К колоку – густой дубовой роще, выросшей вокруг источника, вырвавшегося из тверди земной – казаки и рейтары Бурмистрова подошли уже в стремительно густеющих сумерках. И замерли на месте, едва заметив отблески пламени небрежно замаскированных костров… Выходит, догнали мурзу?!

С Петром поравнялся Василько, чуть напряженно уточнив:

- Ну что друже? Стало быть, нагнали татар?

Новоиспеченный капрал, в настоящий момент не испытывающий ни радости, ни даже удовлетворения, а только страшное напряжение и волнение перед очередным боем, молча кивнул. Мурза мурзой – а ему бы людей сохранить… Одного рейтара в сече уже потеряли – а сколько человек может унести заполошный ночной бой, когда немудрено и друг с другом схватиться?!

Кажется, Василько не обиделся на небрежный ответ, явственно уловив то напряжение, что целиком охватило его товарища. Нет, вместо этого он выдвинул дельное предложение:

- Я с донцами могу разведать, что к чему. Ногайцы ли, виднеется ли бунчук мурзы, где они коней на выпасе держат, сколько всего поганых… Да велика ли ночная стража.

Петр мгновенно приободрился, глаза его облегченно сверкнули – но тут же капрал с сомнением переспросил:

- А сдюжете ли, братцы? Не спугнете поганых?

Нежинец криво усмехнулся:

- Ну я, быть может, и не столь хороший охотник, чтобы к зверю неслышно подкрасться… Но донцы точно смогут. Там пара человек всего нужно, не больше.

- Добро! Переговорю тогда с Астахом…

Но опытный казачий голова в понуканиях не нуждался – и когда капрал только обратился к нему, Астах, дюжий мужик с бритой наголо головой и свернутым набок носом, лишь добродушно усмехнулся:

- Послал уже двух хлопчиков. Скоро все узнаем!

Покуда же донцы ходили в дозор, русский отряд отступил подальше, выбрав для стоянки неглубокую балку с пологими склонами – не иначе размытую талой весенней водой. Береженого Бог бережет! Не хотелось бы татар спугнуть – пусть жеребцы рейтарские, способные поднять шум из-за степных кобылок, остались в обозе. Да все одно ведь знакомые лошади из одного кочевья могут почуять друг друга, затеют перекликиваться – и все, пиши пропало, всполошатся татары…

По той же причине не стали разводить костров. Благо, что опытный Глухов наперед, ещё до погони предложил взять с собой трофейной татарской колбасы-казы или вяленого мяса-бастурмы. Ну а с последними за милое дело пошли и твердые солдатские сухари…

Вскоре вернулась и разведка. Донцы доложили, что видели бунчук ногайский, и что с мурзой до полусотни нукеров – зато нукеров отборных! У последних и броня надежная имеется, и даже пистоли… Разглядели и дозор из пяти человек – да еще с десяток татары на выпас в степь отправили. Конечно, недалеко от колока… Впрочем, дозоры ногайские не шибко усердствуют – ибо не ждут поганые нападения. Верят, что оторвались от погони! Да и нукеры в куяках спать не улягутся, наверняка скинут броню.

Это были хорошие новости – и казачьи головы с Бурмистровым собрали "малый круг":

- Чего ждать? Токмо уснут, так и налетим, разделив отряд на две части! Одни по выпасам ударят, иные же на лежбище ногайское… Сонными татарву возьмем, пикнуть не успеют! И мурза никуда не денется, даже если в колоке решит схорониться. Чай, не лес дремучий, роща степная, всю прочешим, всех найдем!

Первым слово взял Михалко Янов, едва не трясущийся от возбуждения и предвкушения победной сечи – вислые усы аж встопорщились! Но Астах тут же его осадил – высказав, в общем-то, созвучную думам Бурмистрова мысль:

- В темноте бой зачнется, тут как бы своих не порубить, на пулю товарища не нарваться… Лишний то, ненужный риск. Коли ногайцы столь беспечно на стоянку встали – стало быть, не ждут опасности, и посреди ночи с лежбища не снимутся.

Приободрившийся в душе Петр, сам остро не желавший ночного боя, деловито спросил:

- Что предлагаешь, друже?

Астах только качнул головой, принявшись деловито объяснять:

- Мыслю я, что налететь на татар треба ближе к рассвету. Наши люди поснедали? Теперь поспят и отдохнут, выставив сторожу. А как пройдет луна по небосводу две трети своего пути, так и зачнем к сече готовиться… Мои казачки дозоры у стоянки снимут без лишнего шума – а как разъяснятся сумерки, так рейтары на конях, в броне и с пистолями, по поганым в конном строю и ударят! Нежинцы их поддержат – а я с донцами, стало быть, на выпасы налечу, пастухов порубаем…

Бурмистров на мгновение смутился – все, что предложил голова донцов, звучало так дельно и разумно, что от себя уже ничего и не вставить. Хорош капрал, когда за него казак все придумал! Но мгновение смятения, однако, было кратким – разумный от природы Петр быстро смекнул: когда нет своего опыта, лучше воспользоваться чужим. А хорохориться и грудь выпячивать, силясь обозначить свою значимость – и предлагать при это что-то заведомо уступающее… Да это просто глупо.

- Решено, братцы – сделаем, как предложил Астах.

Для верности капрал еще и рубанул рукой по воздуху, словно саблей. И ведь предупредил сей жест возмущение и недовольство Михалки, что тот было вознамерился озвучить… Вместо этого нежинский голова куда спокойнее уточнил:

- С татарином-то пленным что делать будем? С тумом? Не сбежит ли ночью, желая упредить своих?

Петр, почуяв неладное, негромко, но твердо сказал:

- Я ему слово дал.

Тут бы Янов и хотел возразить – мол, слово словом, но из-за бегства языка весь план атаки полетит коту под хвост… Но Астах, негромко хмыкнув, опередил нежинца:

- Да руки ему с ногами за спиной крепко стянуть, кляп в рот заткнув. Мои умельцы спеленают так, что ни в жизнь не вырвешься! Но и татарин сразу смекнет, что коли вяжут, то резать уже не станут… Выходит, ему то лишь в радость.

Капрал же поспешил закончить неприятный разговор:

- На том и порешим! Михалко – с твоих людей дозоры, определи смены промеж казаков, чтобы не уснули. Да самого разумного среди них найди – пусть ночью не спит, за сторожами присмотрит... А мы его в бой не возьмем – утром отдохнет. Справятся твои нежинцы?

Последние слова прозвучали словно бы с подковыркой – хотя у самого Бурмистрова и не было цели задеть черкаса. Но Михалко в бочку не полез, лишь угрюмо буркнув:

- Справятся…

Несмотря на общий для всех приказ, сам Петр долго не мог заснуть – пялясь на мерцающих в темных небесах серебряные шляпки звезд. Спасительный, дарующий столь необходимый отдых сон все не шел, вытесненный тяжкими, угрюмыми думами… Отчего Бурмистров ворочался с бока на бок, и изредка тяжко вздыхал.

- О чем думаешь, друже? Чем тяготишься?

В голосе улегшегося рядом Василько не было даже и намека на сон – возможно, метания Бурмистрова ему как раз и мешали… Петр хотел было отмахнуться чем-то банальным – вроде «не бери в голову», но тут же ему стало стыдно. Стыдно за то, что плохо думал про товарища... Стыдно, что лишь получив назначение в капралы, он как бы возвысился над Василько! Хотя именно последний способствовал «взлету» Петра – так что он решился ответить честно:

- Я ранее не говорил… Но когда мы сошлись в сече с ногайцами у Конотопа, уже отступая к Сейму, татары захватили в полон моего друга. Он в том бою мне жизнь спас – я же ему помочь не сумел… А чуть позже, как только мы переправились через реку, отбив наскоки предателя Выговского и его прихвостней поганых, татары вывели пленных - и зарезали на наших глазах. Прохор был среди них…

Василько аж негромко присвистнул – после чего с удивлением воскликнул:

- Так вон оно что? Я-то думал, что ты отличиться вздумал, вот и решил поддержать… А у тебя цель, выходит, за друга воздать!

Петр лишь невесело усмехнулся:

- Цель была, покуда я людей под начало не получил. А став «головой» над казаками и рейтарами, только о том и думаю – как бы мне людей сохранить, как бы товарищей своих не потерять потому, что мстить удумал… В конце-то концов, не по Божески это, не по христиански – мстить. А вдруг Господь меня за черное желание сие и накажет?

Нежинец, выслушав сбивчивую речь товарища, лишь коротко спросил – без всякого осуждения в голосе:

- Ну и как теперь думаешь поступить?

Бурмистров ответил не сразу – но, подумав немного, наконец-то решился, тяжко выдохнув:

- Что-что… Коли воевода наш Василий Шереметьев в полоне татарском томится – говорят, что в каменной яме без света! – а мурза сей подойдет на обмен пленниками… Значит, я выполню приказ, забыв о собственной мести. Вызволить Василия Борисовича поважнее будет.

Василько словно эхо повторил:

- Поважнее…

Но Петр словно не слыша его, продолжил чуть взволнованно – с горячей убежденностью в голосе:

- А уж там, коли Господь управит и будет на то Его воля, когда-нибудь я вновь сойдусь в сече с мурзой ногайским! Обязательно сойдусь! И тогда свершится суд Божий…

Ночь для Бурмистрова пролетела в одно мгновение – вот он еще разговаривал с Василько, а вот уже кто-то трясет его за плечо. Вынырнув из черного омута забытья, Петр, однако почуял себя заметно отдохнувшим и даже взбодрившимся; принятое перед сном решение наконец-то уняло душевные метания – и теперь капрал мыслил спокойно, трезво.

- Господи, светом Твоего сияния сохрани мя на утро, на день, на вечер…

А между тем, стоянка русских воинов в балке уже наполнялась шорохами, приглушенными разговорами, негромким металлическим лязгом. Ратники старались не шуметь, и все же нет да нет звякали кирасы с шишаками, спешно облачаемые рейтарами… Нежинцы собирались не в пример тише – но в целом все были сосредоточены и собраны, ожидая условного сигнала...

Вот уже и стреноженные перед сном лошади оседланы, готовы к новому бою! Уже и рейтары, не в силах терпеть, принялись понемногу выводить коней из балки, строясь перед атакой – да и горизонт на восходе уже явственно заалел… И сумерки стремительно рассеиваются.

Но вот, наконец, и условный сигнал – двойной крик пустельги Астаха. Казачий голова условился, что сняв татарскую сторожу, его казаки дважды подряд крикнут маленьким степным соколом. Последний любит охотиться на рассвете – так что и крик его не смог бы смутить кого из татар…

Медленно двинулись вперед рейтары, приготовив пистоли для ближнего боя – медленно, иначе дрожь земли под ударами конских копыт растревожит ногайцев. Сам Бурмистров также крепко стиснул рукоять заряженного пистоля. По замыслу капрала, его люди должны проредить татар вдвое огнём одних лишь самопалов!

Впрочем, если рейтары не оплошают, то и вовсе расстреляют большую часть степняков…

Но замыслы замыслами – а жизнь, как известно, всегда заворачивает по-своему. То ли донцы пропустили кого из дозорных, то ли нашелся нукер, кому не спалось на жесткой земле – или, что вернее, захотелось справить малую нужду… Как бы то ни было, стоило рейтарам перейти на легкую рысь за пару сотен шагов до татарской стоянки, как степь огласил заполошный крик:

- Урусы! Урусы!!!

Словно в ответ со стороны выпасов грянул выстрел, и еще один, раздались такие же заполошные крики – а следом зазвенела и сталь! Вот тебе и внезапное нападение в самое сонное время…

- Пистоли в ольстры! Карабины к бою готовь! Уступом стройся!

Петр, однако, не растерялся – он-то вообще не шибко надеялся, что атака на врага пройдет без осложнений... По приказу капрала рейтары разом спрятали удобные в ближнем бою, но совершенно бесполезные на расстоянии пистоли, потянув с перевязей карабины… Одновременно с тем разворачиваясь в этакую стрелковую цепь! Конечно, стреляя на скаку из кавалерийского карабина, точности не добьёшься - в цель угодишь разве что случайно. И потому, когда до татарской стоянки осталось чуть более сотни шагов, Бурмистров осадил трофейного коня:

- Сто-о-ять! Прикладывайся! По моей команде… Огонь!!!

Секундой спустя грянул залп без малого двух дюжин рейтарских карабинов... И град убийственного свинца мгновенно пролетел жалкую сотню шагов, хлестнув по мечущимся в неразберихе татарам! А капрал уже пристегнул карабин к перевязи, вновь выхватив пистоль:

- А теперь вперед братцы, вперед – галопом! Бей татар, уразь!

- Уррра-а-азь!!!

Отчаянно понукая трофейных кобыл, рейтары устремились вперед – на скаку сломав всякий строй и равнение… Так ведь они уже и не нужны? Но вырвавшихся вперед русских всадников встретили безжалостно жалящие ногайские стрелы – и грянувшие в упор выстрелы.

Впрочем, одновременно с ними грохнули и многочисленные пистоли рейтар…

- Уррразь!!!

Петр обрушил хлесткий удар с протягом на плечо ближнего татарина, шарахнувшегося в сторону от летящего во весь опор коня. Рубанул как следует, приподнявшись в стременах – и резко, расчетливо кинув руку вниз… Дико завывший от боли татарин рухнул наземь, прижимая к себе практически целиком отсеченную конечность; не жилец. Такую рану уже никак не перевяжешь…

Но и вырвавшийся вперед капрал недооценил противника – свистнула стрела и прежде, чем Бурмистров успел что-то сообразить, вражеский снаряд поразил его точно в лицо! Хорошо хоть, что угодила стрела в лоб – и что наконечник ее оказался не тонким граненым, и не шиловидным, а именно срезнем. А последний хоть и раскроил кожу на лбу, но кости не пробил…

Впрочем, Петр осознает, что уцелел просто чудом, сильно позже – а пока он кубарем вылетел из седла, распластавшись на земле! И прежде, чем капрал смог бы подняться на ноги, к нему уже ринулось два рослых ногайских нукера, вскинув сабли – не иначе, добьют!

Сердце болезненно сжалось в груди – а пальцы безрезультатно хватанули сырую от росы траву. Выронил, выронил в падении дедовский клинок! А оставшийся заряженным пистоль покоится в седельной ольстре с левого боку коня…

Бурмистров все же нашарил карабин на перевязи – и вскинул перед собой! Приняв первый сабельный удар на ложе укороченного кавалерийского мушкета. Шарахнулся назад и в сторону, перехватив ствол обеими руками – готовясь бить прикладом, словно дубиной… Петр не продержался бы долго против двух умелых рубак. Не с этим оружием, не с застилающей глаза кровью, бегущей вниз из широкой, резаной раны на лбу... Увы, собственные солдаты капрала не видели, в какую тяжелую ситуацию попал их командир – и вот уже заходят с обеих сторон нукеры, свирепо скалясь и поигрывая клинками…

Молнией промелькнул серый в яблоко конь – Василько взял его в поход, и теперь верный скакун нежинца сшиб татарина широкой грудью, отбросив оглушенного нукера на пяток шагов! А второй даже не успел закрыться от стремительно рассекшего воздух (да и не только воздух) казачьего клинка…

Кивнув Бурмистрову, товарищ его весело, озорно воскликнул, уже разворачивая коня:

- С тебя чарка горилки!

- Да хоть две…

Петр ответил себе под нос, еще не оклемавшись после падения – но ответил совершенно искренно. Смахнув обильно бегущую со лба кровь, капрал наконец-то нашел взглядом саблю – и спешно подхватил ее с земли, не тратя время на карабин. Последний покуда полетел наземь – ничего, после боя подберет…

Хотя на деле-то никакого боя и не случилось. Ногайцы, пусть и упрежденные окриком своего товарища, толком изготовиться к сече уже не успели. Главное их оружие, легконогие кони, так и остались на выпасе! А похватавшим луки и стрелы татарам явно не хватило времени облачиться в куяки… Тем более, что первый, прицельный залп из карабинов, сократил число боеспособных нукеров на треть. А второй, пусть и не особо дружный, и не шибко прицельный залп пистолей внес дополнительную сумятица... И также кого-то ранил.

Наконец, нукер мурзы Нуреддин-бея хоть и крепки в сабельной рубке – но или конными, или пешими против пеших. Однако когда на них налетели бронированные рейтары, а следом и нежинцы, татары себя никак не проявили – не приучены они драться спешенными против конных! И та редкая стрела, что ударила в лицо капрала, стала скорее исключением, чем спасением для степняков… В считанные мгновения половина нукеров была порублена – вторая же бросилась бежать в рощу, надеясь найти убежище и спасение в маленьком, пусть и густом колоке.

Так ведь прочесать его действительно не проблема…

Но думал ли о том оглушенный стрелой капрал, видя перед собой лишь спины поганых? Нет, они неудержимо ринулся в погоню, в надежда догнать врага – не обращая уже внимания на стекающую со лба кровь, смешивающуюся с потом… Ведь всего нечего до ворога, всего несколько шагов!

Подстегнул коня Василько, а вслед за ним налетели на пеших ногайцев нежинские казаки, отрезая их от леса – и без всяких сомнений пуская в ход сабли, уже густо окрасившиеся красным. На что обеспокоенный Бурмистров воскликнул, не побоявшись сбить дыхания:

- Василько, всех не рубите! Мурзу живым нужно взять!

Его слова прогремели громовым раскатом, заставив казаков зло стиснуть зубы; и все же черкасы послушались капрала, начав теснить ногайцев лошадьми, лишь изредка пуская сабли в ход.

Но один из убегавших успел среагировать, метнувшись в сторону испуганным зайцем. И ведь как резво засверкали пятки! Петр инстинктивно свернул следом, ведомый охотничьим азартом – хотя бежать в кирасе и шишаке то еще удовольствие… Особливо с рассеченным срезнем лбом!

Уже вскоре Бурмистров начал задыхаться – но и непривычный к пешему бегству татарин смог выдать лишь короткий рывок до стены разросшихся деревьев... А чуть углубившись в рощу, он обернулся и заприметил единственного преследователя – после чего резко развернулся лицом к Петру! Зло ощерившись и умело поигрывая клинком... Рослый и крепкий – уже немолодой, но явно опытный рубака в добротном халате и шароварах шагнул навстречу капралу, вскидывая саблю для удара. Видно понял, что на бегство дыхания не хватит – и решил попытать счастья в бою с запыхавшимся русским солдатом…

- Сам выбрал свою судьбу!

Пётр изловчился ударить первым – и сабли встретились с оглушительным лязгом. Бурмистров рубанул со всей силой, вложив в удар вес тела и разогнав его поворотом корпуса – надеясь закончить схватку одной стремительной и резкой атакой... Но нет, татарин умел закрылся скользящим блоком, шагнув в сторону – и словно стряхнув саблю рейтара с плоскости своего клинка… Ответный удар его был стремителен и резок – но капрал пока еще с легкостью отскочил назад, пропустив перед собой лезвие стремительно сверкнувшего шамшира. Однако же как бьется в груди встревоженное опасностью сердце…

Рейтар невольно разозлился на соперника, живо представив, сколько русских воинов сразила сабля умелого татарского рубаки. Но еще одним он не станет! Нет, ныне настал час ворогу сгинуть на малоросской земле, оросив ее собственной кровью – и без того найдутся языки, кто выдаст мурзу… Противники обменялись еще несколькими быстрыми ударами, отражая атаки друг друга. После чего закружили, пытаясь обмануть соперника ложным выпадом - и не обмануться самому!

А воздух промеж них словно сгустился от охвативших воинов напряжения, потемнел – будто перед грозой...

Но у ногайца есть преимущество – ведь кровь из раны рейтара все еще струится вниз, набегая на брови, грозясь залить глаза. И в какой-то момент Петр отвлекся – всего на краткий миг, лишь смахнуть красную влагу! Однако нукер тотчас ринулся вперед – и клинок его со свистом рассек воздух, случайно поймав красный луч восходящего солнца. Луч, словно слившийся с холодной сталью…

Петр ожидал атаки и успел уклонился – но ворог оказался чуть быстрее, и шамшир его резанул по открытой части руки. Плечо словно обожгло – что впрочем, лишь сильнее разозлило Бурмистрова:

- Псина поганая!

- Свинья урусская!

Рейтар нанес мощный удар, надеясь пропороть бок татарина. Но тот ловко увернулся – и сабли вновь скрестились с лязгающим звоном, словно запели песнь! И еще удар – но на сей раз клинки встретились лезвиями и намертво вгрызлись друг в друга… Татарин тотчас навалился на собственный шамшир, перехватив тылье свободной рукой ближе к острию – надеясь выбить оружие из рук Петра или же опрокинуть наземь более худого и легкого соперника! И Бурмистров невольно попытался назад, и еще на шаг – нутро чуя, что ворог специально толкает его к какой яме или заваленному стволу… А ведь упадешь, так и не даст подняться!

Вон, как победно щериться…

Капрал уперся изо всех сил! И не иначе как от напряжения, теплая, густая струйка крови весело побежала вниз, стекая по носу… А Бурмистров, поймав момент, когда тяжёлая капля нависла на самом кончике, готовая сорваться вниз, с силой выдохнул – даже дунул! И татарин рефлекторно зажмурился от летящих в лицо брызг…

Шаг вправо назад, разворот левого бока – и потерявший равновесие нукер, лишившись опоры, провалился вперед! А Петр, подобно сопернику перехвативший тылье дедовского кылыча у елмани, толкнул клинок от себя левой рукой… Со всей возможной силой толкнул! Глубоко пробороздив грудину ворога острием сабли...

- А-а-а-а!!!

Дико заверещал нукер, глядя на обильно бегущую из широкой резаной раны кровь – еще не веря в близкий конец, еще надеясь уцелеть! Едва оперевшись на колено, он попытался рубануть вновь – но Петр уже с легкостью отразил не шибко умелый, чересчур поспешный удар… И пробил ногой тяжелейший удар в лицо мурзы, что ещё мгновением назад победно скалилось! Хрустнули под солдатским сапогом кости и хрящи переломанного носа – и ногаец уже без звука рухнул на спину.

- Урус... Свинья…

- Рот закрой, коли жить хочешь.

Но как видно, нукер действительно не хотел жить – или же от боли да потерянной крови разум его помутнился. Так или иначе, стоило Петру шагнуть в сторону поверженного ворога, как тот вновь попытался ударить – уже с земли! И глухо застонал от боли в отсеченной кисти, все еще сжимающей рукоять шамшира…

Однако и теперь ногайцу хватило сил хрипло засмеяться.

- Чему радуешься, басурманин? Тебе жизни осталось на два глотка. Не ходить тебе больше в набеги, нехристь, не разорять нашу землю, не полонить баб да деток…

- Т-ты крычал… Т-ты крычал, чтобы урусы взяли мурзу живым… Но я и есть… Мурза.

Ногаец свирепо оскалился в победной ухмылке. Но Петр вместе с тенью сожаления почуял вдруг глубочайшее облегчение и удовлетворение. Не сдерживая своих чувств, рейтар торжественно воскликнул:

- Вот и свершился суд Божий!!!

Татарин с удивлением и явственным отчаянием воззрился на рейтара – но сил что-то ещё сказать ему уже не хватило. Они покидали его с щедро бегущей из ран кровью, стремительно впитывающуюся в плодородный чернозем… А вскоре взгляд его застыл – и уставший Петр, баюкающий раненую руку (боль после схватки стала куда сильнее!), отступил назад, негромко вымолвив:

- За тебя, Прохор.