…- Братцы, Богородица ко мне во сне явилась! Вот вам крест, во сне Божья Матерь ко мне пришла!

Высокий и худой как жердь казак был необычайно бледен – и трясся то ли от страха, то ли от переполняющего его душевного трепета, то ли от всего вместе и сразу. Его вытянутое лицо с необычайно крупным подбородком сейчас имело какое-то даже комичное выражение – из-за вытаращенных, широко открытых глаз и трясущихся губ… Но никто из собравшихся вокруг его казаков не смеялся. Все знали Ивана Стародубцева как свирепого в сече воина, от коего поганые буквально шарахаются в стороны. В крупных, лапатообразных ладонях донца обычные сабельки кажутся словно игрушечными – но сам Иван славится поставленным ударом, способным в один миг отсечь голову! Столкнувшись со Стародубцевым в сече, татары разбегаются от него во все стороны с криками, исполненными страха – ибо испытывают перед ним словно бы даже мистический ужас…

Однако яростный, свирепый в драке воин в быту немногословен, пусть и суров – но справедлив. Не раз и не два молодым казакам доставалось от него по шее за ту или иную оплошность – но наказывал Иван за дело. А для товарищей его нельзя было найти лучшего, безотказного помощника, готового в любое время прийти на выручку... Одним словом, Стародубцев у донцов был в почете, его слово на казачьем круге имело вес – и потому сейчас Ивана восприняли более, чем серьезно.

Конечно, кто-то мог бы предположить, что донца сломила изматывающая летняя жара и общее падение духа – в длительной осаде, когда ясно понимаешь, что помощь уже не придет и враг никуда не отступит, такое вполне возможно. Но на самом деле для донцов все было не так уж и плохо – по крайней мере, река за спиной, а с ней и источник воды, и некоторого количества рыба, что добавляли в кашу. До недавнего времени хватало также и зерна – того самого зерна, что донцы раздобыли еще на мавне, замеченной Семеном Орловым! О роли молодого, «голутвенного» казака в том, что осажденным до поры хватало провизии, никто в слух особо не говорил. Однако в последнее время Семен стал ловить на себе одобрительные взгляды даже бывалых, заслуженных донцов. И также в какой-то момент Орлов вдруг понял, что внутри ватаги Прохора к его слову вдруг стали прислушиваться не реже, чем к словам родича – а, пожалуй, что и чаще…

Это было приятно – но в целом, боевой настрой казаков падал день ото дня. Они успели соорудить кольцо из телег у пологого спуска к воде и нарыть впереди траншей, попутно укрепив свой «табор» не очень высокой земляной стенкой. Против татар и азовских янычар, двинувших в степь лишь с легкими пушками, таких укреплений вполне хватало! Но вот порох приходилось беречь – перестреливались с татарами только лучники, а густо палили казаки лишь тогда, когда поганые всерьез бросались на штурм.

Тогда донцы подпускали басурман поближе – и густо палили едва ли не в упор, меняя стрелковые цепи не хуже опытных стрельцов воеводы Хитрово. Нашлось применение даже дробовой пищали Семена Орлова и его трофейным пистолям! И ведь эта тактика приносила свои плоды – татары и янычары так ни разу и не смогли перемахнуть через земляную стенку казачьего городка, каждый раз оставляя у ее подножия не десятки, а сотни убитых и раненых…

Видя такое дело, царевич-калга Иширин Гирей решил измотать казаков осадой. В конечном итоге столкновение случилось в татарской степи – где басурмане могли охотиться на тарпанов, кормить свежей травой лошадей, а местные пастухи регулярно пригоняли овечьи отары для пропитания ханских нукеров. Двенадцать дней шла осада – и запасы захваченного на мавне зерна стремительно таяли, да и рыба все реже попадалась в расставленные на ночь сети… При этом помощи ждать не приходилось – ничего не было известно о судьбе гонцов, отправленных в Черкасск, это во-первых. А, во-вторых, большая часть черкасской рати как раз и была заперта в земляном городке у реки Тузлов! Ждать же, когда подтянуться казаки с верховьев Дона, было слишком долго – осажденные просто ослабеют с голода.

Понимая всю опасность дальнейшего промедления, вольные воины собрали круг – и на круге решили прорываться из городка, покуда есть еще и силы, и пороха достаточно на один хороший бой… Решили ударить по врагу в ночь с тринадцатого на четырнадцатый день осады – и вот вдруг накануне ночной вылазки Иван Стародубцев заявил о явлении Богородицы ему во сне…

- Царица Небесная повелела передать вам, братцы, что нужно вернуть икону Ее в монастырь на реке Вилие, близь Вильны. Тот самый образ Божьей Матери Одигитрии, что мы в Литве добыли! А ежели не вернем – то отвернется от нас Богородица, и ждут нас беды и несчастья, и обиды от татар!

Собравшиеся в круг казаки загомонили – кто возмущенно, кто задумчиво. Святыню отдавать в Литву никто не хотел – там же латиняне католики заправляют! Хотя с другой стороны, осталось также достаточно православных русских под властью панов – а уцелевшие православные монастыри и храмы духовно окормляют их… Твердый голос Прохора прервал гомон собравшихся – и казаки все как один обратили свои взоры на характерника:

- Братцы, рассуждать тут нечего. Ежели сама Царица Небесная изъявила Свою волю, то кто теперь слово против сказать осмелиться? Ивана Стародубцева тут все знают – сей казак честен, а уж о Владычице Небесной соврать он точно не мог… Да ведь и не первый раз уже Божья Матерь просит нас икону Ее вернуть в монастырь под Вильно! А мы все медлили, все откладывали… Дооткладывались! Решено – коли я жив останусь, все сделаю, чтобы икону Ее вернуть в Литву. Вот вам на том Крест Святой!

Прохор торжественно, неспешно осенил себя размашистым крестным знамением – и никто из казаков уже не посмел слова против характерника сказать. И наоборот, своего голову тотчас поддержал Митрофан:

- А я в том Прохору помогу! Вот вам на том мой Крест!

Вслед за родичем не растерялся дать свой обет и Семен – а там и прочие казаки ватаги; большинство собравшихся дружно закричали в ответ:

- Любо!

- Любо, братцы!

- Исполним волю Царицы Небесной!

Кто-то из казаков хрипло обратился к характернику:

- Что думаешь, Прохор – не зря именно сегодня явилась Ивану Божья Матерь? Сдюжим, одолеем ворога на вылазке?

Ватажный голова важно кивнул:

- А тож! Или сомнения есть какие? Нет! Мыслю я, что коли честно мы с вами, братцы, приносим обет вернуть икону – и не чинить в том никаких препонов – то Пресвятая Богородица не оставит нас в Своей безграничной милости, и укроет Своим Святым Покровом в грядущей сече.

Последние слова заметно взбодрили казаков. Даже с немалыми потерями, что понесли татары и янычары за время штурмов, басурман по-прежнему вдвое, если не втрое больше… Решаясь на вылазку, донцы уповали на внезапность предрассветного удара и на то, что татары отправили лошадей на выпасы – а в пешими степняки заметно уступают казакам в сече. Но численного превосходство врага было нерешенной проблемой – и готовясь к вылазке, большая часть донцов также готовилась с честью принять свой конец, как и подобает воинам Христовым… Однако видение Ивана Стародубцева и толкование от Прохора придали людям сил, подарили надежду.

А ведь в таких обстоятельствах надежда имеет куда как значимый вес…

Казаки принялись покидать городок незадолго до рассвета – когда самый крепкий сон, когда у несущих сторожу ратников сами собой глаза смыкаются. Вперед пошли три малых ватаги из числа самых опытных, умелых охотников – тех, кто хоть к человеку, хоть к зверю бесшумно подберется с подветренной стороны. У кого под ногой и веточка не хрустнет! Развитая чуйка бывалых ловчих позволит угадать присутствие противника раньше, чем его возможно будет разглядеть – а стрелы бывалых охотников разят в темноте даже на звук.

По крайней мере, Прохор как-то демонстрировал своим казакам сей удивительный прием…

Характерник возглавил одну из ватаг, отправившуюся снимать татарские дозоры – но Семена, ясное дело, в нее не включили. Нет у него ни легкости осторожного охотничьего шага, ни нужной для ловчего сосредоточенности, острого зрения. А впрочем, Орлов был тому лишь рад – достаточно только представить себе то напряжение, с которым ватажники пошли на «охоту» на басурман! Представить себе тот страх, что охватывает казака уже перед самым броском на жертву… Нет, для Семена как-то привычнее честный бой, грудь в грудь!

А впрочем, теперь и ему самому приходилось аккуратно ступать – след в след с легко двигающимся вперед Митрофаном. У татарского стойбища покуда тихо – а ведь разбили шатры поганые, также окружив свой стан кольцом телег. И чтобы добраться до них, нужно миновать открытое место – полверсты, не меньше!

В иную ночь такую прорву народа (под тысячу донцов, едва ли меньше) провести бесшумно и незаметно точно бы не удалось. Но сегодня небо затянуто густыми облаками, сквозь которые не пробьется света ни крошечного месяца, едва-едва миновавшего новолуние, ни россыпи серебряных звезд… Невольно вспомнишь о явлении Пресвятой Богородицы казаку Стародубцеву, невольно подумаешь о Ее Святом Покрове!

Вот, наконец, призывно ухнули филины – ночные охотники, чей голос не смутил бы ни одного степняка, ныне подали казакам условный сигнал. То ватаги ловчих сделали свое дело, бесшумно сняв дозоры… Сохраняя мертвое молчание, следующие к стоянке татар донцы подобрались, ускорились без всякой команды – полетев вперед хищными тенями, несущими басурманам неотвратимый конец! Впрочем, как бы надежно не приладили казаки своего снаряжения, туго перепоясавшись кушаками и спрятав за них кинжалы и пистоли – да все одно ведь болтается на груди берендейка, все одно ведь топот тысячи ног издает заметный гул, также ощутимый по дрожи земли… И не успели еще донцы поравняться с кольцом телег, как со стороны татарской стоянки вдруг послышался истошный крик:

- Урусы!!!

- Бегом, братцы, бегом! Ломай стену!

…Семен поравнялся с брешью, образованной перевернутыми и растасканными в стороны телегами уже после того, как раздались первые выстрелы пищалей. А следом – практически без паузы, отрывисто прокричал команду кто-то из голов:

- Прикладывайся… Пали!!!

Грянул густой залп не менее полусотни пищалей; свирепыми осами засвистели горячие куски свинца, разящие бестолково мечущихся среди шатров басурман. Семену вдруг отчетливо послышался шлепок по человеческой плоти – а вслед за ним тут же отчаянно вскрикнули… Но вот уже рассерженными шмелями засвистели татарские срезни, падающие из ночной тьмы на головы казаков.

Одна свистнула совсем рядом с ухом Орлова, едва не пощекотав его гладким опереньем…

- Дерзайте, братцы, вперед!

Вторя незнакомому голове, Семен хрипло прокричал древний боевой клич русских воинов, будоражащий кровь молодого казака:

- Ур-р-ра-азь!

- Алла!!!

Чуть опомнились татары, во множестве ринувшись к проломам в стене телег – надеясь успеть выдавить прорвавшихся в «степную крепость» донцов. Но на возы уже забралось множество казаков с пищалями, трофейными мушкетами. Понемногу рассеивающиеся перед рассветом сумерки уже сменили непроглядную ночную тьму – а вдруг подувший с восхода ветер разогнал тучи. Так что казаки смогли явственно разглядеть густую массу поганых, накатывающую на них от шатров…

- Пали!

Как же оглушительно грянул залп сотен пищалей! А вторит ему дикий, протяжный вой десятков раненых – пугающий, пробирающий до дрожи вой… От этого крика кровь невольно застывает в жилах. И так же невольно ослабили напор замешкавшиеся татары, замедлили в смятение свой бег… Хотя именно теперь, когда донцы разрядили большую часть пищалей, было бы самое время ударить! Но время это было безнадежно упущено – видя смятение врага, казачьи головы бросили донцов в сечу, лоб в лоб на поганых! Спеша опрокинуть, смять потерявших напор басурман.

И в числе первых до ворога добежал Семен Орлов, старательно искавший возможности разрядить дробовую пищаль – так, чтобы никто из соратников не попал под удар картечи… Вскоре молодой казак подловил этот момент, разрядив тромблон точно в скопление ворогов – после чего выхватил саблю из ножен, повторно выкрикнув:

- Ур-р-ра-азь!

Первый удар мимо цели – ближний противник успел перекрыться клинком, умело рубанул в ответ. Но уже поднаторевший в сече казак ушел от рухнувшего сверху шамшира, шагнув влево – и одновременно с тем рассек бедро противника нисходящим ударом сабли… Один ворог завалился набок с глухим стоном – но и сам Семен едва успел вскинуть собственный кылыч, защищаясь от рухнувшего сверху клинка! Однако уже в следующий миг руку басурманина перехватил у запястья точный, выверенный удар Митрофана – проревевшего сквозь оскаленные зубы:

- Живем, братец, живем!

Родичи закрутились волчками, только и успевая рубить да отчаянно перекрываться; сеча закипела лютая, грудь в грудь! Татары хоть и слабоваты на земле, и плохое железо их клинков уступает лучшему, отборному оружию донцов – но оправившись от внезапного нападения, они навалились на казаков всей массой… Подоспели и азовские янычары. Причем прежде, чем ринуться в рубку, они разрядили в донцов собственные мушкеты – их слитный залп разом ослабил вольных воинов в сердце сечи. А свирепость и отменная ратная выучка «новых воинов» позволила клину янычар прорубиться к самым телегам…

Но вдруг в тылу басурман заревели стрелецкие горны и сурны (трубы), подав сигнал к атаке!

И тотчас грянул залп сотни пищалей… А затем еще один – и третий!

Царевич-калга Иширин Гирей до сего часа был уверен, что загнал урусов в ловушку, что осажденные им казаки будут вынуждены сдаться – как некогда сдались урусы под Чудново... Иширин хорошо помнил отчаяние своего врага, когда татары ворвались в лагерь безоружных урусов, когда пленили сотни, тысячи изможденных голодом и хладной сыростью мужиков! И теперь, имея более, чем двукратное превосходство (порядка трех тысяч татар и янычар против тысячи донцов и трехсот стрельцов), он был твердо уверен в том, что казаки не рискнут атаковать его собственный укрепленный лагерь…

Вот пойти на прорыв – вполне! И калга даже ждал этого жеста отчаяния – и более, он позволил бы казакам уйти! Ровно настолько, чтобы противник уже не успел бы вернуться в земляную крепость… После чего искусные степные воины сокрушили бы урусом в чистом поле, где все решает скорость коня – и метко бьющая стрела.

Но царевич просчитался – и просчет его обернулся страхом: а вдруг урусам подошло подкрепление? Отчего же они решились на столь отчаянную вылазку? И все же противник нанес удар со стороны реки, от своего лагеря – так что, несмотря на первые минуты растерянности, татары сумели дать казакам отпор.

Впрочем, во многом это была заслуга янычар азовского паши. Их баша Искандер-бей быстро построил людей – и повел их к месту прорыва урусов под бой барабанов, в плотном, ровном строю. А видя молчаливо, без всякого страха следующих в бой янычар, за ними последовали в сечу и ногайцы, и крымские татары… Разве что собственных гвардейцев-сейменов придержал подле себя калга.

И ведь казаки под натиском янычар подались назад, невольно попятились…

Однако калга не знал и не мог знать, что воевода Яков Хитрово повел своих стрельцов в обход. И пока донцы следовали к стойбищу степняков, стрельцы прошли примерно полверсты вдоль реки, шагая по песку – после чего поднялись на берег. Они начали обходить лагерь татар под звуки первых выстрелов, когда все внимание басурман было приковано к казакам – и беспрепятственно обогнули поганых с тыла, ворвавшись в лагерь с восхода! Ну, словно пришли на помощь с Черкасска…

Звуки слитных залпов и рев стрелецких труб вселили в сердце калги не сколько даже страх, сколько ужас – к урусам пришло подкрепление, урусы смогли договориться о совместном ударе на татарское стойбище! Не сумев в сумерках разобраться, что стрельцов, ударивших в тыл его нукерам, не столь и много (а ведь у страха глаза велики!), Иширин Гирей спешно повел сейменов на прорыв… А следом за царевичем побежали и ногайцы.

Но не все басурмане лишились мужества – продолжали упрямо драться янычары и примкнувшие к ним крымские татары. Их было еще достаточно много – тех, кто предпочел бегству честный бой… И пока османских гвардейцев вел храбрый Искандер-бей (православный валах по происхождению, он принял ислам в Бурсе, еще мальчишкой), те храбро дрались, не отступая ни на шаг!

Опытный, умелый рубака, Искандер-бей был рожден левшой – и уже в Бурсе переучен на правшу. Однако клинком он овладел обеими руками – и когда требовалось, мог рубиться сразу саблей и ятаганом! И вот сегодня настал тот миг, когда могучему янычару пришлось явить все свое умение, все свои навыки… И оба клинка заплясали в его руках словно живые, ловя на лезвия первые лучи багрового, словно напитавшегося кровью солнца! Впрочем, оружие янычара обагрила и настоящая кровь – кровь его смертельных врагов, кровь казаков…

Баша янычар всем своим сердцем и душой ненавидел донцов – разбойный сброд, вдруг посмевший бросить вызов самой Порте! Бросить вызов османам, твердую поступь которых не смогли остановить ни крестоносцы, ни балканские христиане, ни даже богатейшие в Европе Габсбурги! Но вот морские разбойники-казаки дерзали тревожить султана морскими налетами даже на Истамбул… И ведь не одним налетом, несколько их было!

Чтобы остановить бесчинства этих разбойников, янычар и направили на Дон – и скольких же товарищей, своих добрых друзей потерял баша в драках с урусами! Но вот, наконец, пришел час расплаты – час, когда обреченные казаки все как один сложат головы на берегу неизвестной Искандер-бею речки…

Баша янычар давно забыл лицо матери и крепкие руки отца, качавшие его в младенчестве; сквозь пелену воспоминаний о Бурсе лишь иногда прорывались отзвуки горячих материнских молитв, обращенных к иконам… Что за лживые образы? Что за ложные божества?! Ислам запрещает изображать людей и молиться им!

Искандер-бей был не слишком-то и прилежным учеником в Бурсе – да и муллы янычар не очень-то спешили рассказывать будущим янычарам о пророке Исе ибн Марьям и его Матери Марьям, «набожной женщине». Зачем же бывшим христианам напоминать про Иисуса Христа и Богородицу, когда есть главный из пророков?

Янычарский корпус стал семьей Искандер-бея, обучение в Бурсе заслонило собой раннее детство – хотя в сердце янычара всю жизнь тлела смертельная обида на родителей, не сумевших защитить сына. Эта же обида вскоре обернулась страшным гневом на непокорных христиан и их «неправедную» веру! Но в тоже время, чем взрослее становился Искандер, тем сильнее в нем крепла вера в непогрешимость и правильность своего выбора. И если в детстве его никто не спрашивал при обращении в ислам, то теперь он был одним из самых убежденных мусульман на свете! Ну а как же? Ведь если бы Бог не был на стороне их, то разве отдал бы османам христианские земли в Азии и на Балканах?!

Впрочем, Искандер-бей не знал столь простого и в тоже время глубокого утверждения о том, что пути Господни неисповедимы. Как не слышал он и о том, что если народ теряет веру в Бога, то его постигают бедствия и несчастья – а если народ не кается, то гибнет и исчезает с лица земли…

И вот османы покорили христиан-ромеев, христиан-греков, христиан-сербов, христиан-венгров, христиан-валахов – но ничего не смогли поделать с христианами-казаками! С урусами, что столь дерзновенно бросили вызов самому султану! Но вот, наконец, настал славный день… День, когда казаки потеряют своих лучших воинов и падут.

День, когда клинки баши вдоволь напьются крови неверных…

Когда путь вошедшему в раж баши преградил Прохор, Искандер-бей почувствовал вдруг странную тревогу в своем сердце – что-то напомнило ему о материнских молитвах из раннего детства. Но это воспоминание лишь усилило его ярость!

Стремительный, рубящий удар сабли, сверху вниз; казак примет его на блок собственного клинка – и ятаган баши с легкостью рассечет запястье противника, а ослабевшие пальцы уруса выпустят рукоять… Но дюжий казак неожиданно легко сместился в сторону, увернувшись от турецкого кылыча – а вот лезвие ятагана встретила плоскость клинка. И тут же укол! Но заточенная с обеих сторон, массивная елмань османской сабли лишь вспорола воздух… Редко кто из янычар использует прямой выпад – и именно потому враг должен был его пропустить!

Вот только урус словно почувствовал сей удар, увернувшись с отшагом влево – и тотчас кылыч вылетел из руки Искандер-бей! Точный и сильный рубящий удар по «заставе», сильной трети клинка, осушил цепкие пальцы янычара… Бешено закричав, баши присел – и тут же рванулся вперед, умело перекинув ятаган в правую руку; он надеялся подсечь ноги казака хлестким ударом от земли! Но клинок вновь распорол лишь воздух – характерник разгадал вражескую атаку и успел подпрыгнуть, пропустив под собой стремительно мелькнувший ятаган… После чего обрушил собственный удар на голову османа – удар столь сильный, что прикрывшая голову баши мисюрка не выдержала, раскололась.

Рухнувший наземь Искандер-бей неожиданно для себя отчетливо вспомнил маму – молящуюся за него перед иконой Богородицы. Вспомнил, как горячо просила за сына мать, как горячо молила сохранить ему жизнь... Вспомнил Александр и давно позабытые им слова, горячий шепот отца: «Сынок, все в твоем сердце. Что есть обрезание, если оно насильно? Сам Господь был обрезан как всякий еврейский мальчик – но вера? Вера – это, прежде всего, поступки. Будь справедлив, честен и милостив – милостив к побежденным, милостив к христианам… И когда-нибудь тебе представиться возможность покинуть стан врага».

В последний миг своей жизни Искандер-бей вдруг отчетливо понял, что именно материнская молитва так долго хранила его. Что Пресвятая Богородица позволяла янычару жить и уцелеть во многих битвах лишь для того, чтобы в какой-то миг он смог бы спастись… То есть спасти душу свою, последовав завету отца.

А ведь если бы Искандер-бей не глушил бы в сердце своем эти воспоминания… Если бы не ожесточился он на христианство, старательно взращивая злобу в душе своей на веру отца – то кто знает? Вольный казачий Дон и Черкасск были рядом – всего-то и стоило освободить пару-тройку невольников покрепче и уйти с ними из Азова… Пусть даже на рыбацкой лодке!

И ведь был момент, когда дрогнуло сердце баши – когда встретил он столь чистую и светлую ликом невольницу, что ударило оно с перебоем. Он хотел даже выкупить ее – но пригнавшие урусскую красавицу татары заломили огромные деньги. Дева была невинна – и ее намеревались выгодно продать в гарем какого-нибудь визиря или же богача торговца… Мысль освободить ее мелькнула в сознании янычара – и тотчас пропала.

Но теперь он жалел – как же горячо жалел Александр, что еще в Бурсе заставил себя позабыть завет отца! Что вместо того, чтобы бороться до конца в сердце своем, он прогнулся, сломался и покорился воле завоевателей… Глаза баши уже закрылись – и он не видел того, что ведомые характерником донцы навалились на дрогнувших янычар, потерявших непобедимого вожака. Не видел, что под дружным натиском русских воинов побежали оставшиеся татары… Он уже не видел, но отчаянно цеплялся за оставшуюся каплю жизни – цеплялся, чтобы сказать. И в последнее мгновение с губ его сорвались полные горечи и раскаяния слова – слова на полузабытом языке валахов:

- Прости меня, мама… Прости и ты, отец. Прости меня, Марьям… Нет… Божья Матерь! Прости… И умоли Сына Своего, да простит и Он меня…

Одинокая слеза скатилась по щеке Александра, раскаявшегося в последний миг своей жизни. Но неисповедимы пути Господни – и быть может, для спасения заблудшей души хватило и столь краткого, но столь же искреннего и осознанного покаяния?

Кто знает…