Долина ограничена с запада горами Баффало и Потейто-Хиллс, причем очертания последних на фоне западного неба напоминают зубья пилы, а с севера – горами Уайндинг-Стейр.

Главное в эльфах – то, что они вовсе не эльфы. Наверное, минуту-другую я вновь думаю об этом, увидев их убежище. Живут они в большом дереве, таком же старом, как и окружающие его холмы. Два его ствола росли рядом, пока не соединились. Там, где корни лезут из земли, Тула, Пинти и Кои соорудили неплохую землянку. Выстеленное сухими сучьями, ободранной корой и срезанными сосновыми ветками, убежище кажется очень уютным.

Эльфы из сказки построили бы под таким деревом настоящий дом, но эти дети раньше жили в хижине с мамой и папой, а еще с дедушкой и бабушкой. Их мама была чокто, а отец – полукровка, и земля принадлежала им с тех пор, как правительство разделило территорию племени на участки несколько лет назад. Им достался холмистый, не пригодный для земледелия, поэтому их папа взялся охотиться на волков и койотов и сдавать их шкуры за вознаграждение. Кроме того, они стреляли оленей, ловили кроликов, рыбачили и собирали дары леса. Иногда недоедали, но чтобы голодать – никогда.

Однажды летом пришла болезнь, и старики умерли сразу, а за ними – мама. Папа выздоровел и заботился о них, но пришел человек и сказал, что судья из нового суда выписал бумагу, по которой трое детей не должны жить с одиноким отцом, и он обязан забрать их в школу, получать образование и хорошую еду каждый день.

Папе не понравились слова того человека, он велел детям спрятаться в лесу и ждать, пока он съездит в Пото поговорить с судьей и, может, найти жену, чтобы сохранить семью.

Больше они отца не видели. Чужак остался в их доме. Какое‑то время Туле удавалось по ночам таскать яйца из курятника и вяленую свинину из коптильни, но чужак завел собаку, а когда та залаяла, выстрелил из ружья. Дети убежали. Человек с собакой пытался выследить их, но они ушли очень далеко, пока не оказались здесь, возле Деревьев-Близнецов. Так я назвала это место после того, как Тула рассказала эту историю.

Тула говорит, что иногда они встречают других детей вроде них. То место, где мы с Нессой ночевали под гнилым бревном, а Тула, Пинти и Кои напугали нас, раньше служило прибежищем паре братьев, чокто-полукровок. Они научили Тулу добывать еду с поезда и в доме Доброй Женщины. Но однажды исчезли.

– Тула сказала, они, наверное, уехали на поезде. Те братья, – говорит мне Несса, сидя в утренней прохладе под тянущимися к солнцу ветвями Деревьев-Близнецов. – Или их поймал мужчина, – добавляет она с тревогой.

Тула отрывается от своего занятия – выдирания веточек и листьев из волос Пинти и швыряния их в наш маленький утренний костер. Она рассказала нам, что иногда в доме Доброй Женщины появляется мужчина, и, когда он там, лучше туда даже не приближаться. Он однажды пытался поймать их. Тула говорит, что в округе есть и другие люди, которые ловят детей. Она слышала это от пропавших братьев.

Деревья-Близнецы словно вышли из сказки, но это совсем не сказка. По долине рыщут охотники. Охотники на детей.

Значит, нам с Нессой не стоит задерживаться здесь, чтобы действовать по моему плану и найти кого‑нибудь, кто продаст нам за шесть пятицентовиков еду и припасы в дорогу. Слишком рискованно. Вопреки моим надеждам, у Тулы нет никого, кто присматривал бы за ней, а в дом Доброй Женщины накануне явился мужчина.

– Нам пора идти дальше, – шепчу я Нессе.

У Кои урчит в животе, и он улыбается, будто это смешно. Потом, пока все еще смотрят на него, рыгает и снова улыбается.

– Ры-ба? – он делает волнообразное движение ладонью в воздухе, потом подносит ее ко рту.

Я только вчера вечером научила его говорить «рыба», а он научил меня индейскому слову – чокто говорят «нвни». Мы воспользовались крючками и лесками из папиного мешка, чтобы сделать удочку и поймать окуня, а потом как следует поужинали тремя маленькими рыбками и шестью жирными раками, а еще вареными яйцами и ягодами.

– Рыба и по-езд, – Тула кивает в направлении железнодорожных путей, потом показывает двумя пальцами жест, будто переставляет ноги, и, улыбаясь до ушей, обводит нас всех подбородком. – Рыба и по-езд. Кил-иа!

Ее улыбка гаснет, когда я мотаю головой.

– Мы с Нессой не можем пойти с вами рыбачить или к поезду. Нам нужно идти.

– Рыба и по-езд, – высовывается Пинти, потом прикрывает рот ладошкой и хихикает, словно ей странно произносить эти слова; они с Нессой постоянно держатся вместе и болтают при каждой возможности, делают кукол из веточек в одежде из листьев. – Мы… идем.

Пинти хорошо усвоила «мы» и «идем». Я учу слова чокто, а они – мои, и нам стало проще общаться.

– Мы идем! – Кои вскакивает и приземляется, как лягушка, да и вообще очень похож на нее, потому что не может усидеть на месте. – Мы идем! Мы и-дем! Мы и-де-е-ем!

Эхо разносит звуки вокруг дерева, и Тула зажимает брату рот. Тревожное выражение на ее лице лишь подкрепляет мою уверенность в том, что нам с Нессой нельзя здесь оставаться. Здесь небезопасно для троих детей, а тем более – для пятерых.

Я откидываюсь назад и хватаю папин мешок.

– Несса, скажи им, что нам пора, и все. – Я специально говорю медленно, потому что Тула понимает английский лучше, чем говорит на нем. – Скажи им, что мы не можем пойти с ними на рыбалку, но пару крючков и лесок из нашего мешка я оставлю. И буду рада получить взамен немного спичек из их коробки, потому что наши все промокли и испортились. Нам много не надо – всего пять или шесть, чтобы продержаться несколько дней.

Несса хмурится и скрещивает руки на груди. У нее появилась подруга, и ей не хочется уходить. Раньше у нее подруг не было, если не считать ее сестры, Хейзел.

– Несси-Бесси, передай им то, что я сказала.

Она отворачивается и задирает нос к небу.

– Ну, значит, ты можешь остаться здесь… Я по тебе ни капельки не буду скучать. Если вернусь когда‑нибудь в эти места, загляну узнать, как у тебя дела… – Я представляю себе одинокую ночевку в лесу, вспоминаю рассказы о великанах и кови-анука-аша – маленьком народце, живущем под камнями и деревьями, а еще о медведях, пумах, койотах… и плохих людях. – Конечно, если ведьмы, колдуньи или эльфы не доберутся да тебя раньше. То, что эти трое не оказались черноглазыми эльфами, еще не значит, что их не существует.

Я нарочито медленно открываю мешок и раскладываю рыболовные крючки. «Попомни мои слова, Олли-Огги, – шепчет мне папин голос. – Первое правило общения с мужчинами, женщинами, лошадьми и кем угодно: если хочешь, чтобы кто‑то сделал то, что тебе нужно, заставь его поверить, что он поступает по собственному желанию. Каждое существо в первую очередь заботится о собственных потребностях. В этом нет ничего постыдного. Просто это правда».

Я копаюсь в лесках и жду, пока первое правило Киза Рэдли сработает, потому что оно должно сработать. Из тех, кого я знала, папа ошибался реже всех.

Когда я начинаю разбирать крючки, Тула приходит на помощь, и Несса наконец подает голос, передавая мое предложение. Тула не сводит глаз с рыболовных снастей. Они ей очень нужны. Она тихим голосом отвечает на вопрос Нессы.

– Она после рыбалки говорит, – сообщает мне Несса.

Уходит минута на то, чтобы переставить слова местами. Несса теперь иногда расставляет их в другом порядке, как это делают чокто.

– Ну, хорошо. Только скажи ей, чтобы взяла еще немного спичек. Когда мы наловим рыбы у Корабельной скалы, то поделим ее, а потом обменяем рыболовные лески на спички и двинемся в путь. Нам лучше не задерживаться у ручья надолго, пока муж Доброй Женщины дома.

У меня нехорошие предчувствия, но я помалкиваю. А они следуют за мной, словно тень, пока я иду за Тулой и другими детьми к Корабельной скале на последнюю рыбалку. Что‑то не так. Вскоре мы все это понимаем. Звериная тропа стала шире, чем прежде, а когда мы доходим до глинистого участка, то видим четкие следы копыт. Их много. И подкованные копыта, и неподкованные.

Всадники побывали в кустах, на ручье, у Корабельной скалы и даже на отмели, где играли дети. Тула показывает на следы, которые ведут к другой звериной тропе, идущей прямо к Деревьям-Близнецам.

– Это не к добру. – Я радуюсь, что взяла все наши вещи с собой, собираясь отправиться в путь прямо отсюда. – Вам нельзя туда возвращаться. Хотя бы какое‑то время, – я хватаю Тулу за руку, когда она косится в направлении своего лагеря. – Кто бы ни были эти всадники, они охотятся на что‑то… или на кого‑то. С того хребта они могли видеть вас у ручья.

Мы прячемся и сидим в укрытии, вглядываясь и вслушиваясь. Даже Кои молчит. Он моргает, глядя на меня, и держится за живот, и я понимаю, что он очень голоден. Не нужно было вчера съедать все, что у нас было.

Я пытаюсь что‑то придумать, но на голодный желудок выходит плохо.

Тула показывает в сторону дома Доброй Женщины и показывает жестом, будто идет.

– Нам нельзя туда, – шепчу я. – Муж Доброй Женщины дома, ты забыла? Возможно, это он и ездил сегодня по вашим тропам. А вдруг он вернется домой, когда вы явитесь туда за едой? Поймает нас, а потом… – Я не знаю, что будет потом, и не хочу даже об этом думать. – Нельзя приближаться к этому дому, пока он не соберется и не уедет.

Несса передает Туле все это на языке чокто, но та отмахивается. Потом снова жестикулирует, значение яснее ясного: «Не все мы. Только ты».

– Ты хочешь, чтобы я пошла туда? Нет, я этого не сделаю. Ни за что. Никому туда нельзя, пока мужчина дома. Ты сама сказала.

Тула кривит губы, выхватывает пустой мешочек из-под муки, торчащий у меня из-за пояса, трясет им в кулаке. Проводит ладонью перед своим лицом, потом – перед моим, потом берется за кружево на моем платье и легонько тянет его.

– По-езд, – говорит она. – Лю-ди.

Она изображает, как железнодорожники кидали в нее камни, но дали мне еды.

– Как у водонапорной башни, – шепчу я.

Она медленно кивает, и мы смотрим друг другу в глаза.

– Пожалуй, – я сама не могу поверить, что говорю это, – может сработать. Расскажу им ту же историю, что и на железной дороге.

Потенциальная проблема одна: меня ожидает не слишком теплый прием, если Теско или Годи успели добраться сюда. Впрочем, это маловероятно после всего, что произошло на реке. Возможно, хозяева даже продадут припасы, которые нужны нам с Нессой в дорогу. Стоит рискнуть.

Мы решаем, что Тула с малышами отправятся дальше по ручью и постараются найти безопасное место для рыбалки, я попробую сходить к дому Доброй Женщины со своей историей о сбежавшем пони, а потом мы встретимся около полудня здесь же, но в кустах на случай, если наверху на горной гряде кто‑то есть. Если все получится, на что я надеюсь, принесу еды и поделюсь с сиротами.

Прежде чем мы отправимся по своим делам, я беру Нессу за руку.

– Теперь послушай. Сегодня делай, как скажет Тула, поняла? И будь осторожна. Если увидишь взрослых, убегай в лес. Ясно?

– Ты вернешься, Олли? – В ее глазах слезы, и мне приятно, что она все же не хочет расставаться со мной. Хоть и подружилась с Пинти, меня‑то она знает почти всю жизнь.

– Конечно, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. – Я тебя не брошу, Несси. Хорошо?

– Хорошо, Олли, – Несса качает головой.

– Я вернусь. Обещаю.

– Хейзел тоже обещала.

Из-под ее ресниц, серебрясь в утреннем свете, по щеке скатывается слезинка.

Мне становится стыдно оттого, что я даже не задумывалась, как она скучает по Хейзел все эти недели. Хейзел была ей сестрой, и они любили друг друга.

Я вытираю ее щеку ладонью, слегка поглаживая.

– Хейзел ничего не могла поделать. Она бы никогда нарочно не ушла, бросив тебя. – В горле стоит ком, потому что, хоть мне и не хочется в это верить, я понимаю: единственная причина, по которой Хейзел могла оставить Нессу, это смерть самой Хейзел. – А теперь, Несса, слушай очень внимательно. Если что‑то случится… Не случится, но вдруг… Никогда и никому не позволяй вернуть тебя к Теско Пилу. Он очень-очень плохой человек. Понимаешь? Если тебя поймают, говори, что ты – сестра Тулы. Придумай имя, но только не говори «Несса Пил» или «Несса Раск». Поняла?

Она всхлипывает и размазывает по моей ладони еще одну слезу. Я надеюсь, что девочка что‑то да соображает и не растеряется.

Мы расходимся. Тулу и детей уже не видно. Прежде чем уйти от ручья, я проскальзываю под водяные дубы, умываю лицо и руки, расчесываю волосы пятерней, потом достаю шляпку и надеваю ее, завязав под подбородком красивый бант. Разглаживаю платье, насколько получается, и даже начищаю стоптанные ботинки дочерна обгорелой палкой из-под Корабельной скалы.

Приведя себя в более или менее приличный вид, я поднимаюсь на крутой берег и пускаюсь в путь через кустарник. У воды потрескивают и шелестят тополя, и мне кажется, я одна в этом мире, но это плохое одиночество. В голове крутятся мысли о медведях, пумах, рысях, о плохих людях, охотниках на детей. И чем дальше я иду, тем более опасным кажется мне весь план.

– Рэдли всегда находят дорогу, – говорю я, как когда‑то говаривал папа. – Ты – Олив Огаста Рэдли.

Это имя на моих губах отдается сладостью меда. Я никогда больше не буду Олив Пил. Это имя я ненавидела с такой же силой, с какой ненавидела Теско за то, что он заставлял меня использовать его. Он говорил, что, если я кому‑нибудь скажу, что он – не мой настоящий отец, он всыплет мне по первое число.

Теперь я могу говорить все, что захочу. «Олив Огаста Рэдли. Рэдли всегда находят путь. Олив Огаста Рэдли. Рэдли всегда находят путь. Олив Огаста…»

Подойдя к крыльцу и постучав, я едва не выпаливаю эти слова в открывшуюся дверь.

– Я… – я осекаюсь, а потом говорю первое, что приходит в голову: – Хейзел Раск. Доброе утро! Мне очень-очень жаль тревожить вас… э… мэм… – Я замолкаю и перевожу дух, как только вижу, что это она, а не ее муж; она прижимает к себе младенца, гулящего и улыбающегося мне измазанными в овсянке губами. – О боже правый! Какая милая… девочка? Эти голубые глаза слишком прекрасны для мальчика!

– А… что… – женщина моргает, словно скорее ожидала увидеть на пороге циркового слона, чем меня.

– Какие реснички! Вот это да! – Колени деревенеют, а голос дрожит сильнее, чем мне бы хотелось, но я многому научилась, подавая лимонад и булочки в гостиной миссис Локридж, и знаю все о женской болтовне. – Как ее зовут?

– Бо. Это… мальчик.

Я прикрываю глаза ладонью, потом убираю ее, и он хихикает.

– Бо! Так звали моего дедушку. Он был такой славный. Честный и праведный. И милосердный.

Женщина покачивается из стороны в сторону, заглядывая мне за спину и пытаясь понять, каким образом я очутилась здесь в этот утренний час… и зачем.

«Не стоит зря озадачивать людей, – предупреждает папин голос в моей голове. – Они начинают строить догадки, потом тревожиться и наконец пытаются объяснить происходящее по-своему. Говори им, что думать. Пиши свою историю сама, Олли-Огги. Вот как это делается».

– Я очень сожалею, что отнимаю у вас время, и вижу, что прервала завтрак, – последнее я говорю, обращаясь к малышу Бо, наклоняюсь к нему, и он снова хихикает. – Но я прошла очень долгий путь, и, боюсь, у меня большие неприятности.

Я рассказываю хозяйке дома об оставшейся дома больной маме, за лекарством для которой иду в Талиайну. Еще нужны кое‑какие вещи для младшего брата, а делать все это приходится мне, потому что отец работает на железной дороге и сейчас в отъезде. И, да, конечно, я знаю дорогу. Ходила сколько уже раз, только вот вьючный пони моего папы испугался щитомордника, сбросил меня и убежал со всеми припасами. Осталось только то, что в заплечном мешке.

– И вот, думаю, вы и сами видите, мэм, я попала в ужасную беду. Иначе ни за что не стала бы тревожить незнакомых людей, – я кладу ладонь себе на грудь, как это делают дамы в гостиной миссис Локридж. – Хотя и верю в то, что незнакомец – это друг, с которым ты еще не успела познакомиться.

Я сопровождаю эти слова печальным выражением лица, и подбородок мой дрожит, словно мне с трудом удается сдерживать слезы.

Результат хорош. Женщина оглядывает меня с ног до головы, от хороших шнурованных ботинок до платья с поясом-лентой. Оно в грязи и помято, но это легко объяснить падением с пони.

– Бедняжка…

У нее приятные золотисто-карие глаза. Она не миловидна, как моя мама, у которой тонкая талия и личико фарфоровой куклы. Эта женщина крупного сложения и с рубленым, как сказал бы Теско, лицом, но я ловлю себя на том, что хотела бы, чтобы она была моей мамой. Я помню, что у меня была такая мама с ясными глазами, улыбчивая, уверенная, сильная и добрая.

– Как зовут твоего папу, милая?

– Мистер Киз Раск.

– И откуда ты?

– Из Адела. Примерно в одном дне верхом, – я выпаливаю первое, что приходит в голову из папиных путешествий; он однажды ездил в Адел покупать лошадь. – С маленькой фермы.

– С фермы? Но твой папа работает на железной дороге?

– Он и фермерствует, и на дороге работает.

«Следи за языком, Олли». В моей истории появилось столько фактов, что она начала расползаться.

– И что он делает на железной дороге, дитя?

– Наливает воду в поезда, – я стараюсь не поежиться при этих словах. – И насыпает уголь.

Женщина кивает и улыбается. Между передними зубами у нее небольшой просвет – один вырос криво.

– Возможно, мой супруг его знает. Мистер Грубе довольно много работает с железнодорожниками, – она мгновенно оборачивается и кричит через плечо в дом: – Мистер Грубе, не подойдете к двери? Тут девочке нужна наша помощь.

Не успеваю я попросить ее не тревожить мужа, как он выходит к нам.