и приходящих нянь. Моему отцу понравилось бы. Здесь, где мы с сыном только вдвоем, никто не мешает ему задавать вопросы, радостно интересоваться жизнью, миром и тем, как все устроено. Не мешает ему оставаться собой.

Веснушчатый нос морщится, и Чарли косится на меня.

– Мам?

– Да, приятель?

– Мне еще не нужно стричься.

– А?

– Помыться – это еще ладно. Но только не стричься.

– Ч-что? – смеюсь я, понятия не имея, о чем это он.

– Просто ты на меня так смотрела… Вот так вот… – встав на колени на стуле, он выдвигает подбородок вперед, пародируя мое выражение лица.

– Я смотрю на тебя, потому что ты милый, – я ерошу его буйные светлые кудри.

– Милый, как Мишка Зорра? – спрашивает он с улыбкой, шлепаясь на место.

– Я не знаю, милая ли Зорра. Еще не видела. Но едва ли ее можно назвать милой, когда она пропарывает дыру в палатке посреди ночи, чтобы стащить у тебя продукты.

– Только дураки хранят продукты в палатке.

– Эй, это нехорошее слово. Мы так людей не называем.

– Но это же правда. Подвесь еду на ветку или запри в контейнере, который медведю не открыть. Положи в палатку несколько камней, и, если Мишка Зорра придет… – тут он входит в роль, – …просто бросай в нее камни и кричи: «Убирайся, медведь!»

Его голос привлекает внимание большой группы, судя по всему, местных, которые собрались на субботний ужин. Они и сами изрядно шумят, но, судя по косым взглядам, мы с Чарли им мешаем. Я прикладываю палец к губам.

– Задействуй внутренний голос, – со смешком говорю я.

Чарли озадаченно смотрит на шумную компанию, потом просит разрешения сходить в туалет.

– Только я один, – говорит он.

Он в том возрасте, когда мне очень трудно сдержаться и не стоять возле дверей, вспоминая отчеты СНП об извращенцах, ошивающихся возле туалетов в кемпингах. Парки не избавлены от проблем общества. Более того, по хорошим дорогам негодяям легче добираться до отдаленных мест.

– Хорошо. Только побыстрее.

К счастью, туалеты здесь одноместные и закрываются на защелку.

Чарли уходит как взрослый, только крутит головой, чтобы разглядеть странную коллекцию изображений дикой природы и старых вещей, развешенных на стенах.

Подходит официантка, и ее улыбка кажется мне знакомой.

– Эй! А я вас помню, – жизнерадостно улыбается мне Джоуни с церковной игровой площадки. – Леди-рейнджер.

– Просто рейнджер. Мы не делаем различий по полу. Во всяком случае, когда это возможно.

– Здорово! Это просто круто! В самом деле. Так должно быть везде, – Джоуни смотрит на меня, и выражение женской солидарности на ее лице напоминает мне слова мистера Воуды о поколениях скандальных женщин, прокладывавших путь до нас.

– Вы правы. Так должно быть на каждой работе. Но, похоже, приходится менять одно место за другим.

Надеюсь, наступит день, когда молодежи вроде Джоуни при выборе карьеры не придется сражаться за право трудиться в избранной сфере, а мужчин вроде Фрэнка Феррела и старшего рейнджера Аррингтона перестанут гладить по головке за дрянную работу и ошибки. Феррел закрыл дело по останкам до того, как лег в больницу, а Аррингтон так занят собственными проблемами, что дал на это молчаливое согласие. Если не появится новая информация, на этом все и закончится. Управляющий, наверное, очень доволен. Меня злит, что я слишком загружена, чтобы размышлять об этом деле.

– Это точно, – соглашается Джоуни, и мы переходим к делу.

Я заказываю детскую порцию сома для Чарли и говяжий шницель для себя – это награда за обеды из чипсов и газировки на бегу в течение всей недели.

– Записала! – Джоуни вертит ручкой, потом указывает на меня. – А я подумала… Вы не придете поговорить с детьми в летней приходской школе? Мои девочки любят природу. Может быть, через несколько лет они тоже захотят стать леди-рей… то есть рейнджерами.

Я ошарашена. Джоуни едва ли больше двадцати.

– Я бы с радостью поговорила как‑нибудь с вашими девочками, но на прошлой неделе приходила в церковь только для того, чтобы спросить о Брейдене и брошенной машине.

Она хмуро кивает.

– Думаю, когда Сорока Блэквелл заболела, Брейден взял одну из машин с ранчо. Сорока очень привязана к своему имуществу. Она бы закатила Брейдену истерику, если бы узнала, что он вот так бросил машину.

– Разве в прошлый раз вы мне не говорили, что Сорока Блэквелл умерла и была похоронена в Оклахома-Сити?

Джоуни побледнела.

– Я так много здесь слышу всякого, что забываю, кто что говорит. – Наклонившись поближе, она тихо добавила: – Кажись, вам стоит побеседовать с Элтоном Паркером из строительной компании. Он вроде был другом их семьи.

– Уже. Мистер Паркер, похоже, считает, что Брейдену нужно немного побыть наедине с собой, и он вернется к работе, когда будет готов.

– Хм… – Короткий ответ полон скепсиса; мой усталый мозг настораживается. – Ну, наверное, Паркер должен знать. Он или миссис Уомблс. Она вам что‑нибудь сказала?

Оглянувшись через плечо на столик с местными, Джоуни переминается с ноги на ногу.

– Например…

– Знает ли она, куда Брейден отправился после того, как заезжал к ней в прошлую среду?

«Брейден был у Мирны Уомблс в прошлую среду? Значит, теоретически незадолго до того, как оставил машину на стоянке?» Интересно, что Мирна об этом не упомянула.

– Это миссис Уомблс вам сказала?

– Нет, но Сидни рассказывала об этом в церкви. Думаю, это очень мило, что Брейден хочет найти достойное место и взять на себя заботу о младшей сестре.

– Это очень тяжело для семнадцатилетнего.

Двойственное чувство настигает меня, когда я вижу сына, идущего из туалета с кажущейся беззаботностью.

– Печально, – Джоуни рассеянно перебирает ручки в кармане фартука. – Думаю, Сидни слышала, как я говорила женщинам в церкви, что собираюсь сдать в аренду маленький автодом за нашим домом. Она могла решить, что это подходящее жилье для них с Брейденом. Сидни всегда пытается извлечь выгоду из ситуации.

– Мам? – подает голос Чарли, садясь на свое место.

– Минутку, малыш.

– Но, мам…

– Чарли, минутку. Мы с Джоуни беседуем, – я строго гляжу на него.

Он невозмутимо поворачивается к официантке и протягивает ей руку.

– Привет. Меня зовут Чарли Джей Оделл. Мне семь лет.

Я сжимаю губы, еле сдерживая смех. Где он только этому научился?

– Рада познакомиться, семилетний Чарли Джей Оделл, – Джоуни пожимает мальчику руку и говорит, что у нее есть дочь его возраста. Возможно, когда‑нибудь они поиграют вместе.

– Мне девчонки нравятся, – кивает Чарли.

– Ну, она почти пацанка. Пацанка и ковбойша, поэтому любит разные мальчишеские занятия и ездит верхом.

Чарли вскакивает.

– Я люблю мальчишечьи занятия и лошадей! У мамы в Йосемитском парке когда‑то была патрульная лошадь. Я помню плохо, потому что был маленький, но есть фотография. Ее звали Чернушка и…

– Ладно, Чарли. Думаю, хватит. Джоуни нужно работать.

Хотя о Чернушке можно многое рассказать, большинство этих историй выставляет меня в неудобном свете. Она была самой незадачливой патрульной лошадью в мире и жила своим умом.

– Ла-а-адно, – Чарли неохотно садится. – Мам, а что такое «свинья сосновая»?

Джоуни стоит с широко открытыми глазами. У меня отваливается челюсть, по коже бегут мурашки. Мы с Джоуни переглядываемся, и я оборачиваюсь к Чарли.

– Где ты это слышал?

«Свинья сосновая» – одно из тех выражений, что используют всякие подонки, которых ты собираешься оштрафовать за пьянство в общественном месте, курение травки или браконьерство в национальном парке. «Сосновая» – потому что мы работаем в национальном парке, а «свинья» – потому что выполняем полицейскую работу.

Джоуни это выражение явно знакомо, а это значит, что в городе им пользуются.

– Вон тот парень мне сказал, – Чарли показывает в другой конец зала на бородатого мужика в рваной футболке. – Он сказал: «Твоя мама – свинья сосновая, парень».

– Что?! – Во мне вдруг просыпается медведица. – Что он тебе сказал?!

– А потом спросил, не сосновый ли я поросенок. – Над невинными зелеными глазами взлетают брови.

Я скрежещу зубами и пытаюсь встать из-за стола, но мне мешает Джоуни. Конечно, затевать свару не стоит. Люди могут сколько угодно обзываться и выражать свое недовольство, но мы не должны отвечать. Никогда. Подобная ошибка может привести к тому, что старшему рейнджеру и управляющему парка придется писать слезные письма с извинениями конгрессменам, чьи избиратели недовольны дурным поведением федерального служащего.

– Не обращайте внимания, – уговаривает меня Джоуни. – Это просто кучка идиотов. Когда я была маленькой, они кричали, что правительство построит дамбу на Джек-Форк-Крик, чтобы создать озеро Сардис, и это убьет всю рыбу. Потом, когда появилось озеро, принялись вопить, что правительство собирается разрешить Талсе и Оклахома-Сити выкачать из озера всю воду. Ну, может, когда‑нибудь так и выйдет. Еще они возмущались асфальтированием шоссе – уже не помню почему, а потом – повышением сбора на индейской платной дороге.

Она бросает косой взгляд через плечо.

– Они недовольны всеми новшествами, связанными с парком, с самых первых общественных слушаний. Заявляли, что это лишит работы лесорубов и разорит лесопильные и целлюлозно-бумажные предприятия в округах Пуш и Ле-Флоре, что политики в Вашингтоне ни черта не понимают и готовы обниматься с деревьями, что запретят сплошную рубку, пока лубоед не съест все деревья и пожар не спалит остатки. Твердили, что правительство не пустит бульдозеры, чтобы тушить пожар, как это было в Йеллоустонском парке, и выгорит пятьдесят тысяч акров, а то и больше. Я думала, конгрессмен Уоткинс последние волосы на голове выдерет еще до конца слушаний.

Я кладу руки на стол, выдыхаю.

– У нас есть все необходимые инструменты для землепользования, и, конечно, мы станем удалять погибшие деревья, но если лес здоров, будем настаивать, чтобы лесорубы вели разновозрастную вырубку, оставляя часть спелого леса и…

– Они не станут вас слушать, – предупреждает Джоуни.

– Они должны нас услышать.

– Они держатся за старые порядки, особенно в том, что касается нововведений… или людей. Поверьте. Потом будете, как конгрессмен Уоткинс, рвать на себе волосы. А это было бы досадно, потому что волосы у вас очень красивые. Густые, и цвет хороший, как у Джулии Робертс. Жаль, у меня не такие.

Она пожимает плечами, кивая в сторону стола возмутителей спокойствия:

– Не знаю, кто в последнее время мутит воду по поводу парка, но те люди – просто безграмотны и злы. Со временем они привыкнут к «Тропе конокрада». А пока лучше всего просто сказать им, что не стоило такое говорить вашему малышу. Что это некрасиво и им нужно придержать язык.

– Мы знаем, как обращаться с лесом, – бурчу я.

Неделька выдалась такая, что нервы у меня на пределе, и теперь я вскипаю. Джоуни кладет ладонь на мою руку.

– Только не устраивайте скандал, хорошо? Пожалуйста. Мы не можем себе позволить терять постоянных посетителей, особенно местных, которые приходят круглый год. Владельцам нужны деньги, а мне чаевые. Давайте я принесу вам бесплатно песочное пирожное с клубникой?

Чарли навостряет уши.

– Мне все равно, что он сказал, мама. Мне нравятся свиньи. Они умные, особенно дикие. Они живут в двадцати трех штатах, а скоро будут и во всех пятидесяти. Свиньи быстро размножаются. Я ему так и ответил.

Мне хочется одновременно смеяться, плакать и обнять сына. Вместо этого я обращаюсь к Джоуни.

– Нет нужды нести клубничное пирожное. Вы не виноваты. Но спасибо за предложение.

– Но это же мое любимое! – вмешивается Чарли.

Это неправда. Больше всего он любит шоколадные.

– Заметано, приятель, – Джоуни дает ему пять и уходит, предотвратив потасовку в кафе.

Спустя несколько минут я вижу, как она говорит с теми буянами, и надеюсь, что это не будет стоить ей чаевых. Наверное, надо сказать ей, что конфликт исчерпан.

Посмотрев в окно, я вижу залитую лунным светом воду, наполняющую серебристую чашу в обрамлении сосен, дубов, вязов и кипарисов. Ночь и вид слишком прекрасны, чтобы отвлекаться на ненависть к людям в другом конце зала. Ненависть – вор, крадущий все и не возвращающий ничего, если дать ей волю.

С удовлетворением я наблюдаю, как жалобщики с топотом вываливаются на парковку, когда мы с Чарли заканчиваем ужин. Джоуни настаивает на том, чтобы принести нам два клубничных пирожных.

– Остатки упаковать с собой? – спрашивает она.

– Да, пожалуйста.

На другом конце зала работник-подросток роняет пустой контейнер из салатной стойки, и этот шум наталкивает меня на мысль.

– Послушайте, в прошлый раз, когда мы с Чарли впервые здесь были, я говорила с индейским полицейским. Его, кажется, зовут Кертис…

– Энхоу. Кертис Энхоу.

– Вы не знаете, где мне найти его… не отрывая от работы? – Заметив явное любопытство Джоуни, я добавляю: – Думаю, он может знать, кто заберет машину Брейдена, если до этого дойдет дело. Учитывая погоду последней недели, церемонию открытия парка, экскурсии для политиков и всякую всячину, мне только пару раз удавалось проверить машину. Пока пусть стоит, чтобы Брейден не застрял в парке, если решит вернуться к людям. Но она не может оставаться там вечно.

– Я поспрашиваю, конечно, – сочувственно предлагает Джоуни. – А хотите позвонить Кертису? Тогда оторвите бумажку с номером с объявления на доске. Это его. Голубой листок про щенков.

Именно в этот момент Чарли теряет интерес к десерту. Его густые темные ресницы взлетают вверх.

– Мы берем щенка?