«Повесть Западных гор» (1768) и «Сказки весеннего дождя» (1808) – это произведения, созданные в эпоху Эдо в городе Киото, почти тысячелетней столице императоров, оплоте традиционной культуры. Столицей истинных правителей страны, сёгунов из семейства Токугава, с 1603 г. был Эдо, и в этот бурно развивающийся город постепенно перемещались люди, товары, очаги интеллектуальной и художественной жизни. Во второй половине XVIII в., когда Киото и расположенная вблизи Осака постепенно уступали культурное лидерство миллионному городу Эдо, японская словесность (язык, литература, историко-мифологические источники) приобрела новое, невиданное ранее значение в интеллектуальной жизни общества. К японским мифам, хроникам древних императоров и стихам придворных поэтов VIII–XII вв. стали обращаться за ответом на вопрос: что за страна Япония и что отличает живущих в ней людей? Каково их прошлое и как оно влияет на будущее? Благотворным или губительным было принятие в древности буддизма и конфуцианства? А ведь история страны, резиденции ее древних правителей и воспетые поэтами прошлого пейзажи ассоциировались с Киото и прилегающими провинциями, поэтому совсем не удивительно, что призраки прошлого вдохновляли писателей, когда они попадали в этот город.
Помимо путешествий во времени, жители изолировавшейся от мира Японии грезили о недоступных чужих берегах. «Другими», «антиподами» в это время были прежде всего Китай и Корея, и интерес к материковому искусству и литературе очень возрос. Особенной популярностью пользовались китайские фантастические повести хуабэнь, переводы и пересказы которых дали новый импульс развитию японской прозы. В это время и в такой атмосфере были написаны «Повесть Западных гор» и «Сказки весеннего дождя», наиболее высоко оцененные сегодня критикой произведения японской литературы 1760–1810 гг.
В настоящем издании представлены произведения двух писателей, которые при жизни были связаны отношениями учителя и талантливого ученика, порой переходящими в соперничество. В истории японской литературы имена Такэбэ Аятари (1719–1774) и Уэды Акинари (1734–1809) навсегда остались в одном ряду, как имена зачинателей нового жанра повествовательной прозы для образованного читателя, который считается непосредственным предшественником романа Нового времени. Жанр называется ёмихон – «книги для чтения».
Казалось бы, само собой разумеется, что книги предназначены для чтения, но в Японии книги печатали с деревянных досок, на которых вырезали сразу и текст, и иллюстрации, – так уж сложилось, что читатели воспринимали вербальную и изобразительную информацию в тесном синтезе. Недаром бытует мнение, что японская манга уходит корнями в XVIII, а то и XVII в. Баланс значимости между текстом и картинками, между развлекательным, познавательным и поучительным элементом в книге, а также формат и качество печатной продукции, целевая аудитория – все это определяло критерии отнесения старопечатных книг к тому или иному жанру. Если же использовать более привычные для современного читателя термины, то ему предлагается знакомство с небольшой повестью Такэбэ Аятари о любви и самурайском долге – «Повесть Западных гор» (Нисияма моногатари), а также со сборником новелл Уэды Акинари исторического, фантастического и авантюрного характера – «Сказки весеннего дождя» (Харусамэ моногатари).
Такэбэ Аятари и Уэда Акинари были выходцами из разных социальных слоев (Аятари – самурай высокого ранга, Акинари – приемный сын в купеческом доме), но оба принадлежали к особому кругу образованных людей, ценивших собственные духовные потребности и творческое развитие – это так называемые бундзин (люди культуры). Под культурой в данном случае понимается поэзия, живопись, каллиграфия, чайное действо и другие творческие занятия, а не классическая китайская конфуцианская ученость.
Объединяет двух авторов и то, что, хотя они получили конфуцианское образование на основе китайских канонических текстов, в зрелые годы оба сделали выбор в пользу национальной традиции, изучали и комментировали памятники японской литературы VIII–XIII вв. Аятари и Акинари были филологами школы Национальной науки (Кокугаку), назовем их для простоты «японофилами». Литературное творчество отразило эти интересы: «Повесть Западных гор» содержит множество классических пятистиший и снабжена авторскими подсказками об источниках цитат, а пять из десяти новелл Акинари, составивших сборник «Сказки весеннего дождя», концентрируются на обсуждении проблем японской истории и поэзии. Оба автора искали способ выразить собственный взгляд на мир через художественный нарратив, пытались в занимательной форме поделиться с читателями тем, что им открыли японские исторические хроники и поэтические антологии. Интерес к этой тематике был очень велик, ведь кружки «японофилов», сторонников школы Национальной науки, в XVIII в. возникали по всей стране и объединяли представителей всех сословий, в них участвовали и женщины. Именно школа Национальной науки подготовила идейные основания для свержения сёгунов Токугава и установления в 1768 г. императорского правления (так называемая революция Мэйдзи).
Представленные в этой книге авторы, Аятари и Акинари, сегодня обладают разной степенью известности. Уэда Акинари, прославивший свое имя прежде всего сборником фантастических новелл «Луна в тумане» (Угэцу моногатари, 1776), стал в Японии классиком в 1920-х гг., когда вышло его первое полное собрание сочинений[267]. «Сказки весеннего дождя» в этом издании были представлены лишь пятью новеллами из десяти, поскольку при жизни автора произведение не печаталось, а полную версию рукописи обнаружили далеко не сразу. Лишь в 1949–1952 гг. случилось несколько сенсационных находок, благодаря которым мы сегодня имеем возможность познакомиться со сборником в его полном виде. Таким образом, «Сказки весеннего дождя» – это «новая классика», до широкого японского читателя произведение в его полном виде дошло только в 1959 г.[268] К этому моменту Уэда Акинари уже приобрел широкую международную известность как автор «Луны в тумане», прежде всего благодаря огромному успеху одноименного фильма режиссера Мидзогути Кэндзи[269].
Такэбэ Аятари международной известностью не обладает, хотя в Японии его произведения с конца XIX в. неизменно включались в собрания выдающихся памятников японской литературы, издано полное собрание его сочинений[270]. Его «Повесть Западных гор», публикуемая в настоящем издании, а также незаконченный исторический роман «Повесть о Ёсино» (Ёсино моногатари, 1773) много раз переиздавались ксилографическим способом в XVIII–XIX вв., и важность этих текстов для развития японской повествовательной прозы подтверждается отзывами писателей следующего поколения, таких как Такидзава Бакин (1767–1848), самый известный автор книг в жанре ёмихон (его ёмихон ближе всего к историко-фантастическим романам).
В случае Аятари и Акинари исследователи не испытывают недостатка в материалах биографического характера, поскольку оба писателя оставили после себя дневники и мемуары. Рассказать здесь о жизни двух японских авторов XVIII в. будет уместно, ведь публикуемые произведения несут на себе печать их личных пристрастий и судеб.
Такэбэ Аятари – это псевдоним, лишь одно из множества имен человека, проявившего себя в поэзии, живописи, филологических штудиях и беллетристике. Этот псевдоним использовался им с 1765 г., с сорокасемилетнего возраста, когда основной его интерес сосредоточился на японской филологии и беллетристике, под этим именем он сегодня обычно упоминается. Буквально Такэбэ – это значит член рода Такэ. Имеется в виду род Ямато Такэру, мифологического героя, который в незапамятные времена воевал с населявшими японские острова враждебными племенами и слагал непосредственные и искренние песни катаута. Например, такие: «Ниибари, Цукуба миновал уже – сколько же ночей я спал?»[271] Утопическое желание возродить эту поэтическую форму (в котором выражалась потребность обновления жанра трехстиший хайку) подвигло потомка самураев с родовым именем Китамура Хисамура назвать себя Такэбэ – потомком рода Такэ. Имя Аятари можно по-русски передать как «Познавший утонченную красоту», поэтому Такэбэ Аятари – это «Потомок героя японской древности, познавший красоту».
Такэбэ Аятари родился в княжестве Хиросаки, на северо-восточном краю острова Хонсю. Его отец, Китамура Сёи, недаром был назначен старейшиной княжеского дома Хиросаки – он был видным специалистом по военному делу и конфуцианской этике, написал более тридцати работ на эту тему. Прадедом Такэбэ Аятари был знаменитый теоретик «пути воина» Ямага Соко (1622–1685), а дедом – его ученик, известный конфуцианский ученый Дайдодзи Юдзан (1639–1730). Такэбэ Аятари получил в семье прекрасное книжное образование, при этом с детства мастерски владел копьем. Несмотря на то что он был вторым сыном, его ждала карьера самурая высокого ранга, ведь и старший брат, и рано овдовевшая мать служили в Эдо на высоких должностях. Но пока старшие были далеко, остававшийся в Хиросаки Аятари, которому было тогда восемнадцать, влюбился в жену старшего брата. Побег влюбленным осуществить не удалось, не получилось и вместе умереть от яда – оба выжили, и связь их раскрылась. Женщину отослали в дом ее родителей, а юноше грозило пожизненное домашнее заключение, дабы не пострадала честь семьи. Однако его пожалели и подвергли изгнанию. В марте 1738 г. Аятари стал ронином, «человеком-волной» – самураем без хозяина и без средств к существованию. Наверное, он мог бы жить преподаванием воинских искусств, как герои его «Повести Западных гор». Но творческие склонности оказались сильнее, и под покровительством поэта Сида Яба, который учился у самого Басё, Аятари с 1739 г. стал активно участвовать в собраниях сочинителей трехстиший хайку и печататься в сборниках. Скитаясь по стране, он повсюду снискал славу молодого таланта и скоро уже сам смог зарабатывать на жизнь как наставник в стихосложении и составитель поэтических антологий.
Вскоре Аятари нашел для себя еще одну сферу творческого приложения – живопись. Приблизительно с 1746 г. он тесно сдружился с человеком, который по возрасту годился ему в отцы. Этим человеком был Сакаки Хякусэн (1697–1752), поэт и один из первых в Японии художников, освоивших китайскую живопись жанра вэньжэньхуа – по-японски бундзинга, то есть «живопись бундзинов», живопись «людей культуры». В закрывшейся от мира Японии интерес ко всему «экзотическому» был очень велик, и копировать картины китайских художников стало отчасти модой, но также и поиском новых путей в изобразительном творчестве, способом приобщения к нему более широкого круга участников. Живопись бундзинов давала возможность самовыражения непрофессионалам. Вместе с китайскими картинами попадали в закрывшуюся от мира Японию и китайские книги о живописи, такие как трактаты Дун Ци-чана (1555–1636) или знаменитое «Слово о живописи из Сада с горчичное зерно»[272]. В этих книгах излагалась не только история китайской живописи и основы мастерства, но и философско-эстетические принципы бундзинга, предъявляемые художнику этические требования. Самыми авторитетными наставниками для японских живописцев были китайские художники-эмигранты, которые жили в Нагасаки, единственном городе, через который осуществлялась внешняя торговля. Именно туда отправился Аятари осенью 1750 г., а год спустя вернулся в Эдо достаточно уверенным в себе, чтобы самому преподавать уже не только стихи, но и живопись.
По-видимому, мать Аятари, с которой он в 1747 г. возобновил общение, одобряла занятия живописью. Мать все еще находилась в Эдо на службе у одного из князей (была распорядительницей женских покоев). Благодаря ее связям и хлопотам в 1753 г. Аятари был принят на службу князем Окудайра Масаацу, главой княжества Накацу на острове Кюсю. Он снова стал самураем – исполнил свой долг перед матерью, которая к этому времени потеряла всех остальных детей. По приказу князя Аятари вновь отправился в Нагасаки для учебы у художника-эмигранта Фэй Ханъюаня. После возвращения в Эдо весной 1756 г. он начал работу над своим первым и самым известным четырехтомным альбомом в стиле бундзинга – «Как рисует картины Канъёсай» (Канъёсай гафу, 1758–1760)[273]. Канъёсай – это один из множества псевдонимов Аятари, который буквально переводится как «Холодная листва». Впоследствии выходили и другие ксилографические альбомы Аятари, в которых ощутимо влияние китайских книг по теории и технике живописи[274]. Эти альбомы воспринимались как учебники для начинающих художников-любителей и пользовались большим успехом.
Наследие Аятари-художника невозможно охарактеризовать в коротком биографическом очерке, он оставил после себя и картины на шелке в стиле «цветы и птицы» (строго говоря, они не относятся к жанру бундзинга), и монохромные фантазийные пейзажи, и забавные картины животных и всевозможных обитателей моря, и множество традиционных для бундзинов картин со стихами хайку – своего рода визуализациями поэтических образов. Но самое главное то, что он воспитал множество последователей, не только прямых учеников в живописи и иных сферах творчества, но и тех, кому импонировал его стиль жизни и кто учился по его картинам и книгам. Выставка работ Аятари из различных музейных и частных коллекций, которая прошла в Токио весной 2022 г., задала новый импульс изучению живописи бундзинга и самого феномена любительских кружков единомышленников бундзинов[275]. Этих людей из разных сословий объединяли интересы: они собирались за чаем или саке, вместе рисовали, – например, на одной картине каждый изображал какие-нибудь фрукты, а в следующем туре – письменные принадлежности. Картины дополняли сложенными на месте стихами, обменивались рукописями и каллиграфическими свитками, демонстрировали друг другу редкие минералы и растения, предметы старины или иностранные диковинки вроде часов. Наследие Аятари, а также и Акинари, включает немало картин со стихами, созданных во время таких собраний.
В памяти современников образ Такэбэ Аятари спроецирован на пришедший из Китая идеал художника-творца, который сочетает различные виды искусства (живопись, поэзия, каллиграфия и вырезание печатей), видит целью творчества радость от самого творческого процесса, проходит «мириады дорог» и читает «мириады книг», осознает, что картины отражают душу художника. Кроме того, талантливые бундзины обычно представали в образе эксцентричных чудаков. Сборник «Продолжение биографий чудаков нашего времени» излагает не подтверждающуюся документами, но очень характерную историю пребывания Аятари на службе у князя Окудайра Масаацу:
«…Князь дал ему триста золотых рё, чтобы он учился в Нагасаки у Юхи[276]. Но он потратил это золото, чтобы выкупить контракт женщины из веселого квартала Ёсивара, с которой давно уже был в любовных отношениях. Он оставил ее присматривать за домом, пока сам будет в отъезде. Позже до него дошли слухи, что она связалась с одним из его учеников, но его чувств это не задело – он уступил ее ученику. Когда он вернулся после шести лет учебы в Нагасаки, князь попросил отчета, велел нарисовать что-нибудь и принести показать. Он нарисовал какую-то черную кляксу и презентовал князю. „Что это?“ – спросил князь, а тот ответил: „Горный батат“[277]. За непочтительность и глумление ему тут же было отказано от дома. Но он с самого начала этого и хотел. С того момента, как князь удостоил его милостью и взял на службу, его приводила в отчаяние мысль, что до конца жизни он будет связан по рукам и ногам»[278].
Эпизод с прощенным учеником и женщиной из веселого квартала не имеет подтверждения, но он был важен для биографов, демонстрировавших «чудаковатость» Аятари и его отстраненность от низких страстей. Рассказ о непочтительности к князю – тоже дань сложившимся стереотипам образа бундзина, нарушающего социальную иерархию. Аятари действительно оставил службу у князя Окудайра, но лишь в 1758 г., когда князь умер, а с его сыном и после поддерживал добрые отношения. Женой Аятари примерно в это же время стала талантливая гейша Сион из городского района Фукагава (эти гейши зарабатывали на жизнь как певицы и музыкантши и не содержались за стенами веселого квартала).
Жена Аятари была его спутницей в скитаниях почти семнадцать лет, до самого конца. Она родила ему сына, но ребенок вскоре умер. Эта женщина разделяла интересы мужа, писала стихи и даже посещала лекции корифея школы Национальной науки Камо Мабути (1697–1769). В 1763 г. Аятари тоже стал его учеником, что резко изменило его интересы. Если до своего погружения в мир старинных японских повестей он зарабатывал на жизнь, преподавая живопись и поэзию хайку, то во второй половине 1760-х гг. посвятил себя возрождению древней поэтической формы катаута. Стихотворения катаута по форме не очень отличаются от трехстиший хайку, также представляя собой чередование слогов 5–7–5 или 5–7–7. Все дело в авторах древних катаута (императорах и мифологических героях), а также в высоком статусе текстов, в которых они зафиксированы.
Осенью 1763 г. Аятари опубликовал работу «Начало пути катаута» (Катаута мити но хадзимэ), в которой рассказывал о встрече с катаута как о мистическом озарении. Он описал в жанре фантастического нарратива свое путешествие по тракту Накасэндо и прилегающим территориям нынешних префектур Нагано и Гумма. Дух расположенной в тех краях горы Курохимэ будто бы явился ему в облике прекрасной женщины, с которой он беседовал о поэзии, а на почтовой станции Итахана он встретил обернувшуюся гейшей лису – она-то и сочинила на прощание стихи катаута, натолкнув автора на идею возрождения старой поэтической формы. «Начало пути катаута» стало первым произведением Аятари, в котором он соединил занимательное повествование и дидактику (обучение языку и стилю посредством авторского комментария). Этот же прием мы видим в «Повести Западных гор».
В 1767 г. из Эдо, где Аятари почти двадцать лет преподавал в построенном учениками павильоне рядом с храмом Асакуса, он с женой перебрался в Киото. В Осаке у него тоже появились ученики. Теперь Аятари преподавал толкование стихов и повестей, созданных придворными VIII–XII вв., а также продвигал свою идею возрождения архаичного жанра катаута. Еще раньше, в 1765 г., он опубликовал толковый словарь старой лексики: «Слова, употребляемые в стихах и прозе» (Кабун ёго), поскольку его отношение к Национальной науке было практическим: «Помочь ученикам в овладении искусством изображать новое по-старому и заменять грубое изящным» – так это сформулировано в предисловии к «Повести Западных гор».
Одним из осакских учеников Аятари стал Уэда Акинари, однако он остался неудовлетворен занятиями. О причинах можно только гадать, но возможно, что Уэда Акинари больше интересовался теоретическими аспектами, например исторической фонетикой японского языка, а также истоками образности в классических пятистишиях вака (об этом говорят его филологические работы 1780–1790 гг.). Для Акинари всегда было очевидным, что возрождение древнего языка и образа мыслей невозможно, а Такэбэ Аятари считал нужным подражать старине, вводить в оборот архаичную лексику.
Когда Аятари находился в Киото, город потрясла кровавая драма: в деревне Итидзёдзи, у подножия Восточных гор (теперь эта местность находится в черте Киото), крестьянин Ватанабэ Гэнта зарубил мечом семнадцатилетнюю сестру на пороге дома своего родственника, деревенского старосты Ватанабэ Дандзи. Причиной послужила любовная связь девушки с сыном старосты, который отказывался поженить молодую пару. Аятари очень быстро, всего за три месяца, написал на основании этого происшествия «Повесть Западных гор». Она вышла весной 1768 г. одновременно в печатнях Киото и Эдо и впоследствии много раз переиздавалась.
Вплоть до весны 1773 г. Аятари жил главным образом в Киото, хотя и продолжал много путешествовать. В творчестве он сочетал занятия живописью и литературой, самыми значительными его произведениями в этот последний период стало собрание очерков «Записи время от времени» (Ори-ори гуса, 1771), дошедшее до нас в рукописи, а также «Повесть о Ёсино» (Ёсино моногатари, 1773) – книга в жанре ёмихон, первая часть которой была издана при жизни автора, а незаконченная вторая часть имела хождение в списках[279]. «Повесть о Ёсино», другое название которой «Японская Шуй ху чжуань» (Хонтё суйкодэн), использует сюжетные линии китайского романа «Речные заводи» XIV в., но рассказывает о японской истории VIII в., о поэте Отомо но Фумимоти и о властолюбивом монахе Югэ но Докё, возымевшем влияние на саму императрицу, – этот монах-злодей упоминается и в «Сказках весеннего дождя». В «Повести о Ёсино» Аятари предугадал важнейший принцип последующих произведений жанра ёмихон: использование китайских сюжетов классических романов как канвы для развертывания авантюрно-исторического повествования с большой долей фантастики. Очень многие японские авторы после него обращались к сюжетам «Речных заводей».
Вернувшись из Киото в Эдо, Аятари летом того же 1773 г. отправился с женой странствовать в районе нынешней префектуры Гумма, но в пути заболел. В начале 1774 г. он сумел добраться до Эдо и там, в возрасте пятидесяти шести лет, скончался и был похоронен в храме Кофукудзи в районе Мукодзима.
Уэда Акинари родился в 1734 г., он был младше Аятари на пятнадцать лет. Акинари появился на свет в осакском веселом квартале Сонэдзаки, что всю жизнь вызывало у него стыд, а вырос в приемной семье, в добропорядочном купеческом квартале Додзима, расположенном на противоположной стороне реки. Мы не знаем доподлинно, как его мать попала в веселый квартал и какой работой там занималась. Известно, что эта женщина родилась в деревне Нагара провинции Ямато (ныне в черте города Тэнри префектуры Нара) и приходилась дочерью деревенскому старосте. Один раз, уже в зрелые годы, Акинари с ней встретился. Знал ли Акинари что-нибудь о своем отце? Существует предположение, что отцом был юный и непутевый сын хозяев земли в Нагара и окрестностях, отпрыск рода Кобори, одной из ветвей аристократического рода Фудзивара. Если так, то Акинари приходится прямым потомком великому мастеру чая и садового искусства Кобори Энсю (1579–1647). Однако веских оснований у этой гипотезы нет, как нет и аргументов против нее. Мальчика в четырехлетнем возрасте усыновил торговец по имени Уэда Москэ, от него и получил свою фамилию будущий писатель Уэда Акинари. Акинари – это псевдоним, принятый в сорокалетнем возрасте, с началом занятий японской филологией. Были и другие псевдонимы, но сегодня этот автор в первую очередь известен под именем Акинари.
Образование Акинари получил в знаменитой конфуцианской школе для горожан Кайтокудо, о годах своей юности писал на склоне лет, что был повесой и прилежно занимался лишь каллиграфией. Как и многие, сочинял трехстишия хайку, а в двадцать с небольшим лет стал участвовать в поэтических сборниках. Торговля бумагой, которой занимался магазин его отца, предполагала поставки печатням и книжным лавкам, и Акинари имел возможность быть в курсе литературной моды, познакомиться с издателями. В 1761 г. отец умер, а за год до этого Акинари женился на сосватанной родителями невесте – она тоже была в своей семье приемной дочерью, ее звали Уэяма Тама. Супруги в согласии прожили вместе тридцать семь лет, детей у них не было. Как ни удивительно, жена Акинари тоже пробовала писать, ее дневник и рассказы сохранились в архиве Акинари.
Унаследовав магазин приемного отца, Акинари десять лет, пока в 1771 г. дом и все имущество не сгорели, имел устойчивый доход и отдавал досуг творчеству и самообразованию – в полном согласии с идеалами бундзинов, которых было немало среди его знакомых в Осаке и Киото. Он начал изучать труды Кэйтю (1640–1701), одного из основоположников Национальной науки. Кэйтю комментировал средневековые пятистишия вака, и его последователи нередко сами сочиняли вака, подражая прославленным авторам прошлого. Акинари тоже стал слагать не только хайку, но и вака, некоторое время учился этому у представителя знаменитой семьи придворных хранителей поэтической традиции Рэйдзэя Тамэмуры (1712–1774). За всю жизнь Акинари создал более трех тысяч пятистиший, и до сих пор время от времени находятся неизвестные его стихотворения. В храмовой записи о смерти Акинари он назван «знатоком пути японской песни вака» (кадо но тацудзин), именно в этом качестве он был более всего известен в свои поздние годы. Ведь сборник «Сказки весеннего дождя», а также другие произведения последнего десятилетия его жизни не были опубликованы вплоть до начала XX в. Творческий путь Акинари с самого начала ветвился в разных направлениях: трехстишия хайку, теоретические и практические занятия поэзией вака, каллиграфия, немного живопись, чайное действо, филологические исследования и, наконец, художественная проза.
Первый прозаический опыт Акинари – это опубликованный тридцатитрехлетним автором в 1766 г. сборник из пятнадцати рассказов «Сёдо кикимими сэкэндзару», что можно буквально перевести как «Навострившие уши во все стороны обезьяны мира сего». В названии обыгран буддийский образ трех обезьян, которые закрывают уши, глаза и рот: «Не вижу, не слышу, не говорю». В противоположность этим «святым» обезьянам, автор и его герои живо интересуются городскими слухами, увлекаются новейшими культурными течениями. Пятнадцать рассказов сборника продолжают традиции «книг о современной жизни» (укиё дзоси), начало которой положил Ихара Сайкаку (1642–1693), также уроженец Осаки. Непосредственным образцом для Акинари послужил преемник Сайкаку, популярный автор Эдзима Кисэки (1666–1735), который писал очерки о современных ему «городских типах», особенностях их быта и нравов. Первая книга Акинари подписана псевдонимом Ваяку Таро – «Шутник Таро», и начинающий автор действительно проявил себя остроумным рассказчиком, подмечающим смешное в окружающей жизни и тонко чувствующим стиль. В рассказах о нравах своих современников Акинари затронул некоторые темы и образы, которые волновали его и позже: несоответствие склонностей человека и его социальной роли, сложная взаимосвязь предначертаний судьбы и моральных качеств личности, лицемерие служителей буддизма, роль денег.
На следующий год появился еще один сборник рассказов – «Нравы современных содержанок» (Сэкэн тэкакэ катаги, 1767). Сборник содержит десять занимательных историй об отношениях между мужчинами и женщинами. На последней странице помещен анонс еще двух книг того же автора, однако они так никогда и не вышли. Только через девять лет появился следующий сборник Акинари – «Луна в тумане» (Угэцу моногатари, 1776), он был совсем не похож на два предыдущих[280].
«Луна в тумане» – это сборник новелл, адаптирующих сюжеты китайских фантастических рассказов, японских пьес для театра но, старинных легенд и буддийских притч. По сей день он поражает читателей тонкими наблюдениями за человеческой психологией, глубиной поставленных проблем и изящным юмором. «Угэцу моногатари» считается шедевром японской литературы эпохи Эдо (XVII–XIX вв.), и это одно из первых произведений жанра ёмихон. Правда, когда книга появилась, рубрики ёмихон еще не было в издательских каталогах. Из всей популярной беллетристики, которая печаталась в стране до выхода «Угэцу моногатари», к жанру ёмихон позже причислили лишь выходившие с 1749 г. адаптации китайских фантастических историй, автором которых был врач и знаток китайского языка Цуга Тэйсё (1718–1794?)[281], а также «Повесть Западных гор» Такэбэ Аятари. Оба автора в разное время были учителями Акинари, и это, конечно же, не простое совпадение.
Такэбэ Аятари, который преподавал Акинари основы филологии кокугаку как раз в то время, когда опубликовал свою «Повесть Западных гор», на практике показал пути использования в нарративе классической японской поэзии. Цуга Тэйсё дал пример построения сюжета на основе китайских повестей хуабэнь. В дальнейшем сочетание мотивов китайской прозы на разговорном языке с образами японской истории и литературы VIII–XIII вв. стало особенностью всех книг жанра ёмихон, сохранявших популярность вплоть до конца XIX в.
Мы не знаем точно, когда Акинари познакомился с Цугой Тэйсё и его адаптациями китайских фантастических историй. Считается, что он учился у Цуги прежде всего медицине, а это ему понадобилось после пожара 1771 г., уничтожившего все имущество Акинари. По-видимому, возрождать магазин отца и возвращаться к торговому делу Акинари не хотел, а ремесло врача было традиционным способом прокормиться для интеллектуалов всех сословий. В своих мемуарах Акинари вспоминает, что день и ночь сидел над книгами, чтобы постичь искусство врачевания. Уже с 1773 г. он стал лечить пациентов в деревне Касима, на северо-западе Осаки, а недостаток опыта и знаний восполнял тем, что навещал своих больных по нескольку раз в день, внимательно наблюдая за их состоянием и действием лекарств[282].
Деревня Касима, где находился храм божества Инари (Касима Инари Тайся), была для Акинари мистическим «местом силы». Именно сюда приемный отец принес его пятилетним, когда ребенок заболел оспой и положение казалось безнадежным. Божество Инари явилось отцу во сне с предсказанием выздоровления и долгой жизни мальчика (до 68 лет). Акинари никогда не забывал об этом эпизоде, потому что отступившая болезнь искалечила его пальцы – он всю жизнь испытывал страдания от увечья и от того, что не мог быть хорошим каллиграфом. Об этом говорят некоторые его псевдонимы: Чудак Обрезанные Ветви (Сэнси кидзин), Краб (Мутё). Акинари всю жизнь верил предсказанию, что умрет в 68 лет, а достигнув рубежного возраста, поднес храму каллиграфические работы со своими пятистишиями и стал использовать псевдоним Ёсай – Излишек Лет.
Когда сгорел дом и магазин Акинари, он вместе с женой, матерью и тещей два года жил на территории храма Инари в Касиме и преподавал сыну главного жреца классические пятистишия вака, делясь своими знаниями в области японской филологии. Живя в храме, он имел возможность вблизи наблюдать сеансы экзорцизма, поскольку жрецы из семьи Фудзи славились умением исцелять одержимых. Веру в лисиц-оборотней, духов и иные непостижимые надмирные сущности Акинари не утратил до конца жизни. Это добавило красок его рассказам о встречах человека с таинственным и ирреальным.
Лишившись отцовского имущества, Акинари избавился и от многих обязательств. Теперь он мог позволить себе жить, как ему нравилось, хотя и в бедности. Расширился круг его артистических интересов и знакомств, он стал истинным бундзином. В это время он сблизился с такими же разносторонними «людьми культуры», как он сам: среди его добрых знакомых поэт и художник Ёса Бусон (1716–1783), коллекционер и хозяин артистического салона, знаток чайного действа Кимура Кэнкадо (1736–1802), поэт и автор биографических очерков о бундзинах Бан Кокэй (1733–1806)[283].
В 1776 г. Акинари вернулся из деревни Касима в родную Осаку, а в 1780 г. даже приобрел дом в центре города. Видимо, медицинская практика давала достаточный доход, а устойчивое положение в литературных кругах и в среде филологов-японофилов было обеспечено популярностью сборника «Луна в тумане», многочисленными трудами о японской поэзии и публичной полемикой с видным ученым Мотоори Норинага (1730–1801). Ученый спор проходил в виде обмена рукописями, которые поначалу имели хождение среди заинтересованных, а в 1790 г. были опубликованы в сокращенном виде[284]. Два основных вопроса, по которым шла дискуссия, касались фонетики древнего японского языка и природы японских божеств ками, но, по сути, речь шла о том, можно ли безусловно принимать на веру все, что написано в японских мифологических сводах и исторических хрониках, и какому тексту доверять, если есть разночтения.
Мотоори Норинага настаивал на абсолютной истинности тщательно прокомментированного им свода «Кодзики» («Записи о деяниях древности», 712). Согласно своей интерпретации этого текста, он объявил японское божество Аматэрасу не «богиней солнца», а собственно солнцем, сияющим над миром небесным светилом. Это позволяло ему говорить о превосходстве Японии над другими странами и превозносить «японский дух». Что же до Акинари, то он любой текст считал созданием человека и допускал наличие в нем вымысла и ошибок. Скептически относился он и к стремлению оппонента определить, что такое «японский дух». На склоне лет, в сборнике «Заметки отважные и малодушные» (Тандай сёсин року, 1808), создававшемся в одно время со «Сказками весеннего дождя», Акинари с горечью замечал: «Он [Норинага] без конца толкует о духе Японии (яматодамасий), но ведь в любой стране ее „дух“ – это дурно пахнущая вещь»[285]. В споре о солнечном божестве Акинари предлагал не верить мифам, а взглянуть на солнце в подзорную трубу; в споре о фонетике древнего языка указывал на невозможность адекватно судить о звуках устной речи по тому, как звуки переданы на письме, поскольку в старину не было устоявшихся правил орфографии. Такой подход дал повод авторитетному японскому литературоведу Като Сюити назвать Акинари позитивистом, пионером восприятия японской культуры в сопоставлении с иными культурами, провозвестником Нового времени и прорыва интеллектуальной изоляции[286]. Но это суждение было вынесено в 1970-е гг., а в 1787 г., когда обмен мнениями закончился, победителем счел себя Норинага. Он был гораздо влиятельнее, поскольку имел более пятисот учеников по всей стране и превосходно знал тексты древних памятников, и обоснованная критика со стороны Акинари не уменьшила привлекательности его националистических, нативистских построений. Как известно, после падения сёгунского режима в эпоху Мэйдзи идеи Норинаги были переосмыслены в качестве идеологической основы государственного синтоизма и культа императора, Норинага и сам в 1870 г. был объявлен синтоистским божеством, а его оппонент Акинари казался оппортунистом и периферийным представителем школы Национальной науки.
В 1787 г. Акинари буквально ушел в тень: оставил врачебную практику (он тяжело переживал смерть пациентки, которая совпала по времени с прочими несчастьями), продал дом в Осаке и поселился в крошечной лачуге в деревне Авадзисё, к северо-западу от города. Свое новое жилье он называл «пристанищем перепелок» (Удзураи), поскольку про этих птиц говорили, что они не имеют постоянного гнезда, имя Удзураи стало одним из его псевдонимов. Из своего нового жилища Акинари нередко уходил путешествовать по соседним провинциям. Он не смирился с тем, что его критика учения Норинаги не получила большой поддержки, и продолжал заочную дискуссию в таких работах по филологии, как «Ясумигото» («Пусть слова отдыхают», 1792). Как видно из окрашенного иронией названия, в этой работе он предлагал оставить в покое слова древних и не надеяться на возврат к «золотому веку» через постижение и возрождение «неиспорченного» древнего языка, к чему стремился Норинага.
В 1793 г. шестидесятилетний Акинари перебрался из Осаки в Киото, куда и раньше нередко наведывался – в старой столице у него было немало знакомых, например художник и поэт Мацумура Гэккэй (1752–1811), каллиграф и мастер чайного действа Мурасэ Котэй (1744–1819). К этому времени из домочадцев у него осталась только жена, теперь она звалась буддийским именем Корэн, поскольку обрила голову, когда потеряла мать. Умерла и горячо любимая приемная мать Акинари. Последним ударом для супругов стала внезапная смерть соседского малыша, к которому они очень привязались, опекали и, возможно, собирались взять на воспитание. Здоровье Акинари тоже ухудшилось, с 1790 г. он ослеп на один глаз из-за катаракты, но писательской деятельности не прекращал еще без малого два десятка лет, до самой смерти. Писал филологические труды о классических пятистишиях, путевые дневники, сборники эссе и автобиографические заметки, фрагменты художественной прозы, стихи. Он даже выпустил руководство по чайному действу «Слово о свежих веяниях стиля» (Сэйфу сагэн, 1794). Изложив историю чая в Японии, он рассказал о «свежем веянии» – проведении чайных собраний с использованием не порошкового зеленого чая маття, а листового зеленого чая сэнтя, ферментированного по новой технологии, пришедшей из Китая. Акинари был одним из энтузиастов и разработчиков канона церемонии сэнтя, который складывался в XVIII в. в среде бундзинов. Сделанная руками Акинари утварь для чая по сей день высоко ценится коллекционерами.
В 1794 г. Акинари с женой впервые поселился на территории крупнейшего дзенского монастыря и храмового комплекса Нандзэндзи у подножия Восточных гор в Киото. Мы не знаем, что привело его именно сюда, но трудно обойти вниманием тот факт, что великий мастер чая Кобори Энсю (гипотетический прадед Акинари по отцу) создал в Нандзэндзи два прекрасных сада. У Акинари была в Нандзэндзи скромная хижина, которую по традиции также назвали «Пристанищем перепелок». Однако Акинари прожил здесь не больше года, а затем они с женой перебрались на съемную квартиру ближе к центру города.
Удивительно, что нищий, полуслепой Акинари, не имевший в Киото постоянного пристанища (за шестнадцать лет он сменил девять адресов), да еще пускавшийся временами в многодневные путешествия, продолжал ученые занятия, требующие сосредоточенности и доступа к книгам, до последних дней сохранял желание творить. А судьба посылала все новые испытания: в 1798 г. внезапно умерла жена, в этом же году катаракта затронула второй глаз старика (так он теперь себя называл), один за другим уходили из жизни не только друзья-ровесники, но и ученики.
В 1802 г. Акинари назначил место своего захоронения: под сливой в маленьком храме Сайфукудзи, в этом храме он в 1805 г. прожил больше полугода, ожидая смерти, помогая настоятелю с текущими делами и доверив ему корзинку со своими неопубликованными рукописями[287]. Храм Сайфукудзи находится в шаге от монастыря Нандзэндзи, где друзья и ученики снова приготовили для Акинари маленький домик. Там он прожил с 1806 по 1808 г., но смерть все не приходила, и однажды он в отчаянии выбросил в колодец свои бумаги: «…В старый колодец упала душа, стынет сердце мое» («Заметки отважные и малодушные», отр. 98). Но кто-то все же достал рукописи из колодца, может быть, сам Акинари опомнился, во всяком случае, часть посмертного архива писателя носит следы пребывания в воде. В своей хижине в Нандзэндзи Акинари продолжил писать и редактировать сборник «Сказки весеннего дождя» и автобиографические «Заметки отважные и малодушные» – самые важные произведения его закатного периода. В 1809 г. он почувствовал себя хуже и поселился в доме верного друга, Хакуры Нобуёси, у которого и раньше не раз жил подолгу, – там писатель скончался 27-го числа шестого месяца, ему было семьдесят шесть лет.
Оба автора, Аятари и Акинари, выразили себя в различных сферах творчества, они не были профессиональными авторами популярной литературы и, скорее всего, к этому не стремились. Такие, как они, «люди культуры» (бундзины) не сочиняли ради заработка – вознаграждение за литературный труд было скромным. «Повесть Западных гор» и «Сказки весеннего дождя» рождались из потребности авторов выразить свои чувства и идеи, а адресатами были такие же филологи-японофилы и «люди культуры». Вот почему Такэбэ Аятари не опасался оттолкнуть простого читателя, педантично комментируя свой текст, а Уэда Акинари включил в свой последний сборник не только собственно рассказы, но и очерки о японской поэзии, а также полемические заметки о японской истории, лишь формально обрамленные повествованием.
Личность, выражающая себя в творчестве, – идеал бундзинов, но изначально художественная проза (повести, сборники рассказов) не относилась к высоким жанрам литературы, достойным внимания образованного человека, и, чтобы поднять престиж беллетристики, авторы перенасыщали свои тексты познавательной информацией, усложняли язык архаизмами и цитатами. Однако они были гораздо свободнее следующего поколения авторов ёмихон (Такидзавы Бакина, Санто Кёдэна), формализовавших идейное содержание своих книг под давлением цензуры и вкусов читателя до понятного принципа кандзэн-тёаку (поощрение добродетели – наказание порока). В «Повести Западных гор» мы можем почувствовать личную боль автора, испытавшего в юности крушение любви, а в «Сказках весеннего дождя» слышна мудрая и ироничная интонация старого человека, у которого на все на свете сложился собственный взгляд.
Недаром в XX в., когда в Японии уже родилась новая литература, вписавшая себя в контекст мировой именами Кавабаты Ясунари, Танидзаки Дзюнъитиро, Мисимы Юкио, этим писателям Уэда Акинари казался прямым предшественником из эпохи Эдо.
И. Мельникова