Петр Бурмистров мерно покачивался в седле. До того как солнце вошло в силу и начало вовсю припекать, выдвинувшийся на помощь осажденному Кременчугу отряд преодолел значительное расстояние… Двигались русские ратники быстро – однако стараясь при этом не заморить лошадей.

В безбрежной степи, где небо сливается с землей по линии горизонта, давно уже вошла в силу летняя жара. Палящее солнце вошло в зенит, окутав степь в золото – а взгляд всадника, устремлённый вдаль, терялся в бескрайних просторах… Каждый шаг по нагретой земле оставляет за собой пыльный след, что быстро заносит ветром – будто сама природа силится стереть все воспоминания о человеке, вернуться в свое исконное состояние. Малоросская дорога кажется серой от пыли, только выгоревшие травы уходят к горизонту – а безоблачное небо на их фоне кажется беспредельно голубым!

Общее впечатление единения с природой портят выгоревшие или заросшие сорняком поля, раскинувшиеся по обе стороны от дороги… Сколько уже простых пахарей сгинуло в этой войне? А сколько еще сгинет?! Раньше воевали только с ляхами и татарами – а теперь казаки воюют и друг с другом, и с русскими, коих ранее просили о помощи!

А татар сами же и приглашают на свою землю…

Вот только крымские да ногайские людоловы своим хищническим привычкам не изменяют – и, не добыв полона в сече с русскими воями, собирают ясырь на разоренной малоросской земле… Прибившийся к рейтарам казак из отряда Золотаренко, следующий по правую руку от Петра, сплюнул на потрескавшуюся от жары землю.

- Ох Юраско, Юраско… Выродок клятый! Как же далеко упало-то яблоко от яблоньки… Все, за что отец воевал, все, ради чего кровь козаки проливали – все ляхам сдал, все! Когда же мы эту погань-то вытравим, а?! Ведь земля у нас – палку воткни, так побеги пойдут! Только пахать уже некому... Еще немного, и голод начнется.

- За этим мы и здесь, Василько. – устало ответил взопревший даже в нательной рубахе Бурмистров. – С Божьей помощью отвадим и предателя, и его воров…

Вот про голод Петр ничего не сказал – да и что тут скажешь? Население разоренной войной Малороссии сократилось едва ли не вдвое с начала восстания Богдана Хмельницкого… Тут не только пахать некому – тут скоро некому станет и голодать!

Мир нужен сей многострадальной земле – мир и спокойствие. Тогда и хлеб вновь заколоситься на полях, и детских смех заполнит дома людские, и разоренные деревеньки вновь оживут… Но чтобы мир наступил, нужно предателя Юраско побить – а с ним и ляхов, помыкающим сыном Хмельницкого, словно дворовым псом.

А ведь все могло пойти иначе, если бы не предательство гетмана и его казаков…

Битва у Конотопа стала обидным щелчком по носу русским ратям в Малороссии. Казаков Выговского и его наемников в поле побили – но три рейтарских полка да пара тысяч верных казаков сгинули в татарской засаде. Пришлось отступать от Конотопа – а крымчаки позже с такой силой ударили по Белгородской линии, что сумели кое-где прорваться – и большой полон нахватать... Вот она, цена ошибки воеводы, пренебрегшего дальней разведкой!

Увы, если Конотоп стал болезненным ударом по самолюбию царских воевод, то сражение у Чуднова обернулось настоящей катастрофой…

А ведь начиналось все не так и плохо! Выговский вскоре после единственной своей «победы» потерял гетманскую булаву – малоросские казаки не простили ему ни высоких потерь, ни разорения собственной земли «союзниками»-татарами, ни жалких трофеев… Львиная доля которых также досталась крымчакам.

На Правобережье поднялось восстание Ивана Богуна, героя казацко-польской войны и сподвижника Хмельницкого. А кошевой атаман запорожцев Иван Серко ударил по ногайским улусам, крепко пограбив их – и заставив татар вернуться в Крым. Царский воевода в Киеве Василий Шереметьев действовал очень энергично и умело, упреждая врага стремительными ударами – и выдержал несколько осад стольного града Малороссии… А позже, в битве под Хмельником Василий Борисович Шереметьев так и вовсе разбил Выговского и его польских союзников – в чем ему помогли переяславский и нежинский казачьи полки Якима Сомко и Василия Золотаренко.

Битва случилась в ноябре, через несколько месяцев после Конотопа – и вся Гетманщина вновь перешла под руку Московского царя, а гетманом стал сын Богдана Хмельницкого Юрий.

Юраско-трус, Юраско-предатель…

На следующий год энергичный и духовитый, истинно боевой воевода Василий Шереметьев задумал поход на Львов. Под его рукой собралась мощная конная рать – прежде всего семь рейтарских полков и один драгунский (вдвое больше рейтар, чем сгинуло при Конотопе!), а также пара солдатских полков и московский стрелецкий приказ. Значительные силы малоросских казаков привел наказной гетман Тимофей Цецюра – но куда большей казачьей ратью командовал сам Юрий Хмельницкий.

Гетман должен был выступить одновременно с русской ратью, следуя по правобережью и прикрывая войско Шереметьева от татар – после чего соединиться с воеводой под Слободищами. Вот только Хмельницкий не выступил на соединение с русским войском и никак не воспрепятствовал татарам, следующим на соединения с ляхами…

В итоге, безрезультатно прождавший союзника Шереметьев встретил под Любаровым в полтора раза большую польско-татарскую рать. Василий Борисович укрепился в гуляй-городе, приказал насыпать валы, обустроить шанцы – и отбил все атаки превосходящих сил врага! А когда понял, что Юраско не придет, начал отступление к Чудново…

Причем отступал он подобно рати Трубецкого, следующей от Конотопа к Путивлю – окружив войско табором, засыпав крайние телеги землей и расположив их «уступом» так, чтобы защитить коней. А впереди войска следовал передовой отряд, прорубавший засеки на пути подвижной русской крепости!

В городке Чудного было довольно припасов, замок его находился на выгодной позиции – и, заняв ее, Шереметьев мог выдержать куда более длительную осаду, а то и вовсе отбиться от ляхов и татар. Но тут Василий Борисович получил от Хмельницкого гонца с обещанием помощи – и все же рискнул двинуться навстречу союзнику.

Как позже оказалось, это была роковая ошибка…

Русская рать сумела прорваться сквозь польскую засаду у реки Тетерев и с тяжелым боем переправиться – после чего последовала к гатям через реку Пяток. Но на очередной переправе ляхи, имевшие преимущество в скорости, сумели блокировать русскую рать – они закрыли переправу земляной крепостью, контролирующую брод. Василий Борисович также встал лагерем, защитив его табором – а после и земляными укреплениями; все повисло на волоске. Ведь действуй Юрий Хмельницкий столь же смело и энергично, как и отец или старший брат Тимофей, он мог бы пробиться на помощь русским, обратив общего ворога вспять!

Но сын великого гетмана хоть и выступил навстречу Шереметьеву, однако воевал он чересчур вяло и без инициативы, а двигался очень медленно. Ляхи отправили навстречу Юраско не менее трети своего войска – и перехватили его у деревни Слободище, блокировав продвижение казаков. А после нескольких перестрелок испугавшийся Хмельницкий банально предал русских союзников…

Как и все дело своего отца: Юраско подтвердил все пункты Гадячского договора предателя-Выговского – все, кроме одного: пункт о создании «Русского княжества» в составе Речи Посполитой был ляхами вычеркнут, что «гетман» безропотно «съел».

Ну, а осажденный ворогом Шереметьев предпринял несколько попыток прорваться из своего лагеря – но несмотря на отчаянную храбрость обреченных и все мужество самого воеводы, сквозь мощный артиллерийский огонь ляхов прорваться не удалось. Хотя врагу и были нанесены серьезные потери… Когда же в русском гуляй-городе кончились запасы еды, пуль и пороха, воеводы был вынужден сдаться. После чего последовало очередное предательство ляхов, допустивших выдачу Шереметьева татарам – и пленение крымчаками уцелевших русских ратников.

Да, это была чудовищная катастрофа, едва ли не перечеркнувшая все предшествующие русские победы…

А для самого Петра Бурмистрова катастрофа под Чудново несет в себе еще и страшную личную потерю. Ведь когда крымчаки напали на сдавшихся русских воинов, охраняемых в лагере небольшим отрядом ляхов, случился страшный, неравный бой. Старые приятели еще по службе в детях боярских – Вася Шилов и Леша Жуков – так и остались в сотне Фанронина рейтарами, и воевали под рукой Василия Шереметьева под Любаровым и Чудново. Служил бы с ними и Петр – да незадолго до похода в одной из стычек с черкасами был ранен, и рана загноилась, воспалилась… По условию сдачи в плен ляхи оставили личное оружие лишь офицерам и всего сотне ратников – и татары напали практически на безоружных, перебив тех, кто пытался оказать сопротивление.

Впрочем, офицеров крымчаки по возможности брали в плен ради выкупа – потому даже ранившему двух татар ротмистру сохранили жизнь, просто заарканив Александра-Фредерика. А вот пытавшихся отбить его голыми кулаками рейтар, включая и Лешу Жукова, беспощадно перебили стрелами.

Вася Шилов сгинул до того – во время отчаянной атаки на артиллерийские шанцы врага в конном строю…

И ведь позже Фон Ронина действительно выкупили из полона, нашлись у него верные и состоятельные друзья – ну а Васька с Лешкой?! Впрочем, все кто побывал в татарском полоне, в один голос твердят – честная смерть в бою есть лучшая участь для ратника, чем бесправное рабство в Крыму иль на турецких каторгах.

Однако же после всех потерь и лишений в сражениях с Шереметьевым – поляки ведь также начали голодать – у ляхов уже не осталось сил штурмовать Киев, что князь Барятинский отказался сдать... Шереметьевых в Москве много – а царь один! Таков был ответ князя гетманам, пытавшимся вытравить русских из стольного града бумажкой, где вынужденно расписался Василий Борисович, соглашаясь со сдачей Киева… Но как ляхи обманули и предали Шереметьева, так и Барятинский с легкостью отбрил ворога – после чего поляки просто-напросто ушли восвояси… И более того, на Гетманщину в последующие два года коронное войско так и не возвращалось – у Юрка служат немецкие наемники и какие-то польские хоругви, но и только.

Соответственно, и успехи Хмельницкого… Да нет никаких успехов. На Киев Юраско теперь даже не смотрит – пытается занять Переяславль, в чем помогают ему крымские татары. Но русский гарнизон и верные казаки Якима Сомко покуда держатся! Героически бьются, нужно сказать – на вылазки ходят и отбивают все штурмы… А тут уже и князь Ромодановский с полком Белгородского разряда и казаками Золотаренко выступил на помощь. Уже бы и к Переяславлю подходили – да только подняли мятеж черкасы в Кременчуге!

Вот теперь на помощь верным ратникам, осажденным в местном замке, и следует подмога под началом сумского полковника Герасима Кондратьева. А помимо слободских черкасов самого полковника (основавшего Сумы) на выручку осажденным также спешат четыре роты рейтар майора Петра Стрефа и три драгунских роты, да сотня донских казаков – и еще около трехсот нежинских казаков сотника Самойла Курбацкого.

Сила немалая…

Летний зной словно бы давит на землю – без всякой жалости припекая головы несчастных всадников, не имеющих никакого права остановить свое движение. Лишь редкий ветерок, как нежное прикосновение, пробегает по степи, заставляя травы трепетать – он приносит с собой запах полыни и душистого чабреца, и дает ратникам хоть какую-то отдушину... Днем бескрайние ковыли кажутся вымершими – но наступит вечер, и степь оживет. А покуда лишь тихий шёпот трав – да где-то вдали, в одиноко стоящей роще-колоке слышится редкая птичья трель. Причем на расстоянии кажется, что деревья в этом колоке небольшие – но приглядевшись, Петр понял, что растут там едва ли не столетние дубы!

Для таких гигантов копошение людишек под их кронами – лишь краткое мановение вечности… Они помнят не только восстание Богдана – но также и выступление Коссинского, и восстание Наливайко, и Жмайло, и Трясило, и Сулимы с Павлюком, и Острянина с Гуней.

Сколько раз поднимались черкасы против засилья ляхов? А теперь вот, позабыв обо всем, ударили в спину русским, заново продавшись панам…

- Пикло… – Василько вновь подал голос, приподняв шапку-тумак с суконным хвостом и протерев от пота выбритую голову с единственным чубом-оседлецем. – Скоро как свечка церковная стаю под ноги коня!

Петр отцепил от седла флягу, протянув ее казаку.

- Глотни. Станет легче.

Но Василько, даже внешне напоминающий Петру Василия Шилова (что во многом послужило сближению рейтара именно с казаков), лишь отрицательно мотнул головой:

- Свой бурдюк есть. Да вода на такой жаре невкусная – теплая, затхлая… Вот бы сейчас родниковой водицы бы испить – чтобы зубы заломило, эх!

- А еще лучше – сразу бы в речку окунуться, да?

Казак только страдальчески сморщился, представив, как распаренное тело погружается в прохладную воду, как ныряет он на глубину – и тотчас резко выныривает, поднимая вокруг себя радугой сияющие брызги… Не иначе воспоминание о летних купаниях окончательно растравили душу нежинского казака. Глотнул он из бурдюка раз и другой, морщась от неприятного привкуса – но при этом старательно смачивая губы и полоская рот прежде, чем проглотить живительную влагу… Закончив пить Василько, однако, немного повеселел – и нашел в себе силы скоротать время в дороге рассказом:

- Произошло это с дедом моим по матери. Дело-то было еще при старом царе Иване Васильевиче. Татар Грозный царь тогда крепко бил – да за помощью к казакам обращаться не брезговал! Казань брал, Астрахань брал – да и Байда наш, гетман запорожский, не единожды на Крым с царскими воеводами ходил, татар запугав… Вот царь Иван, уверившись в своей силе, затеял войну в Ливонии – а отправлять поминки в Крым перестал.

Казак сделал краткую паузу, прочистить подсевшее горло – а после продолжил:

- Да не о том ведь мой сказ! Как-то раз Байда-то, князь Дмитрий Вишневецкий, налетел на Керчь на чайках – да лодки наши турки встретили в море, на каторгах, издали открыв крепкий пушечный огонь! Какие чайки потонули, иные же гетман увел к Дону… Но дед мой был как раз на лодке, что пушечное ядро разбило – и потонул струг его с братами-казаками. Только старик мой и уцелел, уцепившись за обломок мачты! Намертво в нее вцепился – да так и греб ногами, пока силы были, беспрерывно молясь Пресвятой Богородице… А потом вдруг чует: что-то невиданное коснулось его под водой – так он весь и обмер! Думал – а вдруг змей какой морской?! Бают же, что из моря порой чудища какие выползают, и на лодки нападают рыбацкие…

Петр только качнул головой, по-доброму улыбнувшись:

- Вестимо, не змей все же это был, коли дед-то потомство дал, а? Нешто русалке какой приглянулся? Хотя нет, нечисть бы его на дно утащила… Да и не явилась бы, коли дед твой Божьей Матери молился о помощи.

Нежинец тепло улыбнулся в ответ:

- Нет конечно, не змей и не русалка… То были морские свиньи – белобочки по-нашему.

Бурмистров удивленно вскинул брови:

- Что это за морская свинья?

- Да вроде рыбы, в морской воде живет – но дюже большая, размерами ближе к хорошему осетру. Но если осетр длинный, с чешуей, и тело у него везде равной толщины, то белобочка весь гладкий, сверху серый – а живот беленький… Крепенький он, и на бочонок чем-то смахивает – грудь крупная, плотная, впереди тонкий нос, сзади же хвост с плавником, да еще один плавник сверху, над водой торчит.

Рейтар удивленно покачал головой – а после продолжил:

- И что же, свиньи морские на людей не бросаются?

Казак пожал плечами:

- Может, когда и бросаются – но эти мачту деда до самого Таманского берега носами толкали, представляешь?! Доставили его на берег живым и невредимым – пусть на турецкую сторону, но главное, что из моря высвободили! И поверил тогда дед, что точно выберется, живым уйдет, раз в пучине морской не сгинул – и верно: с молитвой Царице Небесной добрался он берегом до Дона, а там и в Черкасск прибыл… Корни пустил, казачку по сердцу встретил – а та ему двух дочерей родила.

- Вот эта история! Бывает же в жизни всякое… Не иначе, и умер дед в своей постели?

Василько засмеялся, словно от хорошей шутки – и только отсмеявшись, покачал головой:

- Нет, брат, на моем роду казаки своей смертью не умирают. Дед свой конец принял под Хотином, с турками бился – а отец, когда я еще совсем мальцом был, погиб в сече с османами на стенах Азова. Мать-то позже перебралась с Дона в Нежин, к дедовой родне – а сестра ее, моя тетка, так на Дону и осталась.

- Царствие Небесное павшим православным воинам… Живот свой за други своя положившим.

Казак важно кивнул – а Бурмистров решил поделиться личным:

- А ведь и у меня батька на войне с ляхами сгинул – да деда татарская стрела сразила… Я его и не помню толком.

Вспомнив родичей, рейтар махнул рукой – и с чувством воскликнул:

- Эх, что же мы так живем-то?! Одни войны, набеги и стычки! Неужто без войны никак нельзя, а?!

Но Василько неожиданно стройно ответил:

- Это ты, брат, махнул... Со времен наших пращуров, когда человек себя только помнить начал, он уже воевал. За злато, за землю, за веру… Каждое кровопролитие вело к новому кровопролитию – и этот круговорот ненависти и вражды, и мести продолжается до сих пор.

Нежинец тяжело вздохнул – после чего продолжил:

- Вот хотел Хмельницкий правды для казаков, равных прав со шляхтой. Но к чему это привело? Руина вокруг… Кровь казачья рекой льется – а мы, словно мухи слепые, вновь спешим в бой. И каждый раз ляхи нас обманывают, или предатели-гетманы…

Петр с сомнением посмотрел на товарища – но ответил мягко, стараясь не обидеть:

- Коли оставались бы черкасы верны присяге – война-то глядишь, уже бы и закончилась. Наступил бы мир в Малороссии – а там и татар сил отвадить хватило бы… Ну и потом – не каждая война есть зло. Ведь когда второе ополчение ляхов из Москвы выбило, освобождая стольный град от латинян – разве это какое зло? Или тех же крымчаков взять – разве в поле их бить, не пуская разбойников-людоловов на свою землю, есть зло? Или же настигать их в степи, отбивая полон?!

Василько промолчал, не найдясь, что ответить – и Бурмистров примирительно завершил:

- Конечно, если бы все люди жили по правде Божьей, по заповедям – особливо памятуя заповедь «Не убий» – то и мир был бы куда добрее, светлее… Но защищать свой дом, своих близких, прийти на помощь ближнему, терпящему бедствие… Да себя защищать, в конце-то концов – этого Господь не возбранял!

Нежинец важно кивнул, соглашаясь с доводами товарища – но после вдруг с хитринкой в глазах подмигнул:

- Вот видишь! А до того же сам вопрошал – можно ли без войны, али нет?! Вот ныне ты сам себе ответ и дал… Покуда одни будут нападать, другим придется защищаться, а третьи станут помогать – и так без конца и края.

Бурмистров обескуражено мотнул головой – а после в голос расхохотался:

- Ох и хитер ты, шельма! Заставил самому себе перечить! Не зря говорят – малоросский казак всякого еврея хитрее!