К вечеру солнце, наконец, перестало выжигать степь – окутав землю теплым, переходящим из желтого в алый светом. Повеселели и всадники, выдержавшие тяжелый дневной переход – впереди их ждал привал и долгожданный отдых, наваристый кулеш! А следом и глубокий, крепкий сон…

- Конные! – прокричал где-то впереди колонны дозорный. Мысленно уже приступивший к трапезе Бурмистров встрепенулся в седле, потянувшись к седельной сумке с кирасой и шишаком; коснулся пальцами к сабле все также следующий рядом казак Василько… Но нет, впереди показался не враг – то были Золотаревские казаки Нежинского полка, возвращающиеся из дальнего дозора.

Последние поспешили к сотнику Курбацкому, расположившемуся с прочими нежинцами в голове колонны. Сотник, крепкий и статный муж, на жарком малоросском солнце загоревший до черноты, хрипло окрикнул казаков:

- Ну, что там, братцы? Держится еще Кременчуг?

- Держится, как ни держатся! При нас со стены замка в город палили – редко, правда, но стреляли из мушкетов. Видать лучшие стрелки по правобережцам били… А вокруг города – ни разъезда! И частокол пустой – никого не страшатся чигиринцы.

Один из дозорных с усмешкой кивнул в сторону третьего товарища, с хохотком добавив:

- Димитрий так и вовсе в город сходил пешком!

Сотник с неодобрением качнул головой, после чего хмуро вопросил:

- Ну и что?

Третий разведчик, простоватый с виду казак смешно выпучил глаза:

- Дык а я-то что, атаман? Ворота открыты были, ну я и пошел. По улицам походил, с казаками погутарил. Чарку вон, предложили…

Сотник натурально заинтересовался последним обстоятельством, с интересом посмотрев на разведчика:

- Ну а ты?

Казак неопределенно пожал плечами:

- Ну а я что, атаман? Кто же по добру по здорову откажется от горилки с салом да лучком, да краюшкой свежего хлеба на закуску?! Махнул не глядя – а то бы сразу поняли, что чужой!

- Хахахахах!!!

Не только сам Курбацкий, но и все нежинцы грохнули дружным хохотом, услышав ответ простоватого с виду казака. Но, отсмеявшись и вытерев набежавшую от смеха слезу, сотник уже совсем иным тоном обратился к разведчику:

- Ну, Димитрий, теперь по существу вещай – кто, сколько, в какой силе? Сколько пушек, много ли пищалей?

Казак-разведчик в накинутой поверх рубахи холщовой свите приосанился – и простоватое, даже глуповатое выражение его лица сменилось на собранное, сосредоточенное:

- По существу атаман, скажу следующее: четыре легких пушечки у них, только картечью бить. Но правобережцев много, а к чигиринским казакам примкнули местные – в том числе и из самого Кременчуга, кто с семьями живет… Было их под три тысячи – да человек пятьсот во время штурма казаки потеряли. В основном ранеными, правда – но и убитых под полторы сотни.

Курбацкий сосредоточенно кивнул, прикидывая, хватит ли общих союзных сил под началом Кондратьева? Вместе с солдатами наберется под две тысячи человек – но и гарнизон замка вряд ли окажется безучастен… Хотя на месте его командира сотник не стал бы бросаться в бой очертя голову.

- Ну-ка, ну-ка… А сколько ворот у частокола Кременчуга, окружающегося внешний город?

- Двое, атаман. Одни в сторону Переяславля смотрят, другие обращены на Чигирин.

- Вот и славно!

Курбацкий тут же возвысил голос:

- Братцы, я к полковнику, военный совет держать! А вы про привал да трапезу не помышляйте, вестимо сегодня быть сече! Выручим наших!

Сотник развернул коня, торопясь держать военный совет с полковником Кондратьевым и прочими офицерами – только пыль полетела из-под копыт коня. Но последние слова Курбацкого расслышали Василько и Петр, приблизившиеся к нежинцам:

- Слышал, Петруха? Держаться еще наши. – улыбался казак. – Успели! А там, даст Бог, побьем и мятежников!

- Бог милостив, побьем. – кивнул Петр. – Жалко только, что в бой с марша… Но лучше уж так, чем встать лагерем – а там правобережцы его обнаружат да в Кременчуге укрепятся. Осаждали мы уже один раз крепость, в коей черкасы в оборону сели – хватит с нас и Конотопа…

Ратники повсеместно принялись облачаться в броню и пересаживаться на заводных коней (у кого есть), готовя оружие к бою. А между тем, военный совет среди русских и казацких офицеров только начался – и первым слово взял сотник Курбацкий:

- Мыслю я, что ежели мы в сумерках налетим, то чигиринцы нас не заметят – а коли и заметят, то изготовиться к бою не успеют… Первыми пойду я и мои нежинцы – займем Переяславские ворота. Следом за нами – драгуны; ежели они на стену поднимутся, то смогут прямо со стены внутрь города палить! Прикроют, нас, коли правобережцы попробуют ударить, ворота отбить… За ними и прочие казаки в Кременчуг войдут – но вторые ворота не занимать! Тогда враг наш не станет намертво держаться и за каждый дом биться, тогда чигиринцы валом побегут из Кременчуга…

Тут Самойло с победной улыбкой обратился к майору Стрефу:

- А пока в городе сеча идет, рейтары-то ко вторым воротам и подойдут, развернувшись для атаки. Разве разглядишь в сгущающихся сумерках всадников в вороных кирасах?! Вот и я думаю, что не разглядишь… И когда город покинет достаточное число изменников – вот тут-то рейтарам по ним бы и ударить! Не важно, что всего четыре роты – из чигиринцев уже никто не разберется, какими силами на них налетели… Побегут, давя друг друга и топясь на переправе – как пить дать, побегут!

Высокий и худой, жилистый майор Стреф, впрочем, энтузиазма нежинского сотника не разделял – только желваки заиграли на скулах:

- Опасно. В ночи можно и по своим ударить – и вообще, ночной бой непредсказуем. Вон, когда гетман Сапега осаждал Троице-Сергиеву лавру, во время третьего штурма его воры с немецкими наемниками схватились…

Договорить майору, однако, никто не дал. Невысокий и уже чуть тучный сумской полковник Герасим Кондратьев, внешне ничем не напоминающий бывалого вояку, вдруг вскинул руку в энергичном жесте – и тут же опустил ее вниз так, словно рубанул саблей (одновременно с тем пошевелив короткими усами):

- Решено! С предложением сотника я соглашусь – нужно бить сейчас, покуда ворог нас не ждет… Это сейчас разъездов вокруг города нет, есть шанс подойти незамеченными – а завтра? Вдруг кто из черкасов на промысел пойдет по окрестным деревням – еду иль баб промышлять, ну?! Тогда при штурме кровью умоемся, и солдаты из замка нам ничем не помогут.

Майор Стреф попытался было возразить полковнику, командующему всем отрядом царских войск – но тотчас осекся, поймав холодный взгляд умных глаз Кондратьева:

- А касаемо воров Сапеги и его наемников – так неужто непонятно, что смуту ворогу устроила сама Пресвятая Богородица, не желая отдавать святую обитель в руки латинянам? Но мы-то не латиняне – и не греховное какое дело замыслили, а на помощь соратникам спешим. Святое дело!

Петру Стрефу осталось лишь дисциплинированно подчиниться и склонить голову перед своим непосредственным командиром…

Налившийся багровым диск солнца не так давно скрылся за линией горизонта – но небо на восходе уже заметно посерело, и сумерки легли на землю… Скрывая бодро рысящих к Кременчугу нежинских казаков – небольшой отряд последних выдвинулся вперед под началом сотника Курбацкого.

А вдруг чигиринцы примут их за очередную подмогу с правого берега, коли все же заметят конных?

Слева от Василько держится старый уже казак с лицом, обгоревшим на солнце. Он только-только спрятал люльку, опасаясь, что даже крохотный пламенный светлячок привлечет ненужное внимание к нежинцам – да на товарищей его пахнуло густым табачным духом… Старый казак, как кажется, помнил еще Смоленскую войну – помнил и обещания ляхов, что паны так и не выполнили. Он помнил одно за другим множество казачьих восстаний, что ворог раз за разом топил в крови – где побеждая силой, а где и хитростью! Но горче всего ему было увидеть предательство братьев-казаков под конец жизни… Изменили правобережцы – и подобно Каину подняли меч на братьев! И бьются они за ляхов, и под знаменем ляхов – хотя ведь еще недавно черкасы все вместе ратовались с панами под рукой великого гетмана Хмельницкого…

Ратовались и побеждали!

Предательства Выговского и Юрася перечеркнули многое – но ведь неужто забыли правобережцы, за что еще совсем недавно проливали православную кровь? Как же они позволили одурманить себя лживыми посулами?!

Не было на то ответа…

Спешащие к Переяславским воротам Кременчуга нежинцы скакали в полном молчании – и потому даже сейчас Василько слышал набирающее силу пение птиц. Не ведают небесные птахи, что вновь быть брани на малоросской земле… Но вот уже всего пара сотня шагов до открытых ворот! Без всякой команды казаки перешли с легкой рыси на быстрый, стремительный бег – и скакуны их сорвались вперед, играя мощными мышцами, перекатывающимися под тонкой кожей. Да тяжело застучали по земле копыта, заглушая отдаленное пение птиц… А навстречу разгоряченным, взволнованным нежинцам вдруг подул свежий степной ветер, принеся с собой сладковато-пряный аромат луговых трав и цветов – хорошо!

Правая рука Василько сама собой потянулась к рукояти сабли – считанные десятки шагов отделяют казаков от ворот! Ну же, еще чуть-чуть, совсем немного осталось! Лишь бы успеть… Ветер уже вовсю свистит в ушах, а сердце невольно чаще бьется в груди; вот показались в открытых створках ворот несколько чигиринцев, что-то предупреждающе закричали мятежники, вскинув мушкеты – поздно! Опережая ворога, грохнул нестройным залпом с десяток карабинов – а после грянул яростный клич сотника, что тотчас подхватили прочие нежинцы:

- Гойда-а-а!!!

Поравнялись с воротами, успели их захватить, подав условный знак Кондратьеву. Да впрочем, драгуны Стрефа итак должны были держаться за верными казаками – лишь на небольшом удалении...

Да вот уже и сам Василько влетел в Кременчуг сквозь раскрытые ворота, возликовав сердцем! Но тотчас разглядел, что среди мазанок и хат мечутся всполошившиеся чигиринцы, что спешат изменники навстречу верным нежинцам… Следующий рядом старый казак оголил саблю, направляя коня вперед:

- Не боись, хлопец! – подмигнул он Васильку.

- Чего? – в гуле разгорающегося боя казак не расслышал товарища.

- Прорвемся. – коротко бросил в ответ седой воин, умело заворачивая коня в сторону... Подскочивший к нему чигиринец проворно взмахнул косой – но казак вовремя увел коня, увернувшись от вражьего удара. А проскакавший слева Василько врезал носком сапога точно в челюсть черкаса! Неудобно было рубить нежинцу саблей на левую сторону – да и не успел толком среагировать, что греха таить… Но удар вышел на диво крепким – только мотнулась голова чигиринца, как куль с зерном! И тут же без чувств завалился тот в дорожную пыль…

Грохнул близкий выстрел – но пуля просвистела рядом, не задев Василько. Однако сквозь пороховое облако навстречу казаку уже вылетел ворог с полноценным копьем – нацелив острие его точно в грудь нежинца! Бил бы по коню, то наверняка свалил бы скакуна вместе со всадником… А так Василько успел рефлекторно припасть к лошадиной холке, свесившись вправо – и пропустив копейное острие над левым плечом.

Противник же стремительно отдернул древко назад, готовя второй укол – только рукава свитки взметнулись! Но тотчас выпрямившись в седле, нежинец что есть силы рубанул в ответ, дотянувшись самым кончиком елмани до головы копейщика – опередив его атаку всего на удар сердца… Убить не убил – но точно ранил и оглушил.

Не слишком уверенно чувствуя себя в седле (к тому же уставший конь итак замер на месте!), Василько ловко соскочил на землю, рванув из седельной ольстры свой единственный самопал. А мгновением спустя он разрядил его в рванувшего к нему черкаса – после чего сноровисто перехватил пистоль за ствол… Вовремя! Навстречу казаку уже вылетел новый чигиринец:

- Гнида кацапская, сдохни!

Нежинец вынужденно отступил, вскинув саблю над головой – а приняв вражий клинок на лезвие, тут же ударил по запястью черкаса массивным «яблоком», венчающим рукоять пистоля! Ворог вскрикнул от боли, невольно выпустив оружие из онемевших пальцев – и тут же свет в его глазах померк. Последним, что увидел чигиринец, была холодная сталь казачьей сабли…

Но и сам Василько едва не сгинул – ибо никак не успел бы защититься от налетевшего справа мятежника, вскинувшего саблю для удара! Но ворог вдруг завалился лицом в пыль – затылок его был проломлен чеканом.

Старый казак-нежинец, так и не покинувший седла, лишь молча кивнул спасенному товарищу…

Нежинцы сумели скрытно подобраться к Кременчугу, воспользовавшись сгустившимися сумерками и пойменным днепровским лесом, растущим в версте от городских ворот. Последний скрыл разворачивание всего отряда Герасима Кондратьева… Однако и чигиринцы с прочими изменниками спохватились быстро, всем миром навалившись на горстку казаков Курбацкого!

Пришлось бы им худо – но когда отчаянно рубящихся нежинцев стали уже теснить обратно к воротам и прижимать к тыну, со стены вдруг ударил густой залп драгун! Покуда верные казаки рубились с изменниками, солдаты как раз успели подняться на боевую площадку частокола и дать первый залп… Что заметно охладил наступательный порыв черкасов, смешавшихся – и попятившихся назад.

А когда сквозь раскрытые ворота в город верхом ворвались сумские казаки Кондратьева, не шибко крепкие духом чигиринцы подались назад – где отступая с боем, где откровенно побежав… В Кременчуге развернулся настоящий хаос: крики, звуки выстрелов и скрежет железа, глухие стоны раненых смешались в единый гул, а атаманы и офицеры не могли толком докричаться до своих подчиненных! Но полковник Кондратьев расчетливо оставил свободными вторые ворота – и когда гарнизон осажденного замка решился на вылазку, чигиринцы окончательно сломались и рванули из Кременчуга, спасая свои жизни… Спеша их спасти.

Развернувшиеся для атаки роты рейтар, построившихся в четыре линии, беглецы сперва не заметили. Но вот заиграла труба над стройными рядами «черных всадников», закованных в вороные кирасы, стронулись вперед сотни солдат – набирая ход с каждым ударом сердца! И вот уже рейтары ринулись на черкасов серыми в ночи, грозными тенями, несущими предателям скорый конец…

Даже если чигиринцы и захотели бы сойтись с солдатами в сече, они бы не успели выставить на пути их ровный строй копейщиков. Не успели бы перезарядить пищали для густого залпа – способного если не остановить удара тяжелой кавалерии, так хотя бы задержать её… Но сломленные внезапным ударом сумских и нежинских казаков, верных государю Алексею Михайловичу, изменники не пытались драться – они пытались бежать!

Однако действительно бежать могли лишь полковники Тихов да Каневец, да их ближники, улепетывающие верхом – и плевать они хотели на своих казаки! Прочие же черкасы пытались убежать пешими от конных – но ведь рейтары уже перешли на бодрую рысь… А парой мгновений спустя стройные ряды их окутались пороховым дымом – грянул залп, а потом еще один, и еще! И пуль свинцовыми шмелями настигли бегущих, со звучными шлепками впиваясь в людскую плоть…

- Вперед! – заорал от избытка чувств Бурмистров, вздымая саблю над головой. Где-то рейтары уже догнали мятежников и принялись их рубить – но Петру осталось еще несколько шагов до ближнему к нему черкаса, с ужасом оборачивающегося назад… Пощады тому ждать не приходится – даже если Бурмистров придержит руку, крепкие рейтарские скакуны просто стопчут беглеца. Но памятуя о павших под Чудново товарищах – павших из-за предательства черкасов! – Петр вовсе не желал останавливать руку.

И вот уже сабля его стремительно обрушилась вниз, перехлестнув спину бегущего…

Но если избиение чигиринцев за стеной только набирало обороты, в самом городе схватка продолжалась. Бежали не все – одни просто не успели, а другие и не собирались отступать: ведь Кременчуг был их домом! И для тех изменников-казаков, кто изначально здесь жил, и для черкасов Каневца, расквартированных в Кременчуге и успевших пустить корни… В воздухе витал запах пороховой гари и крови – смешиваясь с дымом от пожара, зачинающегося в разных концах града.

Пот заливал глаза Василька, мышцы его болели – а голова загудела то ли от усталости, то ли нехватки воздуха на задымленной улице. Но бой еще не закончен – а бесславно сгинуть на пороге победы… Да не бывать тому! И когда из подворотни на казака выскочил заплутавший чигиринец в пестром кафтане, Васильно встретил ворога косым ударом через ключицу, мгновенно срубив беглеца…

Однако на нежинца тотчас навалился товарищ поверженного им черкаса. Верный казак едва уклонился от вражеского клинка, а его собственный удар встретила неожиданно грамотная защита: елмань увели гардой в сторону – а на противоходе противник рубанул Василька по плечу. Тот едва успел шарахнуться назад – и уперся спиной в бревенчатую стенку какого-то сарая!

- Сдохни!!!

Противник оказался весьма ловок, атакует он уверенно и опасно – клинок в его руке петляет змеей и норовит смертельно ужалить… И отчаянно отбивающийся нежинец вдруг четко осознал, что схлестнулся с превосходящим его рубакой. Что если прямо сейчас ничего не сделать, то свой конец придется принять именно в Кременчуге.

Но как же обидно умирать молодым…

Но страх и горькая обида придали казаку сил. Сжав зубы, Василько умудрился отбить вражью саблю, свистнувшую перед самым лицом – и отчаянно рванулся в сторону, уходя от следующего удара… Что не заставил себя ждать! Однако черкас не успел сориентироваться – и с размаху обрушил клинок на бревенчатую стену… Сабля застряла в дереве – всего на мгновение застряла. Чигиринец с силой рванул ее к себе, освободив оружие – но вот защититься от удара нежинца уже не успел.

- Уррра-а-а-а!

От укреплений «малого города» раздался затяжной клич русских воинов – его не смогли заглушить даже гремящие вразнобой частые выстрелы. А Василько подхватил его – обращаясь к соратникам-казакам, потерявшим товарища в клубах густеющего дыма:

- Поднажмем, братцы!

Где-то впереди грохнуло еще несколько выстрелов – а после пламя вдруг резко взметнулось над соломенной стрехой ближайшей хаты. Только искры полетели во все стороны! Но света разбушевавшегося огня хватило, чтобы разглядеть отступающих черкасов – и верные казаки ринулись на врага, и вновь засвистели сабли, вновь заскрежетала сталь…

А крики сражающихся переплелись с ритмом боя их сердец.

Вынужденно пятясь к Чигиринским воротам, мятежники сбились в плотные группы, силясь удержать круговую оборону. И подобраться к ним никакой возможности не представляется – обреченный враг рубиться остервенело! Видать отчаяние придало черкасам мужества и сил драться до последнего… Но тут позади замешкавшихся нежинцев вдруг послышался хриплый крик:

- В стороны разойдись!

Василько, послушно подчинившийся чужому приказу, с удивлением отметил про себя, что голос ему знаком… Додумать он не успел: грохнул залп, ударивший по скучившимся черкасам практически в упор! Причем часть пуль прошили тела мятежников навылет, чтобы ударить по стоящему позади казаку – не иначе. Ибо наземь рухнуло больше половины ворогов…

И этого оказалось достаточно, чтобы уцелевшие бросились бежать во все стороны – в едином, отчаянном порыве спасти лишь собственную жизнь.

- Круши их! – закричал вновь показавшийся знакомым Васильку голова, и тотчас пришло узнавание:

- Шапран! Неужто ты, коршун донской?!

Атаман донских казаков на мгновение замер, ошарашенный таким приветствием – но, приглядевшись, он узнал младшего двоюродного брата по материнской линии.

- Василько, лис ты заднепровский! Вот так встреча!

Братья на бегу обнялись – а верные казаки бросились вслед изменникам-черкасам, во весь опор бегущим к Чигиринским воротам. И ведь никто из предателей еще не знал, что за воротами их ждет смерть под саблями и палашами рейтар, под копытами их коней…

Предательство данной на Кресте и Евангелие присяги никогда не заканчивается хорошо. Но эта истина, словно старая пословица, была забыта мятежниками – ослепленными блеском мнимой свободы и власти… Чигиринцы и черкасы Каневца решили пойти против русских – щедро проливающих кровь за свободу братьев от польского рабства, защищая единоверцев от нападок латинян! Черкасы поверили, что смогут продаться десять раз и десять раз предать – и через это обретут независимость, станут ровней польским панам! Но в итоге лишь подписали себе смертный приговор…

Русь может долго прощать – но не вечно. Ибо терпение русских подобно полноводному ручью в засушливую летнюю погоду – истощается не сразу, но в конечном итоге вода уйдет из пересохшего родника.

...Город горел – «большой город» Кременчуга, состоящий из бревенчатых хат да соломенных мазанок охватило пламя, распространяющееся с удивительной скоростью. И никто не пытался его остановить – ибо полковник Кондратьев имел приказ князя Ромодановского выжечь внутреннюю городскую застройку, сохранив только замок.

Главное – они успели на помощь его защитникам.

Выручили братьев…

А ведь удивительно наглядный пример! Замок, выстоявший в осаде превосходящих сил мятежников, уцелел – словно памятник мужеству его защитников. А сдавшийся изменникам город выгорел дотла – став показательным символом расплаты за предательство… Ныне же страшное пламя огромного костра отражалось в полных боли и скорби глазах старого казака из Нежина; лицо его наискось перечеркнула свежая рана – но глаза уцелели. И теперь взгляд его блуждал по охваченным пламенем домам – и свежим пепелищам, оставшимся от сгоревших жилищ... По телам павших, усеявших все пространство вокруг.

И ведь старый черкас искренне жалел всех казаков, в посмертии не делая разницы между предавшими по глупости (но не по злому умыслу!) – и сохранившими верность:

- Господи, прости грешных казаков за предательство! Ибо не ведали, что творят... И прими павших воинов в Царствие Твое… – прошептали сухие губы седовласого воина, в то время как рука его сотв орила крестное знамение.

Да скупая слеза прокатилась по морщинистой щеке, исчезнув в вислых усах…