25 декабря 1663-го года от Рождества Христова. Малороссия, левый берег Днепра. Казацкая крепость «Салтыкова Девица».

Славная была ночь! Славным было и утро... Когда народ потянулся на ночную Рождественскую службу, с неба повалил мягкий снег – крупными, медленно кружащимися в воздухе, и мягко касающимися лица хлопьями. Как же славно было похрустеть валенками по мягкому, еще неутоптанному снеговому покрову! А как обрадовалась свежему снежку ребятня – тут же начавшая лепить из непослушного, рыхлого снега крупные снежки! Взрослые казаки только посмеивались, глядя на игрища своих казачат – их никто не одергивал. Так радостно и торжественно было на душе после поста, в Святую ночь…

И особенно благо на душе было потому, что никто уже не пытался закрыть храмы или потребовать с казаков денег за службы – как было при польских панах, сдававших православные церкви в аренду жидам. А уж последние изгалялись над малороссами как хотели… Иные же, воинствующие паны (вроде вероотступника Иеремы Вишневецкого, проклятого матерью!) так и вовсе пытались отнять церкви у «ортодоксов», «схизматиков» – чтобы передать их предателям веры униатам, греко-католикам.

За одно только это стоило рубиться казакам с ляхами, одна только свобода веры стоило пролитой левобережными черкасами крови!

Многие казаки и казачки исповедовались, причастились – потому служба была долгой, и деревянные церковки покинули уже утром, засветло. С первыми же лучами багрового на заре солнца, окрасившего голубое небо в нежный лиловый оттенок… Как же светло и радостно было на душе, когда садились за общий стол – где после поста хватило места и сладкому сочеву с узваром, и томленому в печи гусю с яблоками, томленому до хрустящей корочки. Гуся, чтобы не пригорал, выкладывают на нарезанный полукольцами лучок – и как же вкусно макать в томленый в жирку лучок свежую краюху хлеба! А сколько на столе было ржаных пирожков-калиток с грибами и лучком, творогом иль капустой… Это не говоря уже про чесночное салице и соленые грибочки, что так легко идут под горилочку!

Впрочем, казаки свою меру знали – на праздник напиваться до скотского состояния есть большой грех. Тем более, после причастия…

С радостью легли казаки спать после долгой ночной службы и разговления – а проснулись под дикий, заполошный крик гонца:

- Ляхи идут! Ляхи на вас идут – с самим крулем!!!

Не так-то просто было пробиться гонцу сквозь рой дозорных отрядов литовцев и татар, брошенный королем Яном Казимиром вперед, словно рыбацкая сеть с мелкой ячейкой… Благодаря им многие казацкие крепостцы были захвачены ляхами сходу – потому как не успели прознать про внезапно двинувшего в поход круля, потому как не готовились ни к бою, ни к осаде.

Зимой война в Малороссии неизменно затихала, и татары набегами не беспокоили; рать царя Московского возвращалась домой… И вдруг такое!

С заката набежали свинцовые, тяжелые от снега тучи; ледяное дыхание порывистого ветра пронеслось по узким улочкам Салтыковой Девицы, раскидывая солому с крыш – и завывая, словно дикий зверь! В тон ему закричали и заголосили бабы; испуганно прижались к ним дети, заплакавшие следом за матерями… А бледные от волнения и напряжения казаки собрались на майдане – главной площади городка.

- Не робейте, братья, отобьемся! – зычно воззвал сотник Трикач, рукою указав на крепостные ворота. – Разве за то проливали казацкую кровь, чтобы вновь под круля лечь? Разве за то рубились с ляхами, чтобы панская рука вновь обрушила кнут на наши спины – обращая вольных казаков в бесправные холопья?!

Недовольно загомонили люди на майдане – не хотят казаки вновь ложиться под круля! Но и драться с королевским войском – разве можно? Разве выстоит горстка черкасов?

Последние слова озвучил высокий, даже долговязый и жилистый Терентий – бывший мужик-кмет, ставший казаком только при Богдане, да после хмуро добавил:

- Коли драться зачнем, так ведь всех казаков перебьют, а баб с детишками – в татарский полон.

Терентия поддержал мясник Микола – мужик дородный, с окладистой черной бородой. Он также никогда казаком не был, но сумел записаться в реестр при Богдане; у мясника Миколы водилось лишнее серебро, и он умел угодить казацким сотникам и полковникам, выставив на стол ядреной горилки и необычайно вкусного салица с мясными прожилками, густо приправленного чесноком и перцем. И в отличие от Терентия, в сече он ни разу не был…

- Пусть ляхи спокойно через город пройдут! Авось откупимся-то от полона. Все же таки королевской войско!

- С крулем татарва идет, то слова гонца. – негромко вроде ответил нежинский казак Василько, оставивший полк после убийства Якима Сомко и Василия Золотаренко. Сказал негромко, но его услышали. – Откупиться от них не выйдет – заприметят серебро, так заберут всю твою мошну, Микола.

Стушевался бородатый, но нашелся что ответить:

- А ты не каркай! Ежели не отступимся, так все и поляжем. И не будет ни женок, ни детей, ни скотины… Ни самого города!

- В твоих словах есть резон, Микола, – с угрюмой усмешкой перебил Трикач, – Но больно коротка твоя память... Запамятовал видно и ты, Терентий, что когда еще предатель Выговский шел по правому берегу Днепра, то собирал он всех казаков, верстал всех мужиков подряд. И тех, кто при Богдане в реестр записался, и кто никогда в жизни не казаковал… Бросил он тогда черкасов на убой под московские пушки да сабли при Конотопе, без жалости своих гробил – и сотнями, и тысячами. Когда же пришел черед расплатиться с татарами – то расплатился он женками и детьми погибших… Этой участи желаете, браты казаки? Изменниками стать, присягу царю Алексею Михайловичу нарушить – да сгинуть клятвопреступниками?!

Притихли казаки, почернели с лица… Слова сотника возымели действие – но ведь то Выговский, а тут сам король! Неужто королевскому слову веры нет? Вдруг на сей раз то пронесет, оставят ляхи город в покое, коли присягнуть Казимиру?

И вновь голос взял не унявшийся Терентий, озвучивший мысли многих собравшихся на майдане черкасов, ободряюще загомонивших. Сжал губы Трикач, стиснув рукоять сабли так, что пальцы побелели! Но прежде, чем ответил бы он резко, слово взял Василько:

- Да не иначе память у вас отшибло, браты? Когда такое было, чтобы круль обещал – а паны выполнили?! Может, сдержали они свои обеты, когда казаки пошли на Москву с Сагайдачным? Может, отблагодарили за казачью кровь, пролитую в сече с турками у Хотина?! Или за то, что спасли панов под Смоленском, когда их Шеин давил? Нет! Выговский вот, подписал с королем Гадячский договор – ну и где оно, «княжество русское»?! А воеводе Шереметьеву под Чудново что обещали – а что выполнили? Татарам отдали всех русских ратников в полон, вот и вся недолга… Коли обманывают и предают ляхи наших гетманов и родовитых воевод московских, княжеской крови – кто же тогда будет держать слово, данное нам, простым казакам?

Трикач согласно кивнул – и тотчас возвысил голос:

- Василько верно говорит, братья – и выбор у нас невелик. Присягнем крулю – и чуть позже сгинем от пуль московских да вострых клинков царских ратников… Сгинем как последние предатели, как вероотступники – как шелудивые псы! И расплатиться круль с татарами вашими же родными – полона им все одно не избежать. Но ежели будем драться – то умрем, сохранив нашу свободу… Не изменив вере отцовской! А за казацкую кровь и слезы наших родных мы спросим с ляхов да татар вострыми сабельками и огнем. Пусть кровью умоются псы прежде, чем город добудут!

Василько первым поддержал сотника:

- За веру и свободу, браты!

- Да-а-а! – дружно загомонили казаки, поддерживая сотника. – За веру и свободу!!!

Не все собравшиеся на майдане, впрочем, поддержали разгорячившихся – или просто более смелых соратников. Нет, они понурили головы и опустили взгляд – не имея душевных сил смириться с тем, что скоро наступит конец, а близких ждет участь разграбления и полона.

Заметив это, Трикач вновь возвысил голос:

- Пусть в городе останутся лишь те, кто твердо решил для себя драться с ляхами. Кто же готов рискнуть и довериться крулю, пусть оставит «Девицу» прямо сейчас – с семьями или без, как хотите. Вас не осудят – но зброю свою оставьте соратникам…

Сотник хотел было добавить, что паны первыми же бросят на стены тех, кто сейчас оставит крепость – но это могло бы изменить решение самых малодушных, способных в будущем открыть ворота ворогу за обещание помилования. И вместо этого Трикач добавил:

- Но решите все для себя сейчас, пока ляхи не появились под стенами. Ибо после мы заложим ворота изнутри.

…- Спаси Господи!

Василько, замер на стене острога, уставившись на закат – с той стороны подходило к «Девице» коронное войско Яна Казимира… И оно было огромным – возможно, самым большим за все время войны войском, когда-либо собравшимся под началом ляхов. Под стены «Салтыковой Девицы» явились и поляки, и литовцы, и татарская орда, и наемники немцы да мадьяры… И был это уже не тот сброд полупьяных и разжиревших на обильных харчах шляхтичей, что гонял Хмельницкий в самом начале восстания.

Это были матерые вояки, отстоявшие свою землю у шведов и научившиеся драться с московскими ратниками; и если ранее у Василько еще были какие-то крошечные надежды, что «Девица» сумеет отбиться – то теперь нежинец широко перекрестился, порадовавшись в душе тому, что успел исповедоваться и причаститься, что дожил до Рождества.

А теперь, по всему видать, пришел черед помирать… Но помирать без боя он не собирался:

- Готовьтесь, братцы! Когда наверх полезут – ни одна пуля, ни один камень мимо не пролетит! А как поднимутся головы вражьи над частоколом – рубите без жалости, лях ли то, татарин или казак-предатель! Там, за стеной, своих нет – все свои в крепости!

Сотник доверил нежинскому казаку, как одному из наиболее умелых и опытных рубак, оборону примыкающего к воротам прясла – участка стены между башнями. В самих башнях засели наиболее опытные стрельцы иль пушкари с немногочисленными легкими пушечками, иль воины с затинными пищалями. А вот на прясле, что примыкает к воротам слева, укрылось за частоколом человек семнадцать казаков – среди которых лишь семеро были в настоящей сече… Остальные – поверстанные в казаки простые мужики, ищущие для себя казачьих вольностей и свобод.

Вот теперь они ее получат полной мерой – свободу умереть за правое дело…

Редкие лучи зимнего солнца пробились сквозь облака, упав на лицо молодого парня, зажмурившего на мгновение глаза. Последний держит в руках простой плотницкий топор с широким бойком – а пальцы ведь немного подрагивают… Василько улыбнулся, подмигнул казачку:

- Не тушуйся, малой! Топор бы тебе полегче… Но уж этим, если ляха по голове приголубить – то какой бы частью не задел, все одно срубишь! А что страшно – так и мне перед первой сечей было страшно. Да так боялся я, что тот же час приперло по большой нужде – а вокруг казаки, и уже бой начинается! Рядом пули свистят, паны на валы поднимаются – а у меня только одна мысль: как бы не обгадиться! И до того крепко я сжался, что не пошевелишься… А в голове только одна мысль – только бы не портки! Только бы не в портки!

- Га-га-га!

Казаки оглушительно засмеялись грубой солдатской шутке, неуверенно улыбнулся парень – и нежинец крепко хлопнул его по плечу:

- Я тогда весь бой с места не стронулся, да свезло – браты штурм отбили. А меня голова после боя и спрашивает: ты чего панов то не рубил, чего с места не сдвинулся? А я как честно поведал, что да как, мне голова такую затрещину крепкую отвесил – отцовскую, право слово! А после добавил – это вовсе ничего страшного, если бы я обгадился: портки-то можно и отстирать. Но вот если бы кого из братов срубили, потому что я на помощь вовремя не посмел – вот тогда бы кровь его на совести моей была. И такое уже не отстираешь…

Притихли казачки, оборвался смех – все посерьезнели. Но парнишка кивнул энергичнее, понятливо – и пальцы его дрожать перестали.

- Эге-гей, браты! Не палите, слово молвить дайте! – под стены города подскакал чубатый казак; вестимо, кто-то из правобережцев, продавшихся крулю и очередному предателю-гетману, Павлу Тетере.

Палить в него впрочем, никто не стал – все же переговорщикам старались сохранить жизни с обеих сторон (за исключением, разве что, Иеремы Вишневецкого). Да и жалко было тратить зарядец пороха на такую мелкую сошку…

- Говори, коль пришел!

- Круль Ян Казимир предлагает сдать город! И тогда все останутся живы. Круль дает свое слово!

Со стены ударил дружный хохот черкасов, но его оборвал властный окрик Трикача:

- Принимается! Сейчас только проход в воротах разберем и откроем их. Круль сам явится принять сдачу?

Переговорщик нервно хохотнул, после чего выкрикнул:

- То мне неведомо!

- Ну, ты скачи к своим господам ляхам, напомни крулю о данном слове!

Загомонили казаки на стенах, возмущенно посматривая на воротную башню – но спустившийся на прясло Трикач отрывисто и хмуро приказал:

- Пищали к бою готовьте – зарядите, пороха на полку насыпьте по мере, да у кого фитили, запалить и закрепить в жаграх. Сейчас посмотрим, кто со стороны короля придет принимать сдачу города…

Расчет сотника оказался верен – вперед ломанулись те, кто более всего жаждал пограбить: крупный татарский отряд, державшийся чуть поодаль, в стороне (сотни три степняков, не менее), да примерно с полтысячи мелких шляхтичей и их слуг. Возглавил их, впрочем, какой-то важный пан в сопровождение десятка панцирных всадников – явно не король, но кто-то знатный.

- Видали братцы, татар да сброд панский? Ужо бы они сейчас нам жизни сохранили бы… Повязав веревками – да в Крым отравив очередным обозом полоняников!

Трикач хмуро сплюнул за стену, после чего отрывисто приказал:

- Пушкари и затинщики – бейте по крымчакам! И чтобы ни одно ядро мимо не вложили! Остальные – огонь по ляхам после моего выстрела. Толпа вышла знатная, не промахнешься… Да токмо подпустите поближе, и пищали да пистоли ворогу покуда не кажите!

Прошло еще немного времени прежде, чем ляхи вплотную приблизились к стенам; вперед подался важный пан в сопровождение панцирных всадников:

- Ну, когда ворота уже разберете?

Трикач, криво усмехнувшись, выкрикнул в ответ:

- А с кем говорю? Неужто сам круль польский?

Побаивается пан, хоть и вида не подает: уж больно часто лошадь переступает под седлом да встревожено фыркает – не иначе настроение наездника передалось. Но, окинув взглядом стену «Девицы» и нигде не усмотрев казаков с пищалями, ответил с неистребимым польским гонором:

- Хватит с вас и королевского посланника!

- Нет, так дело не пойдет. Я обещался город только самому крулю сдать… Да и не верю я в его милость. Вон, какую толпу воров и дармоедов собрали – небось, грабить нас собрались! И татары позади держатся… Не иначе родных наших в полон угнать?

Пан нервно дернул роскошным усом, теряя терпение – и в то же время невольно заерзал на седле. Замечание подлого холопа и быдла, посмевшего поднять руку на господ, было на самом деле справедливым – татары участвовали в походе ради добычи, и этой добычей были невольники. Конечно, разумнее было бы хоть немного осадить их – или хотя бы не позволять грабить и своевольничать в сдавшихся без боя казацких крепостях. Но Ян Казимир не собирался портить отношения с могущественным союзником из-за каких-то казаков… Участь «Салтыковой Девицы» была предрешена – но, подумав, переговорщик решил поиграть и в милость:

- Не дурите. Круль обещал вам жизнь! И слово свое сдержит… Так что поскорее откройте ворота – и сложите оружие! А то не ровен час, еще кровь прольется – и уж тогда вам несдобровать…

- Еще как прольется – тут ты прав, лях!

Сотник стремительно вскинул давно заряженный мушкет с дорогим колесцовым замком – и точным, верным боем до ста шагов. До королевского посланника было меньше… Грянул выстрел – и вскрикнул осевший в седле пан. И тотчас рухнул под копыта рослого гнедого жеребца знаменосец с польской хоругвью – то ударила пуля Василько…

А следом словно бы гром грянул! До того дружным, плотным залпом огрызнулись казаки со стен «Салтыковой Девицы» – обрушив на ляхов град убойного свинца, косящего шляхту на ближней дистанции… В гущу же татар устремились чугунные ядра пушек и гаковниц. Немного их – но коли угодит ядро в тело человека, так разорвет его пополам! А уж про оторванные руки иль головы и говорить нечего; и ведь одно ядро сразу нескольких задеть может.

На сей раз степнякам придется щедро заплатить за русский полон собственной кровью…