…Василько быстрым движением выхватил травинку изо рта, улыбнувшись товарищу-рейтару:

- Что невесел, братушка?

- Устал я друг. Просто устал... – Бурмистров через силу ответил на улыбку казака. Ему был понятен настрой товарища, встретившего старшего брата (пусть и двоюродного) среди донских казаков. Более того, выходит, что Василько Шапрана и выручил – родную кровь! Вот и лучится теперь нежинец радостью, немного даже раздражая…

А Петр? А что Петр? Ему хватило ночного боя – и вида открывшегося наутро побоища, устроенного чигиринцам – коих гнали до самой переправы… Да еще и на переправе сколько потонуло сколько казаков?! Вроде бы и враг, и пощады в бою за свое предательство он не заслужил – а все же частью души своей Бурмистров ныне болел, скорбел за пролитую христианскую кровь.

Но хуже всего то, что войне этой, как кажется, нет конца и края! Ладно чигиринцы – Чигирин давно уже стал гетманской столицей. Так что неудивительно, что правобережные казаки его поддержали Юрася… Однако же как быть с черкасами из Кременчуга, с коими тот же Кондратьев по весне воевал против Богуна?! Что выходит, и левобережцы могут предать в любой момент?! Ну, за исключением каких-то отдельных, самых верных и преданных атаманов, вроде Якима Сомко или Ивана Серко… Так за что же, выходит, воюют русские на Гетмащине – коли казаки, молившие русского царя о помощи и покровительстве, под руку панов же и вернулись?!

Вот эти думы-то Петра более всего и тяготили – и оттого желания общаться с товарищем-нежинцем у него не было никакого. Вдруг так повернет, что изменит Василий Золотаренко, некогда поддержавший Выговского на гетманство – и доводящийся Юрасю Хмельницкому крестным отцом и другом? А что, если с ним отпадет и весь Нежинский полк?

Что выходит, доведется рубиться Бурмистрову и с Василько?!

Да не может такого быть! Друг, соратник, вместе сражаются, вместе кровь проливают… Но ведь разве правобережцы не стояли за царя Московского, не бились плечом плечу с русскими воями, покуда жив был Богдан?! А теперь вон оно как повернуло…

Однако как поделиться такими думами с товарищем?! Смертельно обидит казака Петр подобными подозрениями… А Василько, между тем, решил наугад спросить:

- Думаешь, Юрась большое войско супротив нас выставит?

Петр напоказ равнодушно пожал плечами:

- Что под Чудново, что под Конотопом ляхи да изменники лишь с помощью татар крымских побеждали. В одном случае рейтар наших да запорожцев заманили в засаду – в другом татарва в тыл князю Шереметьеву зашла, дороги перекрыла… А с дорогами – и подвоз боеприпасов да продовольствия.

Бурмистров осекся, вспомнив казненного степняками Прохора Ушакова, вспомнив о безоружном Лешке Жукове, расстрелянном крымчаками… И совершенно другим тоном добавил, зло блеснув глазами:

- Но коли приведет крымский хан свою орду на помощь Хмелю, так я тому буду только рад! Поквитаюсь за всех разом!

Тут уже настал черед поменяться в лице Васильку:

- Ты друже, говори – да не заговаривайся. Ежели крымский хан явится по наши души, то сил у князя Ромодановского будет всяко меньше.

- Ничего! Григорий Григорьевич у нас воевода опытный – в ловушку заманить себя не даст, да и в чистом поле в таборе не встанет. Даст Бог, удастся где татар к реке прижать, или к лесу какому…

Петр сделал небольшую паузу – на что казак, с сомнением покачав головой, решился уточнить:

- И что тогда?

Петр холодно улыбнулся, веско бросив в ответ:

- Вот тогда мы всех поганых и вырубим… Подчистую.

У Василько невольно мороз по коже пошел – это же сколько ненависти к басурманам накопилось у его товарища, раз тот готов лезть волку в пасть без всякой оглядки? Но вслух заметил совсем другое:

- По весне под рукой Ивашки Богуна знатный татарский мурза воевал с большой ратью. Ну как большой? По меркам ногайских кочевий явно немаленькой – до двух тысяч нехристей привел весной мурза… Так вот брат речет, что и чигиринцы этого мурзу на помощь звали, еще когда к Кременчугу шли. Стало быть, славно, что разминулись мы, да?! А то ведь рать у ворога была бы вдвое против нашей…

Петр лишь с сомнением оглянулся назад, в сторону виднеющегося в самой дали Кременчуга – устоит ли оставшийся гарнизон, коли ногайцы под стены замка явятся? На значительном уже расстоянии город выдает себя дымными столбами, все еще поднимающимися над пепелищем... Спугнут ли они татар? Или наоборот, заставят поторопиться?

Впрочем, даже если ногайцы и явятся к замку, сделать они ничего не смогут: все съестные припасы и запасы пороха были вовремя перевезены в малый город – а оставшиеся со Стрефом драгуны уже приступили к рытью новых колодцев. Кроме того, Герасим Кондратьевич выделил под начало майора три сотни своих казаков – так что отобьются, наверняка отобьются.

Ведь сами татары крымские да ногайские не мастаки крепости брать. Другое дело, если налетят вороги на колонну полковника Кондратьева! Куда более медленно следующую к Миргороду (к ставке князя Ромодановского), чем когда спешили казаки сумские да солдаты на выручку в Кременчуг... Так ведь к городу-то конными шли, большими переходами – а теперь? Теперь с ними ступают солдаты да стрельцы Ивана Березникова – а окромя и запершиеся с ними в замке жители Кременчуга. Ну не бросать же их было на пепелище, когда запасы продовольствия выданы педантичному Стрефу строго под отчет?!

И мало того, что пехота следует медленнее конных, так ведь пешим солдатам да стрельцам с горожанами требуется дневной отдых! Хотя сам Петр был в душе рад последнему обстоятельству – уж больно тяжко давались ему дневные переходы в лютую малоросскую жару…

Тем более, что летний зной сказывался также и на лошадях; мысль о последних пришлась как нельзя кстати – Петр достал из седельной сумы пару подсоленных корок хлеба, специально припасенных им для животных. После чего подал одну Ветерку – а вторую заводной кобыле, на которой Бурмистров ныне и путешествовал. Лошадка, явно благодарная за угощение, мягко ткнулась губами в ладонь всадника – после чего рейтар с улыбкой огладил ее по шее.

- Ешь, родимая, ешь.

Ревниво всхрапнул Ветерок – отцовский дар, не раз уже выручавший Петра в бою. Последний во время марша путешествует налегке – хотя и под седлом, и заряженные пистоли неизменно покоятся в ольстрах… Каждый из них был тщательно отполирован – а замки заботливо протерты Бурмистровым. Новоиспеченный рейтар прекрасно понимал, как важна их надежность в бою – а потому берег свое оружие, как зеница око, тщательно за ним ухаживая.

Но пистоли для русского рейтара – это скорее последний шанс в ближнем бою, нежели основное оружие. А так – дедовская сабля покоится в ножнах на поясе, а карабин висит на перевязи через плечо, стволом вниз. Ничего, пыж забит столь туго, что вылетит только при выстреле – а покуда надежно держит пулю в стволе карабина. Ежели что – рейтар всегда успеет сделать выстрел первым, заприметив кого из татар!

Однако же, как бы не хотелось ему поквитаться с погаными, но в душе Петр не желал, чтобы поредевший в ночном бою отряд Кондратьева вместе с беженцами повстречал крупное войско неизвестного татарского мурзы. И женщины с детьми в обозе – и собственно конницы у полковника маловато, коли явятся теперь по души верных казаков да рейтар басурмане…

Солнце уже вошло в зенит, когда наезженная казаками дорога уткнулась в брод через небольшую речушку, обрамленный высокими травами и цветущими полевыми цветами. Первой на ту сторону переправилась дозорная станица из донцов Шапрана, следом через реку двинулись стрельцы – со смешками и прибаутками. Ведь им было доверено разбить лагерь и разжечь костры под кулеш! Да кроме того, несколько охотников из числа воев сотника Палицына, с лучшей стороны проявившего себя в Кременчуге, вызвались порыбачить в речушке. Оказалось, что у них даже сети есть… В общем, стрельцы были весьма довольны своим положением – и теперь с веселым смехом да байками толкали обозные телеги через брод.

А следом за ними приготовились переходить реку сильно поредевшие мушкетеры и пикинеры майора Березникова – последние понесли при штурме наиболее тяжелые потери, и ныне им было не до смеха. Ведь в их телегах лежат стонущие раненые, очень тяжело переносящие набирающий силу зной…

Ничего, голубчики, потерпите. Вот уже и река – с идущей от глади ее благостной прохладой, вот и родники с чистой ключевой водой. Все полегче вам будет!

Кондратьев не спешит переправлять своих казаков и рейтар, позволив пройти вперед пехоте и беженцам. Так что у оставшихся на западной стороне брода появилось время искупаться в прохладной даже в июньскую жару воде. Вот где счастье! Забыв обо всех своих дурных мыслях, соскочивший с коня Бурмистров одним из первых рейтар залетел в воду; за ним последовали товарищи-сослуживцы и казаки… Крепкое, разгоряченное летним зноем тело молодого парня погрузилось в дарующую желанную прохладу и свежесть реку – словно раскаленный в кузнечном горниле клинок! А проплыв несколько саженей и вынырнув уже на середине речки, Петр вдруг отчетливо услышал столь ароматный, сладковатый запах цветущей на той стороне липы… А заодно смог расслышать и щебетание птиц, и шелест листьев в пойменном лесу – и тихий шепот реки, что течет свободно, не зная преград.

Как же все-таки хорошо!

…Василько одним из первых выбрался из воды – и даже не дойдя до коня, он просто рухнул на примятую копытами траву, наслаждаясь минутой покоя и красотой небесного свода… Легкие и воздушные облака величественно плывут по нему, принимая форму то воздушных замков, то каких невиданных зверей – а то и вовсе пуховых перин! На последних, правда, сам Василько не леживал – пока еще не довелось. Но слышал от старых соратников, успевших надрать ляхам зад под рукой Богдана (а заодно и крепко разорить панские поместья!), что леживать в них – просто неземное удовольствие…

- Красота-то какая... Да, хлопчик? Какой год живу, а глаза к небу подниму – и не могу налюбоваться… – старый казак со свежей метиной на лице раскурил люльку. В воду он не лез – молодым, бывало, знатно любил купаться. Да как-то однажды едва не утонул он в море во время шторма – с тех пор купания и невзлюбил.

- Дядько Дмитро! Так ведь погода же какая ясная – липень на дворе! А был бы листопад или грудень – так одни дожди да ветра, сырость и стужа!

Василько усмехнулся, закинув длинный вислый ус за правое ухо с серебряной серьгой, некогда добытой у турок – хотя на деле серьга эта значила лишь, что он является последним мужчиной в семье по линии отца… А дядька Дмитро только покачал головой:

- Эх вы, молодежь! Все вам хорошую погоду подавай, да одежки яркие, да девок самых ладных… Доживешь до моих лет, поймешь – радоваться нужно каждому дню.

Старик выпустил изо рта дымное кольцо, чем изрядно удивил Василько – но попросить его научить тому же трюку молодой казак не успел. Со стороны Кременчуга показалась пара всадников, отчаянно подгоняющих коней – и как только они приблизились к переправе, раздался зычный клич одного из дозорных:

- Татары!!! Татары к переправе идут!!!

Сказать, что люди всполошились – значит, ничего не сказать. Рейтары и казаки испуганно полезли из реки на берег, боясь быть застигнутыми людоловами врасплох, неготовыми к битве. Самые же малодушные так и вовсе рванули вплавь на ту сторону, потеряв голову от страха… Невообразимая суета мгновенно охватила стоянку, наполнившуюся испуганными криками и возгласами – мужики метались во все стороны, мгновенно что-то потеряв, а то и вовсе не найдя своих коней! Словно бы и не боевая рать собралась под рукой Герасима Кондратьева, а стадо напуганных овец!

- Тьфу ты! Помяни нечисть – она и явится…

Василько рванул к собственному скакуну, серому в яблоках – и только коснувшись пальцами рукояти клинка, он почуял небольшое облегчение. И только теперь показался из реки Бурмистров с горящими глазами – Петр, наверное, единственный из всей рати был словно бы даже воодушевлен прибытием татар! Но большинство воинов явно растерялись, округлив глаза от растерянности… А то и страха.

Многоопытный Герасим Кондратьев в свое время был под Пилявцами – и воочию видел, как ужас обратил в бегство огромную рать ляхов! А ведь паны тогда собрали под сорок тысяч шляхетского ополчения, не считая слуг, да наняли под десять тысяч немецких наемников… И трусливо бежали, выдумав, что на помощь казакам пришла вся крымская орда! Хотя на деле несколько ногайских мурз привели всего четыре тысячи татар… И даже с татарами казаков было как минимум в полтора раза меньше ляхов.

Но под Пилявцами первыми бежали польские командующие – однако сумской полковник был вылеплен совсем из другого теста. Видя бедственное состояние своих казаков, мысленно уже попавших в татарское рабство, он с яростным кличем понесся навстречу нежинским гонцам:

- Стойте, ироды, стойте! Что мелете, дурьи головы, какие татары?!

Еще не отдышавшийся от скачки гонец хриплым голосом воскликнул:

- Так ведь батька – идут же сюда татары! Сотник меня и отправил…

- Да неужто вся орда крымская сюда идет, коль вы испуганными псами летели, пятками голыми сверкая?! И где тогда ваши братья и ваш атаман – стало быть, уже на пути в Перекоп с арканами на шее, упершись головой в сраку татарских коней? Но почему тогда я вижу сотню нежинцев в версте отсюда?!

На самом-то деле дозорные, посланные Курбацким к полковнику, честно спешили упредить товарищей – да вовсе не рассчитали, что их заполошный крик так взбудоражит соратников. И опять же не ведая, что полковник специально ругается на них – да еще и с обидной издевкой! – они залились пунцовой краской. Был бы кто иной на месте Герасима Кондратьевича, так уже не постеснялись бы ему ответить… А полковник все не унимался:

- Во, глядите на них, казаки, полюбуйтесь! Краской стыдливой залились, словно девицы в брачную ночь… Особливо увидев, что у мужика между ног болтается!

- Хахахаха!!!

Заслышав грубую шутку своего полковника, грохнули дружным смехом сумские казаки. А с ними и сотня нежинцев, двигавшаяся с основными силами Кондратьева; еще сотня с лишним прикрывала отряд Герасима Кондратьевича с тыла, двигаясь поодаль во главе с Курбацким. Прочие же казаки его несли дозор… Присоединились к смеющимся и рейтары – ну а сам Кондратьев, дождавшись, когда казаки чуть успокоятся, уже спокойнее, деловито обратился к гонцам, действительно залившимся густой краской:

- Ну, а теперь по делу. Сколько татар – и когда к переправе подойдут?

…Ветер, пронизывая степь, принес с собой горький запах полыни да пыли, поднятой сотнями копыт. Солнце, как кажется, вошло в самую силу – и начало печь так, словно на темечко камень какой давит!

А уж ежели ты рейтар, и на голову тебе положен вороненый шишак… Хотя Бурмистрову показалось даже, что без шелома солнечные лучи еще сильнее бьют в голову. Но ладно шишак – а вот из-под разогревшейся кирасы пот буквально струями течет. Да и из-под шлема тоже… Приходится поминутно смахивать солоноватую влагу с бровей – иначе пот заливает глаза, буквально выедая их!

Но мучиться на жаре рейтарам осталось недолго. Кочевье ногайского мурзы, опоздавшего на помощь к чигиринцам, уже приближается к переправе – прикрытой рейтарами да сотней нежинцев.

Остальные казаки Курбацкого уже миновали брод…

- Карабины готовь!!!

Все четыре шеренги рейтар, до того невозмутимо стоявших на месте в стройных рядах, словно бы ожили. Копируя движения друг друга, всадники принялись отстегивать заранее заряженные карабины от перевязей – в то время как и татары потянулись к лукам и стрелам... Больше их – сильно больше степняков, раза так в четыре. Видно, на то и делал расчет мурза, чье кочевье не уступит числом Сумскому полку – дождаться, когда русские подойдут к броду и начнут переправу, а уже после и ударить по оставшимся!

Эх, были бы у Кондратьева пушки – иное дело! Но Герасим Кондратьевич оставил все орудия, включая и трофейные, майору Стрефу – а огонь стрельцов да мушкетеров Березникова через реку особого результата не даст.

Чересчур велико получается расстояние для фитильных пищалей стрелецких да кремневых солдатских мушкетов…