Ляхи готовили штурм Салтыковой Девицы два дня. Два дня правобережные черкасы делали для панов всю грязную работу – копали в мерзлой земле апроши, насыпали валы для орудий, заготавливали штурмовые лестницы. Но в эти же два дня чудом ускользнувшие из города гонцы, отправленные сотником Трикачом в Глухов, к гетману Брюховецкому в Батурин, в Гадяч и Белгород к воеводе Ромодановскому. Они летели по заснеженным дорогам Малороссии – отрываясь от настигающих их татарской погони…

Эти два лишних дня, что уйдут на подготовку к обороне Глухова, Батурина и Гадяча, на сбор войска в Белгороде, сотник Трикач и его казаки выиграли одним единственным залпом со стен. Но упрямые (и сохранившие верность!) черкасы надеялись выиграть хотя бы еще один... Ещё один день.

Василько в очередной раз обходил свой участок стены, завязывая с казаками короткие разговоры, подбадривая молодых парней… Разобрав несколько старых хат, чьих хозяев переселили к родне, казаки подняли на стену довольно тяжелые бревна – сбросив их вниз, можно сломать лестницы, или хотя бы сбросить с них штурмующих. Заготовлен был также изрядный запас пуль – на них переплавили весь доступный свинец. Мужики наточили топоры, готовясь обрушить их на головы поднимающихся по лестницам ляхов – и подняли на прясло несколько увесистых булыжников и крупных осколков битого кирпича, что можно бросать вниз…

Единственное, о чем переживали защитники Салтыковой Девицы – так это о том, что круль бросит на штурм правобережных черкасов, и придется лить братскую кровь. Пусть и изменники – да все же ведь братья по крови и вере. Такие же казаки, в свое время дравшиеся плечом к плечу с левобережцами под началом Богдана – дравшиеся против ляхов и круля! Обманули их, обвели вокруг пальцы предатели-гетманы – да и попробуй откажись встать в войско, когда к городу привели татарскую орду… Но Трикач и его ратники зря переживали – то ли круль не решился бросать своих черкасов против малоросских казаков, не желая подрывать итак невысокий дух немалой части своего воинства. И не провоцировать их на бунт, чего греха таить… То ли сами ляхи надеялись хорошенько пограбить Девицу – тут и повод прекрасный (ведь не сдались же, не подчинились воле круля!), и возможность удобная.

А если вперед пустить своих черкасов, так пограбят же все без обедневшей и поиздержавшейся на затяжной войне шляхты!

Василько с замирающим сердцем следил за тем, как разворачиваются за артиллерийскими валами стройные ряды обученных и вооруженных на европейский манер польских жолнеров – и кучкующуюся за спиной их толпу обедневшей польской шляхты да гетманских гайдуков. Последние в недавнем прошлом составляли основу польской пехоты, наравне с черкасами – но теперь остались лишь при гетманах и богатых панах на правах то ли телохранителей, то ли вооруженной челяди…

Это было и не столь важно. Грянул первый, сигнальный выстрел, за ним заревели сигнальные трубы – и польские полевые орудия открыли плотный огонь по воротам, а мушкетеры ляхов стройными линиями двинулась вперед. Одновременно с тем зашевелились гайдуки и прочая «боевая» челядь, поднявшая над головами штурмовые лестницы.

- Ну, братцы, погуляют сегодня наши клинки и топоры по польским головам! Гойда-а-а!

- ГОЙДА-А-А!!!

Казаки поддержали своего голову дружным криком, а у ворот зычно закричал Трикач:

- Пушкари! Бей!!!

У защитников Девицы было всего пяток легких пушечек и несколько гаковниц; они не пытались обстреливать казаков, возводящих валы и тянувших извилистые апроши в сторону ворот, потому как берегли порох. Лишь изредка беспокоили противника редкими выстрелами пищалей наиболее опытные и точные стрелки… Но спешащий на Москву круль не взял с собой тяжелых осадных мортир, способных перебрасывать зажигательные снаряды через стены – как и длинноствольных стенобитных орудий. Ляхи сделали ставку, что разобьют дубовые створки ядрами простых полевых пушек – и теперь сами попали под обстрел из воротных башен… А штурмовая колонна шляхты, укрывшейся в апрошах, попала под огонь наиболее опытных стрелков – за последние дня приноровившихся выбивать врага за надежными, массивными земляными брустверами да в изгибах траншей.

Казачьи пушкари ударили было с недолетом – но после пристрелялись, и небольшие чугунные ядра принялись выбивать комья мерзлой земли с гребня вала, порой задевая кого из артиллерийской обслуги. А одна так и вовсе угодила по торчащему сверху орудийному стволу, опрокинув пушку!

- Ай, молодцы, браты! Вжарьте-ка им еще – пусть ляхи надолго запомнят Салтыкову Девицу!

Воинственный, полный боевого задора клич сотника перекрывает собой звуки выстрелов – и плотный грохот ударов в воротные створки да срубы башен. Но ворота изнутри заложили камнем и залили водой, так что держатся те надежно – а коли ляхи и прорвутся, так ведь ждет их после полное разочарование… Пример Трикача вдохновляет, бодрит казаков – и кажется им, что с таким удалым сотником им действительно удастся отбиться!

Василько, впрочем, не собирался тешить себя несбыточными надеждами. Он видел плотную массу польских войск, изрядное число ляхов, двинувшихся на штурм – и трезво оценивал боеспособность своих людей, больше половины которых записались в казаки лишь для того, чтобы избежать закрепощения и обращения в холопство… И все же опытному, бывалому нежинцу подумалось, что ежели удастся им отбить один – два штурма, то круль не станет терять время и уйдет из-под стен крепостцы, оставив лишь небольшой отряд блокировать ее!

Нужно лишь продержаться первые два штурма…

- Прикладывайся, браты! Сейчас подойдут!

Со стены стрелять сверху вниз удобнее – пуля из гладкого ствола летит дальше и точнее, и у защитников есть небольшое преимущество в дистанции первого выстрела. Опытный казак Василько сумел им вовремя воспользоваться – и как только частокол ощетинился стволами пищалей, резко выкрикнул:

- Пали!

Стройно грянул первых залп – и жолнеры словно по команде стали валится в снег; синие и серые кафтаны упрямо выдают раненых и убитых ляхов на фоне грязного снега.

- Перезаряжай!

Второго залпа, впрочем, казаки дать не успели. Польские мушкетеры подобрались на дистанцию выстрела раньше – и, подровняв чуть поредевшие ряды, вскинули мушкеты.

- Лягай!

Василько первым нырнул под защиту деревянного зубца-заборола из трех хорошенько ошкуренных и заостренных поверху кольев, подавая соратником пример… Но когда внизу грянул залп, а над головами казаков засвистели пули, на стене все же раздался приглушенный возглас кого-то из горожан.

Выяснять, кто погиб или был ранен, у нежинца времени не осталось – гайдуки и прочие ляхи ринулись на штурм с диким, нечленораздельным криком, и он потянул из-за пояса пистоль:

- Перезаряжай, браты!

Казаки нежинца, пользуясь преимуществом высоты, огрызнулись вторым дружным залпом – грянувшим, словно громовой раскат. Еще дюжины полторы ляхов рухнули в землю – но напор штурмующих потери не остановили и даже не задержали…

- Прячься!

Мушкетеры ответили защитникам Девицы; послышались глухие удары пуль, бьющих по стенам и свистящих над головами казаков. Дождавшись, когда дым рассеется Василько осторожно приподнялся над стеной – и сердце его пропустило удар... Ринувшихся вперед с лестницами гайдуков, обедневшего шляхетского ополчения и их слуг на самом дело столько, что частокол будто захлестывает вышедшая из берегов, серо-синяя река!

И вдруг в стороне, на соседнем участке стен послышалась бандура. Нежинец сперва не поверил своим ушам, но тут дряхлый, слепой казак, чье имя Василько и не знал, неожиданно мощным басом затянул старинную запорожскую песнь, от которой невольно сжалось сердце. И ведь слепец сознательно поднялся на стену, понимая, насколько он там уязвим – но все равно решился поддержать братов! Это был очень смелый, стоящий поступок – и он приободрил казачьего голову.

Впрочем, снизу бандуре тотчас ответил вой сигнальных труб – а гайдуки и прочие оборванцы подобрались с лестницами к стене уже вплотную.

- Перезаряжай! И по готовности – палите без приказа…

Несколько мгновений спустя грохнул и третий, пусть уже не столь дружный залп казаков – а прясло в очередной раз затянуло дымом сгоревшего пороха. Снизу послышались протяжные крики боли – но одновременно с тем грохнул и густой залп мушкетеров… И штурмовые лестницы глухо ударились о верхний край частокола.

В дымной пелене, окутавшей стену, звучно и звонко грохнула гаковница. Одновременно с тем, рядом с головой Василько вдруг звонко свистнула пуля – выбив из заборола мелкую деревянную щепу… Отчего нежинец невольно пригнулся – почуяв при этом, как тяжело бухает в груди сердце.

- Перезаряжайтесь браты, покуда время есть!

Казаки послушались своего голову, принялись спешно засыпать в стволы пищалей порох из зарядцев, трамбовать пули шомполами. А со стороны польских батарей послышался очередной густой залп – и крепость в который раз уже содрогнулась от удара, отчаянно затрещали створки ворот… Дерево затрещало, словно в предсмертной агонии, куски деревянных обломков и кусков льда посыпались вниз. Еще пара-тройка таких залпов – и тогда не только разлохмаченные створки разлетятся в стороны, но рухнет также и ледяная стена за ними!

Впрочем, то забота сотника – а Васильку бы удержать собственное прясло…

- Пали!

Гулко грянул залп опущенных вниз пищалей – но мушкетеры не дремали и подловили казаков, как только головы их показались над стеной. Один из старых, опытных казаков с длинными, увитыми сухими жилами руками (звали его Силантий) схватился за пробитое пулей горло – и завалился на деревянный настил… А ведь Василько очень рассчитывал на него в бою.

- Сабли и пистоли к бою! У кого топоры – становитесь к лестницам!

Начинается самое страшное… Нежинец размашисто перекрестился, перекинув пистоль в левую руку – после чего потянул из ножен верную саблю-кылыч. Он приготовился рубить, как только развеется дымовая завеса над стеной – но прежде, чем дым осел, между заборол уже показались головы самых ловких ляхов, словно взлетевших по лестницам.

- Руби!!!

К ближнему к нежинцу ворогу смело шагнул тот самый молодой парень, кого Василько подбадривал три дня назад. Казак – а по возрасту еще только хлопец – вскинул топор над головой, готовясь обрушить его на ляха… И упал на спину, сбитый с ног тяжелой пулей, ударившей в парня в упор.

Впрочем, мгновение, что резвый шляхтич потратил на выстрел, стоило ему жизни – налетев справа, Василько чиркнул самым кончиком елмани по горлу латиняна; спустя удар сердца мигом ослабевшие, переставшие слушаться пальцы ляха разжались, и он полетел вниз.

Нежинец же расчетливо отступил назад, дожидаясь очередного противника – и лишь стоило показаться над верхней перекладиной лицу ляха, казал молниеносно выбросил руку вперед, в длинном выпаде. Острие клинка ткнулось в мягкое – а оглушительный визг увечного ляха, потерявшего глаз и также сорвавшегося с лестницы, перекрыл прочие звуки боя…

Но не так просто именно шляхта или гайдуки богатых господ начали подъем по лестницам первые. Вооруженные пистолями, они палят в упор в первых двинувших на них казаков, после чего спешат одним прыжком закончить подъем и перепрыгнуть за стену… Так на прясло сумели пробиться трое ляхов – коих, впрочем, тотчас срубили «старые» казаки. Старые не в смысле немощности возраста, а участники восстания Хмельницкого.

Один ретивый гайдук в панцире, однако, разрядив пистоль, так и остался на лестнице – отчаянно отмахиваясь сабелькой от наседающих казачков, и сумев даже ранить одного из них… В гайдука разрядил пистоль Василько, тотчас воскликнувший:

- Бревна! Бревна вниз сбрасывайте!

Про бревна и камни защитники прясла забыли напрочь. Теперь же, под крик нежинца, они спешно и сноровисто подхватили сразу пять массивных, увесистых древесных стволов (почитай, на всю протяженность обороняемого участка!) – и по взмаху руки его обрушили последние вниз.

- А-а-а-а-а!!!

На протяжной ноте закричали ляхи, буквально сносимые бревнами с лестниц – и тяжелыми снопами полетевшие к земле; раздался характерный треск ломающегося дерева. Одна из штурмовых лестниц сложилась пополам… Также полетели вниз камни – но с очередным залпом польских пушек оглушительно треснули и воротные створки! Оглушительно закричали жолнеры и шляхта штурмовой колонны, дожидающиеся своего часа в апрошах – и неудержимо ринулись к пролому в воротах.

Ядра разбили и ледяную стенку…

- За короля!

- За круля!!!

- Покажем быдлу их место!

- Смерть псам!

Трикач спешно повел защитников ворот вниз – к ним также присоединился отряд казаков, оставленный им внизу, и несколько пушкарей с самыми легкими, переносимыми на руках пушечками…

Ляхи неудержимым потоком ворвались в разбитый воротный проем – благо, что апроши подвели к стенам едва ли не на сотню шагов. С ревом они устремились вперед… И посыпались пусть не в столь и глубокую, но обширную яму за воротами – окруженную с трех сторон свежим частоколом. Первые рухнувшие вниз отбили себе почки и ребра, кто-то сломал руку или потянул ногу, один грузный и совсем невезучий шляхтич свернул шею… Но это было лишь начало. Бегущие позади постарались упрямо продвинуться вперед, прямо по головам живых соратников – буквально! И вот когда их собралось уже достаточно, сотник яростно воскликнул:

- Приготовились!

Стволы трех десятков пищалей и двух пушечек, заряженных картечью, высунулись вперед, сквозь бойницы подошвенного боя – после чего Трикач первым утопил спусковой крючок:

- Пали!

Грохнул залп; в стиснутом пространстве ловушки (наподобие той, что некогда подготовили защитники Пскова ляхам Стефана Батория) град пуль буквально косил шляхту и жолнеров, одним выстрелом пронзая порой и двух людей разом… Штурм ворот превратился в совершенное избиение поляков – но, увы, не везде казакам удалось отбиться столь успешно.

Так, на соседнем с участком обороны Василько прясле вдруг оглушительно хлопнул выстрел тромблона – дробовой пищали. Редкая, дорогая и совершенно неэффективная на дистанция штука вблизи снесла сразу несколько казаков одним выстрелом. Дав атакующим преимущество и в численности на стене, и выигрыш во времени… Десятка два ляхов успели сноровисто взобраться на прясло – и принялись давить защитников, освобождая пространство для соратников, хлынувших на стену подобно муравьям!

Напор шляхты был страшен – а противостояло им лишь горстка старых казаков да поверстанные в казаки горожане; последним явно не хватало выучки рубиться на равных с опытными бойцами… На плечах отступающих враг ворвался в башню – и поднял на ней свою хоругвь; теперь уже и круль видел, на каком участке стены добились успеха и куда нужно послать резерв.

Но увидел это и Василько; нежинец страшным голосом закричал:

- Браты, ляхи город добывают! Ватага Силантия – за мной! Остальные – кидайте на лестницы оставшиеся бревна и камни!

Голова первым ворвался в башню; блокировав рухнувшую сверху саблю, одновременно с тем он протаранил противника левым плечом, отбросив его на спину. А выхватив из-за пояса кинжал, Василько мгновенно вонзил его в ключицу следующего ворога, ударив накоротке – и упредив атаку шляхича… Вслед за головой в башню ворвались и десяток старых казаков – хорошо вооруженных и крайне искушенных в рубке. Все пространство вокруг заполонил лязг клинков, отчаянная брань дерущихся, крики раненых… Затем грохнули несколько пистолетных выстрелов – и внутри сруба все заволокло едким, густым дымом. Но и в дыму Василько продолжил пусть слепо, но отчаянно рубить саблей – порой ощущая сопротивление вражеской плоти на клинке…

На противоположном конце прясла вновь грохнул тромблон – и нежинец невольно возблагодарил Бога за то, что враг не использовал грозное оружие против его казаков! Василько и его воям удалось потеснить ляхов, выбить из башни; на выходе нежинца попытался достать саблей гайдук в грязном синем плаще – но лезвие кылыча первым черкануло по жупану, и лях завалился на спину с рассеченным горлом.

- За нашу веру! — закричал голова, подбадривая казаков. – За землю и волю!

Так вышло, что нежинец оказался впереди своих людей – и вновь первым ринулся на врага, походя срубив показавшегося над стеной ворога… Этот удар едва не стоил ему жизни – если бы новый противник решился бы рубить, а не стрелять! Но забрызганный чужой кровью Василько, смотрящий вперед вытаращенными от ярости и возбуждения глазами, да еще и раззявивший рот в каком-то безумном крике… Казак показался чересчур опасным противником для шляхтича, вскинувшего руку с пистолем.

Но ведомый обострившимися до предела инстинктами нежинец успел присесть, буквально нырнуть под выстрел – после чего, стремительно скакнув вперед, уколол заточенной с обеих сторон елманью, выбросив руку в длинном выпаде. Один удар – и одна отнятая у врага жизнь, и никакого промедления иль долгих поединков… Все решают считанные мгновения.

Сзади, над головой Василько дружно ударили выстрелы – это казаки из вновь занятой башни стали палить по пряслу, поддерживая своих… Внезапно раздался отчаянный крик у башни напротив; взметнулся казачий стяг – и сразу же упал. Еще над одной боевой вежей Салтыковой Девицы взмыла польская хоругвь – и ободренные успехом ляхи усилили натиск; от густого смрада сгоревшего пороха, парной крови и пота стала трудно дышать. Нежинец умудрился срубить еще одного противника, целившегося в казака с лестницы – но, понимая, что шансов больше нет, отчаянно закричал:

- Назад! Все назад! Готовьте засов, запереть дверь башни!

Голова последним нырнул в узкий дверной проем, после чего дверь за его спиной захлопнулась, а засов надежно ее подпер; снаружи отчаянно замолотили по дереву саблями, выкрикивая свирепые ругательства. Затем удары прекратились – и поняв причину этого, Василько заполошно воскликнул:

- Падай! Наземь падай!

Нежинец вовремя сориентировался; несколько пуль проломили таки вязкую древесину, просвистев над головами защитников. Затем на трещащую уже дверь обрушились новые удары…

- Перезаряжайте пищали и пистоли, браты!

Но пищали остались на стене, их не брали с собой на рубку. Голова прошел сквозь заваленный телами павших башню, оказавшись уже на своем участке стены – и обмер от изумления и ужаса: бой идет уже и здесь! Прорвались ляхи, не смогли городские казака остановить их без старших товарищей… И все же уцелевшие защитники прясла, несмотря на усталость и ранения, продолжали сражаться – осознавая, что все уже потеряно.

Однако и поражение ведь еще не повод сдаться…