На самом деле Шапран дал только дюжину донцов – его станица понесла немалые потери в бою с чигиринцами, так что и десяток с лишним казаков атаман выделил со скрипом. Но все-таки брат просил, родная кровь, уступил… Однако же не под началом Василька – а во главе с опытным воином Астахом Глуховым.

Вот добровольцев-«охотников» из числа рейтар набралось ровно под счет, выделенный ротмистром – да на два десятка нежинцев расщедрился Курбацкий. И хорошо, что выделил меньше, чем рейтар – а то ведь голова черкасов, Михалко Янов, хотел было уже пролезть в «походные атаманы»:

- Слышишь, капрал – молод ты и зелен, ни чета моим казакам! Нежинцы отроку зеленому жизни не доверят… Ты лучше рейтар своих веди – а я, стало быть, возьму под начало всю полусотню. Не переживай, Петруха, знания да умения мне точно хватит!

Петр аж опешил от бесцеремонного напора нагловатого казака, просто не ожидая подобного выверта – но Янова отбрил Василько, вовремя пришедший на помощь товарищу:

- Не зарывайся, Михалко! У кого людей больше, тот пусть и ведет! А с сотником уговор был, что голове рейтар казаки подчиняются!

Сей аргумент оказался вполне весомым, чтобы заткнуть Янова – но если с Глуховым Петр вполне себе быстро сошелся, то Михалко повел нежинцев как бы рядом, но в то же время не с рейтарами… Еще и Васильку презрительно бросил:

- Что ты за казак такой, что с москалями вечно трешься?!

Вот тебе и союзнички, вот тебе и братья…

Впрочем, друг остался с Бурмистровым, молча сделав наглядный, показательный выбор – а вот сам Петр вдруг осознал себя во главе полусотенного отряда русских воинов… И как-то даже растерялся. Нет, мурзу догнать дело важное – но до момента, когда Петра назначили в капралы и дали солдат с казаками под его начало, месть Нуреддин-бею было делом личным. Месть за друга – одного из павших друзей… Однако в сущности, Прохор ведь был простым рейтаром – а сколько теперь таких «простых» солдат под началом Петра? Целых две дюжины!

И как бы не потерять товарищей, желая отомстить за одного. Как бы не допустить ошибки, что приведет к лишним потерям…

Задумавшись об этом и впервые примерив на себя командирскую роль, Бурмистров откровенно стушевался. Так что погоню на время возглавил Астах Глухов, чьи казаки небольшими парными дозорами вырвались на три сотни шагов вперед, разойдясь веером по степи... Впрочем, в этом был свой сермяжный смысл: коли бегущие татары соблазнились бы напасть на небольшой разъезд донцов, то казаки успели бы отступить – и заманить поганых под залпы рейтар!

Впрочем, какими бы не были донцы опытными степными разведчиками и охотниками, с поля боя бежал ведь не только ногайский мурза. А немногие очевидцы, заметившие бегство татарского отряда с бунчуками, смогли указать лишь примерное направление.

И потому, когда на значительном расстоянии впереди вдруг замаячили конные, их решились преследовать, не делая разницы – мурза это с ближниками, или немногие вышедшие из рубки нукеры, бежавшие вслед за своим вождем…

Важно, что вся «полусотня» Бурмистрова двинулась одвуконь благодаря боевым трофеям – а вот татары уходят на сильно уставших лошадях, не имевших передышки. А потому расстояние, разделяющее их от погони, неумолимо сокращается… И вот уже невысокие фигурки басурман, что виднелись едва ли не у самого горизонта, теперь заметно выросли!

Заметили татары погоню, поднажали, заставив лошадей ускориться до бодрой рыси – размытыми в пыли теням, словно скользящими по поверхности воды! Почуяли стервятники скорую расплату за набеги на русскую землю…

Пыль, вздымающаяся из-под копыт степных лошадок, смешивается с воздухом – создавая позади погони облака, затмевающие солнечный свет. Но выигрыш в скорости уставшим лошадям дастся куда сложнее – и за коротким рывком последует неизбежная потери скорости… Русские воины это прекрасно понимают; ныне все три отряда сошлись воедино под началом Бурмистрова – и почему-то именно сейчас он вдруг почувствовал спокойную уверенность в своих силах:

- Астах! Обтекайте татар со своими донцами слева! Михалко! Справа заходите, но держитесь поодаль – чтобы под наш залп не попасть! Рейтары – в два ряда уступом, на ходу стройся!!!

Казачьи головы наконец-то почуяли, что новоиспеченный капрал собрал волю в кулак и теперь командует как надо – реально понимая, что делает, и что вообще нужно делать… Так что теперь оба атамана без всяких пререканий выполнили приказ Петра – в то время как рейтары безукоризненно исполнили сложнейший маневр по перестроению прямо на скаку!

- Карабины готовь!

Бурмистров, однако, чуть поспешил с последним указанием – до улепетывающих от погони татар осталось еще две сотни шагов… И басурмане, предчувствуя скорую расправу, постарались выжать из своих кобылок под максимум – сумев даже чуть вырваться вперед.

- Поддай! Поддай, родимая! – отчаянно уговаривает свою лошадку рейтар, скачущий позади, за правым плечом Петра. И лошадка, похоже, его действительно послушалась – ибо расстояние, что только что разделяло русских солдат и поганых, вновь стало понемногу сокращаться…

Хотя на самом деле три дюжины степняков, в ужасе улепетывающих от преследователей, последним отчаянным рывком выжали из своих скакунов остаток сил – и буквально загнали лошадей, бегущих теперь все медленнее.

В сущности, татары уже обречены – но не желая с этим смириться, они все еще пытаются бежать… На самом деле лишь оттягивая неизбежный конец.

…Степь, с её бескрайними просторами, кажется безмолвной – лишь свист ветра в ушах, лишь учащенное дыхание… Да кажущаяся сплошным зеленовато-желтым ковром трава под ногами лошадей! Рейтары так же подстегнули своих скакунов – и теперь сама земля затряслась под ударами их копыт… Опасно! Вроде бы и меняли коней совсем недавно, но ведь и свежие могут выбиться из сил на галопе – особенно неся всадников в разогретой на солнце броне!

Впрочем, на скаку солдат обдувает приятный ветерок, что спасает от перегрева – и они летят вперед в единым порыве, ведомые новоиспеченным капралом. А последний безмолвно считает шаги, вглядываясь в спины поганых… Татары, чьи лошадки окончательно замедлились, принялись стрелять в сторону рейтар, развернувшись в седле – но срезни их пока лишь вонзаются в земле под копытами лошадей, не достигая ровных солдатских рядов.

А после случилось то, что должно было случиться – вконец отчаявшись, ногайцы попробовали завернуть влево, в надежде смять немногочисленный отряд донских казаков, прижавших их с фланга. Но развернув лошадей, басурмане сбились в кучу, смешались, потеряв шаг – и рейтары в считанные мгновения сократили отрыв до полутора сотен шагов!

- Прикладывайся… Пали!!!

Грохнул единый залп русских солдат, громовой треск прокатился по степи – а пули стремительными, рассерженными шмелями устремились к врагу. На совесть учат русских солдат – натренированных стрелять с коней до такой степени, что им дался и последний прием: стрельба на скаку! Когда прихватываешь левой рукой поводья, придерживая при этом ложе карабина… И пусть точно целиться в таком состоянии невозможно – но опытные стрелки ударили залпом по направлению скучившегося врага, сумев взять верное упреждение под брюхо вражеских коней – так, чтобы пули полетели именно в наездников! И несколько татар, не успевших припасть к конским гривам, пали на землю – а кто-то зацепился ногами за стремена, и испуганные лошади упрямо потащили их по высушенной степной земле... Кровь их быстро впиталась в сухую почву и жухлую траву, окрасив её в темный цвет.

И пусть в цель угодило лишь треть свинцовых шмелей – но даже так отряд поганых сократился на добрую четверть…

- Карабины убрать, пистоли к бою!

Следуя собственному приказу, Петр первым извлек из ольстры трофейный польский самопал – впрочем, расстояние для его использования пока еще чрезмерно… Между тем, ведомые Астахов Глуховым донцы уже развернули лошадей назад, к рейтарам – уходя от столкновения с татарами. Но опытные степные воины, казаки не хуже ногайцев принялись бить в сторону ворога из луков и карабинов, развернувшись в седле! Причем стрелять вольные воины принялись именно по лошадям ворога, выбивая одного за одним уставших коней… И замедляя уцелевших степняков вынужденных осаживать своих скакунов – чтобы те не врезались в уже павших на землю!

А кто-то так и не успел вовремя затормозить – полетев через голову уставшей лошади, споткнувшейся о внезапно выросшее на ее пути препятствие…

Благодаря чему расстояние до врага сократилось до пистолетной дистанции боя – и буквально всем своим нутром почуявший, что время настало, Петр воскликнул звенящим от напряжения голосом:

- Пали!!!

Грохнул залп самопалов – и еще не успели всадники вырваться из порохового облака, как Бурмистров звенящим от напряжения голосом воскликнул:

- Сабли наголо! Уразь!

- Ур-р-р-а-а-азь!!!

- Ялла!!!

Уже едва ли не в последний миг степняки развернулись в седлах, вскинув луки – встретили рейтар стрелы, ударившими в упор. И как бы ни старался Петр скрыть своих солдат за дымом сгоревшего пороха, мешая ногайцам целиться – все же одному рейтару стрела угодила точно в лицо. Со страшным криком боли и отчаяния тот полетел с коня – почуяв близкий конец, но еще не поверив в него… Этот крик словно ожег душу Бурмистрова. Сгорая от ярости к ворогу да отчаяния за павшего товарища, он приподнялся в стременах – и, поравнявшись на скаку с ближним ногайцем, Петр обрушил на него страшный удар сабли с протягом, развалив тело бездоспешного степняка буквально до седла…

Стоит сказать – этот удар Петру дался впервые в жизни.

Сильно поредевший отряд татар встретил рейтар яростными криками – и сверкающими на солнце клинками, бешено пляшущими в руках обреченных. Но в большинстве своем набранные из числа детей боярских, солдаты «нового строя» не уступают поганым в выучке – многократно превосходя ворога в ближнем бою за счет надежной брони… Лязг металла и вопли увечных огласили степь – а к месту схватки ринулись уже и донские казаки, и нежинцы… Пара сотен шагов им до сражающихся – считанные мгновения на хорошем скаку!

Хотя в сече порой и одно мгновение становится гранью между жизнью и смертью…

Петр сошелся в сече с рослым татарином. Яростно скалясь, тот отчаянно рубанул, силясь дотянуться до головы капрала – и сабля его пронзила воздух столь стремительно, словно атакующая гадюка!

- Смэрть урус!

- Хрен ты угадал…

Петр не успел вскинуть дедовский клинок блоком – но в последний миг все же уклонился, сместившись в седле вправо… Так, что острие вражеской сабли не сколько ударило, сколько соскользнуло по шишаку вниз, бессильно царапнув кирасу. Но ведь как же загудело в голове! Сцепив зубы от боли, Бурмистров резко рубанул в ответ, покуда враг открыт – и его клинок молнией разорвал воздух, рассекая бок врага... Татарин издал крик боли – но попытался дотянутся до рейтара уже на противоходе! Однако на сей раз Бурмистров сумел защититься, приняв вражеский удар на гарду – и тотчас рубанул наискосок, сверху вниз, перехватив елманью ключицу здоровяка… Тяжело выдохнув, ворог уже безмолвно рухнул под копыта коня.

А сам Петр, опомнившись, зычно воскликнул – силясь перекрыть голосом звуки боя:

- Языка возьмите! Хоть одного языка!!!

В воздухе витает смесь пота, пороха и крови – а крики и звуки схватки слились в единый вой иерихонских труб. Впрочем, исход схватки был предрешен до ее начала – полторы дюжины поганых уже валяются на земле, в то время как рейтары покуда не понесли потерь… Ну, если не считать раненых, чьи руки все же достали татарские клинки. Жаль, конечно, что из брони у русских рейтар остались лишь шишаки, кирасы да изредка наручи… Другое тело у немецких «черных всадников», сражавшихся в трехчетвертной броне в Тридцатилетнюю войну!

Правда, в таком доспехе за татарами уже никак не угнаться…

А последние, заслышав крик новоиспеченного капрала, принялись бросать сабли наземь, поднимая руки – каждому хочется уцелеть, выжить, став языком! Благо, что поспели в сечу и казаки – а ведь те басурман редко берут в полон…

- Разумеете, стало быть, русскую речь?

Петр заговорил хриплым и усталым голосом, все еще кривясь от боли в голове – но было в нем нечто столь неуловимо грозное, что выжившие басурмане принялись спешно кивать головами.

В принципе, учитывая число русских невольников, ежегодно пополняющих татарские кочевья, удивляться особо нечему…

- Ну, коли так, вот вам единственный шанс уцелеть – скажите, кто знает, в какую сторону поскакал ваш мурза, и будите жить. Нет – сами понимаете!

Последние слова прозвучали с едва скрытой угрозой – и тотчас один молодой татарин визгливо воскликнул:

- Мурза Нуреддин-бей к броду через Днепр поскачет, не иначе!

Бурмистров хрипло бросил:

- Что к броду, это понятно… А на пути к нему где встать может?

Силясь спасти жизнь, молодой татарин вновь первым воскликнул:

- Да у колока встанет, где мы прошлую ночь коротали. Там родник бьет, вот и деревья растут… Дубы растут, большие и высокие дубы!

Бурмистров сощурился, припомнив схожую по описанию рощу – в то время как всполошившиеся татары закричали и на молодого, и обращаясь к капралу:

- Нэ вэрь ему, врет!

- В другую сторону ушэл мурза…

- На полудень поскакал!

Но как же отчаянно сверкают глаза молодого нукера, какой же в них плещется первобытный страх, ужас! Глаза же других татар сверкают хоть и отчаянно, но зло – могут и оговорить по глупости, лишь бы себе жизнь выторговать, а могут и нарочно… И мурзу выручить – и самим дождаться удобного момента, да сбежать в степь в ночную пору!

- Ну-ка тихо!

Громогласно рыкнул Петр, заткнув испуганно осекшихся татар – после чего вновь обратился к молодому нукеру:

- Ладно ты чешешь по-нашему. Откуда так хорошо язык знаешь?

Татарин обрадовано сверкнул глазами, быстро затараторив:

- Тум я, добрый господин! Тум – мать моя русская наложница, выучила языку…

- И как же звать тебя, тум?

- Мамедом, добрый господин! Но мать в детстве величала Мишей!

Коротко хохотнул Бурмистров, видя, как почернели с лица уцелевшие татары, как злобно они косятся на бойкого соплеменника – и как дрожит сам тум, отчаянно цепляющийся за жизнь… Но не похоже, что врет татарин – да и реакция его соплеменников довольно показательна.

- Вот что, Мамедка – с нами пойдешь, к колоку поведешь. Ежели там мурза окажется, жизнь тебе сохраним, останешься у нас в полоне на обмен заложниками… Но ежели обманул!

Петр многозначительно положил руку на рукоять сабли, на что тум отчаянно заверещал:

- Там он будет, точно там – правду тебе говорю, добрый господин!

- Молись, чтобы так оно и было, Мамедка…

Замерли прочие татары, страшась лишний раз вздохнуть – замер и Бурмистров, напряженно размышляя над участью оставшегося полона… Наконец, Астах негромко вопросил:

- С остальными татарами-то что делать будем, голова?

Петр тяжело выдохнул:

- Что-что… Нам с собой столько пленных вести нельзя – не дай Бог кто по дороге сбежит да мурзу упредит… И потом – ведь под Конотопом ногайцы наших увечных не жалели! А под Чудново расстреливали всех, кто посмел противиться их полону – неважно, есть у кого оружие, или нет… Так что по делам и суд.

- А-а-а-а-а!!!

Отчаянно завопили разом все понявшие басурмане – но уже взметнулись в воздух казачьи сабли, уже сверкнули на солнце, ставя точку в жизни людоловов и разбойников, терзавших Русь своими набегами…

А ведь кто на Русь с мечом придет – тот от меча и погибнет.