Счастливчика Неда Пеппера видели тремя днями раньше у магазина Мак-Алестера на железной дороге МК и Т. Его намерения были неизвестны… Задира сказал, было бы лучше поймать банду грабителей до того, как они покинут окрестности Мак-Алестера и вернутся в свое убежище в бескрайних горах Уайндинг-Стейр.

Из-за резкого изменения погоды вечернего солнца на пути в Талиайну мне не видать. Молочно-белые облака окутывают возвышенности, и дорогу видно всего на несколько метров вперед. Заросли кизила, багряника, сумаха, лещины и сассафраса скрываются из виду вместе с дорожными знаками, предупреждающими о крутых уклонах и поворотах. В долинах мне удается пробиться сквозь завесу. Заросшие лесом низины, прозрачные ручейки и яркие пятна весенних цветов возникают передо мной, словно лесные феи.

Радио в драндулете замолкает, и кажется, будто я покидаю этот мир, потом возвращаюсь, и снова исчезаю в облаках. Ощущение могло бы быть умиротворяющим, но у меня не идет из головы брошенный «форд». Лицо на фотографии, заткнутой под козырек, мне знакомо, потому что эта самая девочка, Сидни, болтала со мной на площадке «Эмералд-Виста» в прошлую пятницу. На фотографии она стоит рядом со спортивного вида подростком в камуфляжных штанах и футболке. Он рыжеволос, и я предполагаю, что это и есть ее брат, о котором она говорила. «Брата моего там не видели? Он не зашел за мной к Бабушке Уомблс, когда обещал…»

Брейден. Лет шестнадцать или семнадцать. Теперь затерялся в этом мире. Отца нет. Плохая мать. У бабушки медицинские проблемы, и она больше не может о нем заботиться. Младшая сестра угодила в приемную семью. Машина зарегистрирована на компанию, принадлежащую Сороке Блэквелл. Об угоне не сообщали.

– Итак, старший школьник оставляет машину на стоянке у туристической тропы… – бормочу я себе под нос, въезжая в Талиайну. – Уходит в лес… и больше его никто не видит. Почему?

Никаких хороших причин я придумать не могу. Это меня пугает.

– Но никто не сообщал о его пропаже…

С ним все в порядке? В умственном плане? В эмоциональном? Не попал ли в какую‑то беду?

«Он мог заблудиться».

«Не знаю… Возможно».

«Скажите ему, чтобы зашел за мной».

Сидни говорит правду или просто отчаянно пытается найти способ покинуть приемную семью?

У нее может быть мотив, если верно то, что Чарли рассказал мне в выходные. Миссис Уомблс и ее подопечные – предмет постоянных разговоров в садике. «Детей отправляют к Бабушке Уомблс, и там их держат взаперти, а в школе за ними приходится глядеть в оба, потому что они все время норовят что‑нибудь украсть. Они – плохие дети, постоянно врут и втягивают других в неприятности. А еще от них скверно пахнет, и они используют плохие слова, из-за чего весь класс могут не отпустить на перемену». Вот краткое его изложение устами первоклассника. Это ужасно искаженное описание временного приюта и причин, по которым дети туда попадают. Я попыталась объяснить это сыну, чтобы он не оказался винтиком на фабрике слухов, но ему больше по душе страшная версия в духе Гензеля и Гретель.

Придется подождать до завтра, чтобы выяснить побольше. Фрэнк Феррел ни за что не станет тратить оставшийся ресурс своего колена на брошенную машину и смутные опасения девочки-подростка. Он до самой полуночи будет ловить автомобилистов с радаром, искать неправильно припаркованные прицепы для квадроциклов и лошадей и раздавать штрафы за нарушения в кемпинге. Между тем моя смена закончилась сорок пять минут назад, а Чарли уже с нетерпением ждет возвращение домой к замороженной пицце и 998‑му подряд просмотру «Котов-аристократов».

Когда я приезжаю в садик, сын напевает тему из мультфильма и играет на воображаемом саксофоне. Хозяйке садика и ее помощнице это кажется милым, и они подбадривают Чарли. Я извиняюсь за опоздание, но они уверяют меня, что все в порядке. Муж хозяйки работает в службе шерифа округа. Они привыкли к ненормированному рабочему дню.

Чарли уходит, напевая «Каждый хочет быть котом», которая теперь надолго привяжется и ко мне, а потом быстро переходит к последним уличным новостям. Ему хочется записаться на бейсбол, а еще, наверное, на футбол и в бойскауты, а в сентябре на день рождения – вечеринку на тему динозавров с подходящим костюмом, который потом пригодится ему еще и на Хеллоуин. А через три недели будет день рождения у Дастина Джеймса с вечеринкой на тему Бэтмена, и можно ли Чарли пойти? А остаться с ночевкой? А еще – поужинать сегодня макаронами с сыром вместо пиццы? Они питательные?

Как я думаю, во сколько обойдется вечеринка на тему динозавров? Сможем ли мы провести ее на озере? А сделать там сморы [6] и искупаться? Посмотреть на ископаемые остатки и камни? Другие дети умеют плавать так же, как он, или нет?

А дети, которые не умеют, могут прийти? Не будет ли слишком холодно для купания в его день рождения? Или здесь всегда тепло? Потому что здесь очень жарко в сравнении с Сент-Луисом, правда?

– Эй, приятель, – наконец не выдерживаю я. – Может, споем кошачью песню?

Так и проходит наш сокращенный вечер – макароны с сыром, морковь и брокколи, чтобы доесть остатки соуса, «Коты-аристократы», ванна, пижама, время для чтения, время ложиться спать. Утром – растолкать ворчливого, заспанного, менее разговорчивого мальчишку и отвезти его в сад. Мы обмениваемся долгими сонными объятиями, и я его отпускаю.

Дальше день, начавшись с проливного дождя и летучки для всего персонала по поводу планов на случай плохой погоды на церемонии официального открытия парка, назначенной на конец недели, идет своим чередом. Мою машину тоже мельком упоминают. Я отвечаю, что работаю над делом. Никому это не интересно.

Под конец утра у меня появляется время отыскать дом миссис Уомблс. Некрашеное серое здание полностью соответствует жалостливым рассказам Чарли. Передние окна полностью закрыты разросшимися кустами падуба. Части ставен нет, а остальные висят неровно, напоминая кривые зубы. На заросшей площадке возле гравийной дорожки – баскетбольное кольцо без сетки, а за сетчатым забором в заднем дворе разбросаны выцветшие уличные игрушки, словно тут недавно случилось наводнение. По мере приближения к дому я начинаю чувствовать удушливый запах кошачьей мочи и сигаретного дыма.

Не дожидаясь, пока я дойду до дома, на пороге появляется худая женщина чуть за тридцать в обрезанных шортах и майке.

– Миссис Уомблс нет. Повезла детей в город, – скривив губы, она всматривается в мою форму. – Ой, вы из парка! Простите. Я думала, из службы шерифа. Чего вам? – Где‑то внутри плачет ребенок, и она нервно оборачивается. – Мне нужно вернуться. Девочка болеет. Ее привезли только вчера вечером, и ей уже нездоровилось.

Я извиняюсь, что отрываю ее от дел, и быстро уточняю, где искать миссис Уомблс. К счастью, работница торопится избавиться от меня не меньше, чем я уехать, и показывает на ближайшую церковь.

Звук захлопнувшейся двери и лязг задвижки раздаются еще до того, как я оказываюсь у машины. По коже бегут мурашки. Я подъезжаю к церкви, где атмосфера оказывается настолько же светлой и радостной, насколько мрачным выглядел дом. Здесь происходит что‑то вроде детского праздника. Тротуар перед домом украшен вьющимися растениями, вырезками тропических животных и табличкой «Записываться здесь», но мое внимание больше привлекает суета на игровой площадке во дворе.

Я даже не успеваю спросить о миссис Уомблс, как привлекаю внимание детей, которые решают, что я – часть этого праздника. Со всех сторон летят вопросы.

– Вы из полиции?

– Она – егерь!

– Вы рейнджер?

– А у вас есть лошадь?

– А где ваш грузовик?

– Мама видела во дворе медведя!

– А вы можете прогнать змею из-под нашего дома?

– А что едят броненосцы?

– Дети! Дети! Тише! – отчитывает помощница стайку подопечных.

Она бросается ко мне, словно спасатель на помощь пострадавшему, но путь ей преграждает яркое пятно из голубых джинсов, оранжевой футболки и растрепанных волос.

– Ура! – Сидни врезается в меня на полной скорости и заключает не то в объятия, не то в борцовский захват.

Мгновение я беспомощно стою с прижатыми к бокам руками, потом она отпускает меня и бросает грозный взгляд на других детей.

– Это моя подруга! – говорит Сидни и берет меня за руку. Другая ее ладонь ложится на мое запястье, и девочка чуть откидывается назад, прижавшись к моей руке. – А я все думала, когда ты зайдешь, – бормочет она, словно мы строили какие‑то планы.

– Э… – Матери во мне становится тепло… и очень грустно.

Мне хочется стать особым гостем для этой девочки, к которой, несомненно, никто больше не заедет, но я здесь не за этим.

– Ты использовала тот цвет, который я выбрала? – уточняет она. – Для бумаги?

– Вообще‑то… да, я так и сделала.

Если она сейчас и тревожится за брата, то не показывает виду, и драма на «Эмералд-Виста» начинает казаться наигранной.

– Это был лучший, – одобряет она выбор бумаги. – Классный. Разрешишь еще с чем‑нибудь помочь?

– Хм… Дай-ка подумать…

«Что‑то такое должно быть…» В некоторых парках трудные подростки работают волонтерами. Наблюдают за тропами, подсказывают направления, предупреждают людей о тепловых ударах, медведях и плохой погоде. Но Сидни еще слишком мала для этого.

Рука, лежащая на моем запястье, вдруг срывается, чтобы отогнать маленького мальчика, пытающегося дотронуться до фонарика у меня на поясе.

– Отвали! Это моя подруга, я сказала!

– Сидни! – к нам подбегает воспитательница, строгая, но сама, наверное, не так давно вышедшая из подросткового возраста; схватив Сидни за руку, она оттаскивает девочку от меня и тычет пальцем ей в лицо: – Не распускай руки, или я расскажу Бабушке Уомблс и завтра ты будешь сидеть дома. Поняла?

– Да. Но она – моя подруга. Мы знакомы, – Сидни оборачивается ко мне за подтверждением. – Правда ведь?

Во мне тут же берут верх профессиональные привычки. Разрядка. Всегда. Начать с разведения сторон, потом собрать информацию.

– Да, мы уже встречались. И спасибо за помощь, Сидни. А сейчас мне нужно переговорить с…

– Джоуни, – представляется воспитательница.

Я точно видела ее где‑то в городе.

– Джоуни. Возможно, если будет время, я сумею ответить на вопросы других ребят. Ты ведь, наверное, знаешь побольше, чем они, верно, Сидни?

– Ага, – девочка приободряется, но воспитательница снова ее отгоняет.

– Прошу прощения, – говорит Джоуни. – Нас не предупредили, что вы придете.

Мы становимся рядом и наблюдаем за столпотворением на игровой площадке. Неподалеку на крытой дорожке околачивается Сидни. Взявшись одной рукой за стойку, она лениво вращается, словно мячик для тетербола, поглядывая на нас на каждом обороте.

– Кто не предупредил?

– Дорожный патруль или… откуда вы? Вчера у нас на параде были пожарные. Но что сегодня тоже кто‑то будет, речь не шла.

– Служба национальных парков. Но я здесь не для…

– Логично, – она кивает на картонные изображения животных и вьющиеся растения, украшающие церковную дверь. – Джунгли, природа и все такое. Но я думала, рейнджер из парка должен выступить в пятницу, – нахмурившись, она достает из заднего кармана отпечатанное расписание. – Да, здесь сказано «пятница».

– Я приехала не перед детьми выступать. Я ищу миссис Уомблс.

– Ох… – заговорщицки взглянув на меня, Джоуни наклонилась ко мне поближе, явно ожидая услышать что‑нибудь интересное. – Что стряслось на этот раз?

– Вполне возможно, и ничего, но мне нужно задать несколько вопросов ей и нашей подруге Сидни.

Джоуни прикусывает губу.

– Она склонна к… фантазиям.

Сидни перестает кружиться вокруг стойки и, наморщив нос, фыркает в нашу сторону.

– Это простые вопросы, – я пытаюсь сменить тему.

– Мирна Уомблс привозит детей сюда и исчезает. И не возвращается, пока не приходит время их забрать.

– По поводу Сидни…

На той стороне игровой площадки разгорается ссора из-за качелей.

– Эй, там, у качелей, хватит! – кричит Джоуни. – Коди и Коул, прекратите немедленно, или я сдам вас этой женщине из полиции!

Я напрягаюсь. Меня бесит, когда полицией пугают детей.

– Прошу прощения, – виновато морщится Джоуни. – Эта парочка тоже от миссис Уомблс. У нее всегда самые трудные дети. Тот, что слева, он… – Воспитательница рассказывает печальную историю об обоих мальчишках, чья мать – наркоманка, которая «не способна взять себя в руки».

От этого щемит душу, а знать совсем не хочется. Терпеть не могу проблемы, которые не в силах решить.

– На самом деле, возможно, на некоторые мои вопросы можете ответить и вы. Я ищу информацию о брате Сидни. Не знаете, где его найти?

– Брейден Лейси? Нет, мэм, – Джоуни с любопытством смотрит на меня. – Поспрашивайте у женщин у себя в офисе… или у миссис Уомблс, когда она объявится. – Быстрый взгляд на часы. – Осталось чуть больше часа… до закрытия. Нам пора внутрь.

– Вы знаете Брейдена?

– Ну, не особо. Он одно время встречался с моей двоюродной сестрой. Где его искать, не знаю.

– Понятно.

Я держу паузу. Тишина беспокоит людей. Они ощущают потребность заполнить ее. Информацией.

– То есть последнее, что я слышала: он жил в Антлерсе со своей бабушкой, старой Сорокой Блэквелл. У его семьи есть земля во всех трех графствах. Они раньше выращивали кучу скота, но, наверное, перестали после того, как Сорока состарилась. Не знаю. Муж ее умер давным-давно… И их единственный сын – тоже. Отравились угарным газом в охотничьем домике где‑то на их землях.

– Ох… Ужас, – я снова умолкаю, ожидая еще порцию информации.

Если Блэквеллы владеют значительной собственностью, включая ранчо в Антлерсе, становится еще труднее объяснить, почему никто не пытается разыскать Брейдена, а Сидни оказалась в Талиайне, в приемной семье. Как это произошло?

– Потом, как я слышала, старая миссис Блэквелл умерла, и государство забрало часть ее земли под парк, поэтому теперь они разорились, и ее пришлось хоронить в Оклахома-Сити, потому что это бесплатно, ведь она когда‑то была видным политиком штата.

– Ясно.

Процентов восемьдесят всего этого не имеет смысла. Под парк земли частных владельцев не забирали, в богадельни никого не отправляли, и вряд ли бывших политиков бесплатно хоронят в Оклахома-Сити.

– Значит… вы не знаете, где в последнее время живет Брейден?

– Нет, мэм. То есть я слышала, что он работал в «Паркер констракшен» и жил там при складе. – Она смотрит в сторону; коснувшись пальцами сережки, начинает ею поигрывать. – Они совсем не похожи: Брейден и Сидни. И только наполовину родные. Брейден рыжий – рыжее не бывает. Не «рыжеватый на солнце», как вы. По-настоящему рыжий. Как увидите, не ошибетесь.

– Это полезно. Спасибо.

Я поправляю бейсболку и готовлюсь ускользнуть, не привлекая внимания детей, которые уже позабыли обо мне. Даже Сидни наконец ушла.

– Простите, что не смогла оказаться более полезной. – Джоуни снова смотрит на часы, делает пару шагов в сторону игровой площадки, но останавливается и оборачивается. – У него проблемы? У Брейдена.

– У вас есть причины считать, что у него могут быть проблемы?

– Просто надеюсь, что их нет, вот и все. Никогда не слышала о нем дурного. Такой тихий, умный, любит все военное, но ничего плохого. Он не… не ввязался во что‑нибудь?

– Насколько мне известно, нет, но я хотела бы поговорить с ним насчет машины, оставленной на одной из наших стоянок. – Я протягиваю Джоуни визитку. – Если вспомните кого‑нибудь, кто может знать, как найти его или его бабушку, позвоните мне? Или, если получится передать ему весточку, пусть позвонит мне сам.

– Хорошо, – она убирает карточку. – Такую же советую вручить миссис Уомблс.

– Отличная идея. Спасибо за помощь.

Мы расходимся. Джоуни собирает детей, а я иду к воротам игровой площадки. Тяну руку к щеколде, и в этот момент неподалеку оживает куст сирени.

– Эй, леди-рейнджер! – шепчет он. – Подойдите сюда.

Я останавливаюсь, положив руку на забор. Из-за куста высовывается Сидни, протиснувшаяся между ветками и стеной церкви, чтобы ее не было видно с игровой площадки. Это забавно, но не очень. Но все же забавно.

– Я слышала, вы называли имя Брейдена. Вы нашли его в парке?

– Не нашла. Но хочу поговорить с ним о машине, которую оставили на одной из наших стоянок, о «форде», принадлежащем твоей бабушке. А еще я хотела бы поговорить с ней самой. Ты, случайно, не знаешь, где ее лечат или как с ней связаться?

– Нет, мэм. Мне ничего об этом не говорят.

– Ты слышала что‑нибудь о Брейдене после того, как мы разговаривали на обзорной площадке на прошлой неделе?

– Нет. Но он, наверное, просто много работает. Он собирается заплатить адвокату, чтобы вытащить меня от Уомблс. Он обещал.

Мое замешательство немного усиливается. Не похоже на паренька, который отправляется в лес, чтобы наложить на себя руки. Он строил планы, давал обещания.

– Я видела в машине ваш двойной портрет. Брат говорил тебе, что поедет в парк? Или, может, сообщил, что куда‑то собирается? И надолго ли?

– Нет.

– Ты тогда мне сказала, что он мог заблудиться.

Сидни бочком двинулась вдоль забора, оглядываясь, не видит ли кто. С игровой площадки не доносилось ни звука, если не считать ритмичного стука металлического карабина по флагштоку.

– Он говорил, что может ненадолго исчезнуть, – сообщает она, сложив ладони рупором. – Он ищет сокровища.

– Брейден?

– Да.

Звучит странновато, и вспоминаются предупреждения Джоуни, но Сидни, похоже, говорит совершенно искренне. Ее карие глаза широко открыты от восторга.

– Брейден найдет клад и получит деньги. Много денег. Тогда ему больше не придется работать на Паркера, рыть канавы, косить траву и помогать в каменоломне. Он получит аттестат и пропустит выпускной класс в школе Антлерса. Переедет в Аду и сможет поступить в колледж Ист-Сентрал, если не попадет в военное летное училище. В любом случае я выберусь из дурацкого дома Уомблс. Там…

– Сидни Поттер! – раздается крик настолько пронзительный и внезапный, что мы вздрагиваем, словно марионетки, которых дернули за ниточки.

Я оборачиваюсь и вижу стоящий на обочине раздолбанный микроавтобус на двенадцать пассажиров вроде тех, что когда‑то возили постояльцев в гостиницы. Плотная женщина в ярко-розовом балахоне и теннисных туфлях размашистой походкой летит по тротуару. Судя по седеющим волосам, забранным в пучок, и властному голосу, это и есть миссис Уомблс.

Глядя на Сидни, она тычет пальцем в сторону здания.

– Не знаю, что ты тут делаешь, но лучше бы тебе, нахальная козявка, сейчас же пошевелить ногами и идти в дом!

Сидни улепетывает, словно вспугнутая газель, оставив меня наедине с гневом миссис Уомблс. К счастью, он исчезает так же быстро, как и девочка.

– Прошу прощения, офицер, – женщина в балахоне кладет ладонь себе на грудь, растопырив пухлые пальцы, и услужливо склоняет голову; росту в ней метра полтора, сантиметров на двадцать ниже меня, но голос звучит внушительно. – Меня зовут Мирна. Мирна Уомблс. Рада с вами познакомиться. Мне очень, очень жаль, что так произошло. Она не должна была докучать вам. Никак не должна. Она с нами всего пару недель, и я еще не успела как следует научить ее порядку. На это нужно много терпения. Очень много терпения. Вот что нужно этим детям. Много терпения, пока они не обустроятся.

– Уверена, так и есть.

Глядя на меня снизу вверх, она пытается понять, купилась ли я на ее показную заботу. Сквозь толстый слой макияжа выступает пот. Достав скомканную бумажную салфетку из кармана платья, Мирна Уомблс промокает лоб.

– Господи, на первых порах они подходят к кому угодно и начинают расспрашивать о своих мамах, о папах… о том, когда вернутся домой. Они готовы рассказать что угодно, чтобы только вы отвели их куда‑нибудь или купили угощение. Липнут к каждому встречному. Они начали называть меня Бабушкой много лет назад, потому что очень скучают по семье. Но мне очень-очень жаль, что она докучала вам.

Мной вдруг овладело отчаянное желание защитить Сидни и, пожалуй, даже вступить в небольшую потасовку, чтобы подпортить свежий маникюр Мирны. Но я покрепче хватаюсь за ворота, потому что понимаю: этого делать не стоит.

– Я сама задала ей вопрос. И она не доставила никаких проблем. Это я виновата, что она не вернулась в дом с остальными детьми.

– Что-что? – миссис Уомблс отступает назад, разглядывая мою форму; мне кажется, она только сейчас поняла, что я не из городской полиции или управления шерифа округа, не из тех, кто станет проверять жалобы на приют. – Вопрос?

– Да.

– Ох, милочка!

Она гогочет, запрокинув голову; рука с салфеткой падает и опускается, влажная и дряблая, на мои пальцы, лежащие на воротах. Отвратительно!

– Ох, дорогуша! Не верьте ни одному ее слову. Она очень любит манипулировать людьми.