«Как я уже говорила, бо́льшую часть этой истории я узнала благодаря старику Флешье, интенданту имений де Креки. Если помните, он повстречал в Лондоне своего товарища, управлявшего их парижским имуществом… Несколько лет спустя – незадолго до смерти милорда – мы проводили лето в Девоншире и однажды захотели взглянуть на французских военнопленных в Дартмурской тюрьме. С одним мы разговорились, и, представьте, это оказался не кто иной, как Пьер, о котором я слыхала когда-то в связи с печальной судьбой Клемана и Виргинии. Он и сообщил мне многие подробности об их последних днях. Его рассказ пробудил во мне сочувствие ко всем действующим лицам тех страшных событий – даже к Морену-младшему, о котором Пьер вспоминал очень тепло, хотя прошло немало лет.

Итак, в тот день, когда Виргиния после долгих месяцев заточения в привратницкой впервые вышла на улицу, молодой Морен наведался вечером к тетке и сразу заметил перемену в наружности девушки. Не думаю, чтобы она показалась ему краше, чем прежде. Во-первых, она и прежде была не красавица, а во-вторых, Морен в своей влюбленности достиг той удивительной стадии, где красота или некрасивость любимой ничего не значит: девушка околдовала его, и он смотрел на нее очарованным взором. И все же нельзя было не увидеть нежного румянца на щеках и света в ее очах. Она будто вырвалась из толщи безысходности и открылась навстречу новой, счастливой жизни. И если прежде он почтительно склонялся перед ее неизбывной печалью и безмолвно сострадал ее горю, то теперь, когда она повеселела, его сердце воспарило на крыльях окрепшей надежды. Вероятно, даже в унылом однообразии дней в тесной привратницкой тетушки Бабетты время делало свое дело, и ему оставалось лишь немного помочь времени. Так он думал.

И назавтра, под предлогом каких-то хозяйственных нужд, Морен снова явился в гостиницу „Дюгеклен“ и преподнес – не столько тетке, сколько ее комнате – букет из роз и гераней, перевязанных трехцветной лентой[55]. Виргиния сидела у окна с каким-то шитьем: она охотно помогала мадам Бабетте с подобной работой. При виде цветов глаза девушки заблестели, и она вызвалась поставить букет в вазу. Виргиния развязала ленту, брезгливо бросила ее на пол и оттолкнула ножкой подальше от себя. Но даже эта детская выходка, это демонстративное попрание святого для Морена символа не возмутило, а умилило его.

Покидая привратницкую, Морен наткнулся на Пьера. Пока он был внутри, мальчик из-за спины Виргинии пытался привлечь к себе его внимание при помощи разных гримас и жестов, но месье Морен не видел ничего, кроме мадемуазель Канн. Однако Пьер не привык легко сдаваться и подкараулил месье Морена снаружи. Приложив палец к губам, Пьер на цыпочках пошел рядом с кузеном и не разомкнул рта, пока они не отдалились на такое расстояние, откуда из привратницкой их нельзя было ни видеть, ни слышать, даже если бы кто-то из обитательниц вознамерился шпионить за ними.

– Тсс! – наконец произнес Пьер. – Она теперь выходит на улицу!

– Да? Ну и ладно, – сказал месье Морен, лишь отчасти заинтересовавшись этим сообщением, но больше с досадой, что ему помешали предаться сладостным мечтам о будущем.

– Ладно!.. А вот и не ладно. Совсем не ладно.

– Но почему? Я не спрашиваю, кто она, хотя и догадываюсь: она аристократка. Хочешь сказать, не один я догадываюсь? Говори прямо – она под подозрением?

– Да нет! Нет! – заверил его Пьер. – Но она стала выходить из дому. Вчера утром, сегодня опять… Я проследил за ней. Она встречается с мужчиной… Они старые друзья, как пить дать, – наговориться не могут… Мама не знает, кто он такой.

– Тетушка тоже его видела?

– Да нет, куда ей! Я сам видел только его спину. Спина-то вроде знакомая, а чья – не припомню. Мне за ним не угнаться: глазом не успеешь моргнуть, как они уже разбежались в разные стороны… точь-в-точь две птички – слетелись покормить птенцов и тут же упорхнули. Смотришь – идут голова к голове, о чем-то шушукают, и вдруг раз – он исчез за углом, а мадемуазель Канн уже рядом со мной… чуть-чуть не поймала меня.

– Она тебя точно не видела? – спросил месье Морен.

Проницательный Пьер бросил взгляд на кузена, чей голос вдруг странно переменился. Грубое, некрасивое лицо Морена все как-то сжалось, заострилось, но сильнее всего Пьера поразила проступившая сквозь смуглую кожу синюшная бледность. Очевидно, Морен и сам понимал, что лицо предательски выдает его чувства. Он сделал над собой усилие, улыбнулся, погладил Пьера по голове и похвалил за смекалку. Наградив мальчика пятифранковой монетой, Морен попросил его продолжать наблюдение за прогулками мадемуазель Канн и обо всем доносить ему.

Домой Пьер возвращался вприпрыжку, весело подбрасывая кверху свой честно заработанный пятифранковый. У ворот его обогнал какой-то плечистый верзила – перехватил в воздухе его монетку и как ни в чем не бывало зашагал дальше. Обернувшись, негодяй еще и расхохотался ему в лицо, отчего Пьеру сделалось вдвойне обидно, тем более что пожаловаться было некому. Никто из прохожих не видел бесстыдного воровства, а если бы и видел, не смог бы заступиться за мальчика – слишком неравны были бы силы. Кроме того, Пьер не понаслышке знал, что творилось тогда на улицах Парижа, – знал, что нажить себе врага стало много легче, чем обзавестись другом, а от верзилы веяло опасностью. Но знание жизни не принесло ему утешения, и, ступив под материнский кров, он ударился в слезы. Испуганная его ревом Виргиния (она была одна дома – мадам Бабетта ушла за покупками) подумала, что ребенка избили до полусмерти.

– Что случилось? – всполошилась она. – Скажи мне, дитя, что с тобой?

– Украл!.. Обобрал меня!.. – еле выдавил из себя Пьер, захлебываясь от рыданий.

– Обобрал! Кто? И что же украли у тебя, бедный ты мой? – спросила Виргиния, ласково гладя его по голове.

– Мои пять франков… Пять франков одной монетой, – спешно поправил он себя, опустив местоимение „мои“, чтобы у Виргинии не возникло мысли спросить, откуда у него такая сумма – за какие услуги он получил ее. Разумеется, подобная мысль и не могла возникнуть у Виргинии – в приличном обществе не задают таких вопросов.

– Погоди, мой мальчик, – сказала она и, перейдя в смежную каморку, достала из маленького ящика, в котором умещалось все ее имущество, скромное колечко с одним-единственным рубином, оставшееся у нее с тех времен, когда она еще носила украшения. – Вот, возьми. Сбегай сейчас в ювелирную лавку. Это безделица, за нее не много дадут, но свои пять франков ты вернешь. Ступай, ступай же!

– Я не могу, – нерешительно произнес мальчик – какое-то смутное чувство чести шевельнулось в нравственных потемках его души.

– Можешь, я настаиваю! – Виргиния слегка подтолкнула его к двери. – Беги скорее! Если дадут больше пяти, остальное возвратишь мне.

Уступив ее уговорам и, может быть, рассудив, что сперва надо взять деньги, а уж после решить, хорошо ли будет шпионить за ней (в конце концов, одно с другим не связано, и она не поставила ему никаких условий), Пьер ушел с ее кольцом и вернулся с деньгами, выручив сверх оговоренных пяти еще два франка, которые он отдал Виргинии. И хотя столь удачный оборот дела не обязывал его угадывать желания Виргинии или стараться непременно их исполнить, Пьер чувствовал необходимость впредь действовать согласно собственным понятиям о справедливости, то есть на пользу Виргинии, и считал, что знает, как этого достичь. Своим добрым поступком Виргиния, сама того не ведая, завоевала симпатию мальчишки. Он мечтал бы иметь такую участливую и щедрую родственницу. Насколько легче переносил бы он любые невзгоды, если бы она была рядом, всегда готовая прийти ему на помощь! Он постарался бы заслужить ее любовь, стать ей защитой и опорой… И своим первейшим долгом самопровозглашенный кавалер почитал безотлагательно выяснить, кто был ее загадочный новый знакомый. Иными словами, воображаемый долг привел Пьера к той же цели, к которой прежде его направляла личная выгода. Полагаю, в этом отношении многие из нас подобны Пьеру: когда мы видим, какой образ действий ведет к нашей выгоде, мы без труда убеждаем себя в том, что действовать так, а не иначе велит нам чувство долга.

Благодаря невероятной изворотливости Пьер очень скоро обнаружил, что новоявленный друг Виргинии не кто иной, как переодетый нормандский фермер, и мальчишке не терпелось поделиться своим открытием с Мореном. Однако он не ожидал, что новость сразит кузена наповал. Услыхав, с кем тайно встречается Виргиния, Морен как подкошенный рухнул на скамейку посреди бульвара, где Пьер случайно столкнулся с ним. Судя по всему, месье Морену-младшему не могла прийти в голову мысль о родстве Клемана и Виргинии или хотя бы об их давнем знакомстве. Если мысль Морена и простиралась дальше установленного факта – что его богиня встречается с другим, который моложе и красивее его самого, – то скорее всего он возомнил, будто нормандский фермер приметил ее через окошко или дверь привратницкой и, натурально, захотел познакомиться с нею, в чем и преуспел. Впрочем, из того, что я узнала от Пьера, говорить о каких-то умозаключениях Морена, даже столь примитивных, наверное, не стоит. Думаю, природа наделила месье Морена редкой способностью целиком отдаваться своему чувству, своей всепоглощающей, но укрытой от посторонних глаз страсти, и, как следствие, несчастной способностью испытывать дикие муки ревности (его по-восточному смуглое лицо наглядное тому подтверждение). Если на миг вообразить, что такой человек женился бы на Виргинии, он жизни своей не пожалел бы, чтобы сделать ее счастливой: носил бы ее на руках, терпел бы ради нее любые лишения – до той поры, пока она была бы согласна безраздельно принадлежать ему, ему одному! Пьер очень хорошо это выразил в разговоре со мной: „Когда я лучше узнал характер кузена… узнал – слишком поздно! – его неистовый нрав, я понял, что он не раздумывая задушил бы щегла, если бы заподозрил любимую в привязанности к певчей птичке“.

Итак, услышав от Пьера про Виргинию и нормандца, Морен как подкошенный рухнул на скамейку. Он с ужасом понял, что их первая встреча не была случайной и имела продолжение. А Пьер еще и подливал масла в огонь своими рассказами об их непродолжительных, но частых свиданиях… Они виделись каждый день, иногда дважды в день! Виргиния не могла вдоволь наговориться с этим молодчиком, тогда как с ним, Мореном, и двух слов не сказала, вечно сидела потупив глаза. Пьер с удивлением ловил бессвязные, отрывистые фразы, слетавшие с губ кузена. Лицо Морена сперва побледнело до синевы, потом внезапно побагровело, как если бы новость Пьера сыграла дурную шутку с его кровообращением. Пьер был так напуган его блуждающим, бессмысленным взглядом, всем его диким видом, что помчался в ближайшее кабаре за рюмкой абсента, заплатив за нее из Виргиниевых пяти франков. Мало-помалу Морен пришел в себя, но сделался угрюм и молчалив. Как ни старался Пьер разговорить его, единственное, что он от него услышал: нормандский фермер больше не будет ночевать в гостинице „Дюгеклен“ и тем самым лишится возможности ходить туда-сюда мимо двери в привратницкую. Слишком занятый собственными мыслями, Морен забыл отдать Пьеру полфранка за абсент. Это не понравилось Пьеру, и в его воображаемой счетной ведомости личных предпочтений баланс сместился в пользу Виргинии.

Он был разочарован и тем, как кузен принял с трудом добытые ценные сведения, стоившие, по мнению юного соглядатая, по меньшей мере еще одной пятифранковой монеты. Уж если не деньгами, Морен мог отблагодарить его хотя бы откровенным признанием в своих чувствах. Но поскольку и этого не случилось, Пьер вновь склонился на сторону Виргинии (ни о чем не ведавшей, как вы понимаете) – против своего кузена. И когда Виргиния, несколько раз бросив взгляд на щелку в жалюзи, печально вздохнула, он даже пожалел, что нормандцу отказали в ночлеге. Если бы в ту минуту матери не было в комнате, Пьер, по его словам, все рассказал бы девушке. Но при матери он говорить не решился, ведь Морен мог скрыть от нее настоящую причину своего требования удалить нормандца из гостиницы.

Через несколько дней Пьер почти не сомневался, что паре удалось возобновить сношения. Виргиния каждый день ненадолго выходила из дому, и Пьер всякий раз следовал за ней так близко, как только было возможно, чтобы оставаться незамеченным, однако не мог разгадать, каким способом Виргиния и нормандец сообщаются друг с другом. Почти всегда она совершала один и тот же небольшой круг, обходя местные лавочки: внутрь не заходила, но возле двух или трех останавливалась. Среди этих последних неизменно оказывалась цветочная лавка – Виргиния подолгу разглядывала выставленные в витрине букетики; но точно так же она смотрела на капоры, шляпки, платья и сласти (все ожидаемо бедненькое в этом бедном квартале). Откуда ему было знать, что ответ на мучивший его вопрос скрывался в цветах?

Морен теперь бывал у тетки почти ежедневно, но Виргиния не догадывалась, что приходит он ради нее. После долгих месяцев уныния она ожила, посвежела и держалась со всеми не так отчужденно и скованно, как прежде. Словно желая выразить мадам Бабетте свою благодарность за ее доброту и терпение, в которых скоро уже не будет надобности, Виргиния всячески старалась услужить своей пожилой хозяйке и была любезна с ее племянником, месье Мореном. Вероятно, естественная обходительность девушки составляла одну из самых привлекательных ее черт. Все знавшие Виргинию находили ее манеры очаровательными, ее учтивость и предупредительность никого не оставляли равнодушным, хотя ее мнения, а подчас и поступки поражали неженской смелостью. Я уже говорила, что она не была красавицей, и тем не менее всякий, кто ближе знакомился с ней, подпадал под ее обаяние. В те последние дни месье Морен окончательно потерял голову от любви к Виргинии и, чтобы завладеть ею, был готов принести любую жертву, даже если бы потребовалось отдать жизнь – свою или чью-то еще. Когда она не смотрела на него, он „пожирал ее глазами“ (по выражению Пьера), а когда смотрела, опускал глаза в землю или отводил в сторону – только бы не встречаться с ней взглядом – и, отвечая на ее вопрос, спотыкался на каждом слове.

Думаю, Морен стыдился того, что не сумел совладать с собой тогда, на бульваре. Не случайно в последующие дни он откровенно избегал разговоров с маленьким кузеном. И вероятно, Морен искренне верил, что навсегда избавился от нормандского фермера (моего бедного Клемана!), изгнав его из своей гостиницы и прервав таким образом его отношения с Виргинией – отношения столь непрочные и мимолетные, что любое незначительное затруднение должно было поставить на них крест.

Вскоре, однако, Морен почувствовал, что с Виргинией у него дело не продвигается, и попытался вновь сблизиться с Пьером, после того как сам же отдалил его от себя; но о своей любви он по-прежнему молчал. А Пьер делал вид, что не понимает, чего надобно от него кузену. На все его наводящие вопросы относительно жизни привратницкой – чем они занимаются, о чем говорят в отсутствие Морена, – Пьер отвечал хитростью на хитрость и не упоминал о Виргинии, коли его прямо о ней не спрашивали. Мальчишка ловко притворялся, будто принимает живой интерес кузена за чистую монету – за беспокойство племянника о тете Бабетте. В конце концов он вынудил Морена признаться, и на него обрушился поток неистовых слов. Раскаленная лава, слишком долго не находившая выхода, внезапно вырвалась из огненного жерла и полилась наружу неудержимо. Морен кричал срывающимся, хриплым голосом, скрипел зубами, хрустел пальцами и почти без преувеличения бился в судорогах, рассказывая о своей страстной любви к Виргинии – такой любви, что он скорее убьет любимую, чем согласится уступить ее другому… пусть только соперник попробует встать между ним и ею!.. После этой угрозы на лице Морена появилась жестокая торжествующая улыбка, и он умолк.

Бешеный взрыв кузена изрядно напугал Пьера, но еще больше восхитил. Вот это любовь, настоящая grande passion – великая страсть, высокая трагедия! Точь-в-точь как на подмостках маленького театра по соседству. Теперь он сочувствовал своему кузену в десять раз сильнее, чем прежде, и пылко поклялся всеми богами преисподней (народ во Франции был слишком просвещенным, чтобы верить в единого Бога, или во Христа, или в кого-то наподобие Христа), что будет верно служить кузену душой и телом! Морен повел его в лавку и купил ему подержанные щегольские часы, на которых они процарапали девиз „Fidélité“[56], скрепив уговор печатью. Будь я женщиной, думал Пьер, я мечтал бы, чтобы меня любили так, как кузен любит мамзель Канн, и для нее было бы большой удачей выйти замуж за богатого и щедрого Морена-сына… И Пьер тоже выиграл бы от их брака – в благодарность за его содействие они дарили бы ему часы и кольца ad infinitum[57].

Через день или два Виргиния заболела. По мнению мадам Бабетты, девушка поплатилась за свое упрямство – месяцами сидела безвылазно в душных комнатах, а тут вдруг повадилась гулять, невзирая на погоду. Возможно, хозяйка была права. Пьер говорил мне, что Виргиния ужасно простудилась, ее бросало то в жар, то в холод. Думаю, ее лихорадило еще и от споров с мадам Бабеттой, запрещавшей больной выходить из дому. Каждый день в один и тот же час, превозмогая озноб и ломоту во всем теле, Виргиния делала попытку одеться для выхода, но встречала яростное сопротивление мадам Бабетты, угрожавшей применить силу, если она не послушается и не будет спокойно лежать на диванчике у очага. На третий день, воспользовавшись отсутствием хозяйки (которая предусмотрительно спрятала верхнюю одежду мадемуазель Канн под замок), Виргиния подозвала к себе Пьера и сказала:

– Послушай, дружок, окажи мне услугу. Сходи к цветочной лавке на улице Бонз-Анфан и посмотри, что у них выставлено в окне. Нет ли там гвоздик? Это мои любимые цветы. Вот тебе два франка. Если увидишь букетик гвоздик, хотя бы и увядших… Нет, погоди, если увидишь два или три букетика, так купи сразу все – непременно все! – и принеси мне сюда. Я очень скучаю по запаху гвоздик.

Она в изнеможении упала на подушки, а Пьер помчался в цветочную лавку. Наконец-то он узнает, для чего Виргиния вечно разглядывала цветы в витрине!

Действительно, в окне стоял несвежий букет гвоздик. Пьер зашел в лавочку и начал сбивать цену, упирая на то, что цветы завяли и никто, кроме него, их не купит. Хоть он и сгорал от нетерпения, но лишнего платить не хотел и несчастный букетик забрал почти за бесценок.

А теперь вы узнаете кое-что о вреде учения – о том, к чему ведут лишние знания, вовсе не нужные простому народу, чтобы обеспечить себя куском хлеба! Глупый граф де Креки – да, тот самый, что пал жертвой черни, которую он превозносил… тот, что заставил Виргинию (не прямо, так косвенно, отравляя девичий ум вздорными теориями) отвергнуть благородного Клемана, – этот граф де Креки когда-то приветил Пьера, проворного и смышленого мальчика, игравшего во дворе его особняка. Господин де Креки даже сам начал давать ему уроки, пытаясь на практике воплотить свои прогрессивные взгляды. Но роль педагога его тяготила, к тому же после смерти мужа Бабетта покинула дом графа. Он тем не менее принимал участие в судьбе своего бывшего воспитанника и позаботился о том, чтобы Пьер продолжил учиться – чтению, письму, счету и бог знает чему еще… чуть ли не латыни! Таким образом, Пьер не был невинным посыльным, каким ему надлежало быть (точно так же как юному Грегсону, который приходил сюда утром от мистера Хорнера), – нет, он умел читать не хуже нас с вами. Забрав букетик гвоздик, он внимательно рассмотрел его. Стебли были обмотаны влажным мхом. Пьер развязал бечевку, отвернул мох, и из цветов выпал клочок намокшей бумаги с расплывшимися чернилами. Всего-навсего обрывок писчей бумаги. Но негодник Пьер прочел записку (нарочно написанную так, чтобы она казалась кусочком разорванного письма): „…каждый вечер в девять. Все готово. Не бойтесь. Положитесь на того, кто рад служить Вам как верный кузен, уже не питая прежних надежд“. В записке было указано место встречи, которое я теперь забыла, но Пьер тогда хорошо запомнил. Он не сомневался, что речь шла о любовном свидании. Затвердив написанное наизусть, мальчик вернул клочок бумаги на место, снова прикрыл его мхом и старательно связал стебли бечевкой.

Взяв у него из рук букетик, Виргиния вспыхнула. Она то и дело подносила цветы к лицу, вдыхала их запах, нервно вздрагивала, но бечевку все не развязывала, хотя Пьер уверял ее, что цветы еще можно спасти, если тотчас поставить в воду. Он на минуту повернулся к ней спиной, потом быстро обернулся и увидел, что букет развязан, а Виргиния, вся красная, торопливо прячет что-то у себя на груди.

Пьеру не терпелось скорей отправиться на поиски кузена, но мать, как назло, нагрузила его множеством дел, и, только выполнив все ее поручения, он смог начать обход заведений, где Морен обычно коротал свободные часы. Наконец они встретились, и Пьер рассказал своему кузену об утреннем происшествии. Записку он зачитал наизусть. (Тот остроглазый мальчик, что был здесь нынче утром, сразу напомнил мне Пьера, и я похолодела от ужаса, особенно когда он по памяти привел записку управляющего.) Морен потребовал, чтобы Пьер повторил все еще раз, и во время повторного рассказа часто и тяжко вздыхал. Когда Пьер снова дошел до послания, Морен попытался записать слова, но то ли он был не в ладах с грамотой, то ли у него дрожали руки, мальчику пришлось сделать это за него… Маленький грамотей!.. Морен погрузился в угрюмое молчание. Пьер ожидал от него нового взрыва, это было бы лучше глухой, непроницаемой мрачности, сковавшей кузена. Мальчик не знал, как вывести его из оцепенения. В попытке расшевелить Морена Пьер сам начал говорить с ним, и в конце концов Морен ему ответил. Но его слова так мало соотносились с предметом, который, по мнению Пьера, занимал все его мысли, что Пьер испугался, не сошел ли кузен с ума:

– У тети Бабетты закончился кофе.

– Чего не знаю, того не знаю, – ответил Пьер.

– Я знаю – слыхал, как она говорила. Скажешь ей, что один мой приятель открыл лавку на улице Сент-Антуан. Пусть придет туда через час, я тоже приду и куплю ей порядочный запас кофе, чтобы поддержать торговлю друга. Его зовут Антуан Мейер. Дом сто пятьдесят. Под вывеской „Фригийский колпак“[58].

– Мы могли бы прямо сейчас сходить в лавку и не беспокоить мать. Мне ведь легче отнести домой несколько фунтов кофе, – наивно предложил Пьер.

Он сказал мне, что вовек не забудет выражения лица своего кузена Морена, когда тот резко повернулся к нему, велел прекратить болтовню и тотчас передать матери его слова. Повторять свой приказ дважды Морену не пришлось. Но распоряжение племянника озадачило мадам Бабетту:

– Откуда ему знать, что у меня весь кофе вышел? Честно говоря, так и есть, но еще вчера кофе был, остатки вытряхнула только нынче утром. Как Виктор мог узнать?

– Понятия не имею. – Пьер, к этой минуте уже вернувший себе обычную уверенность, пожал плечами. – Но наш важный месье сегодня не в духе, и, если не увидит тебя в назначенное время у Антуана Мейера, нам не поздоровится.

– Ладно, я же не против, очень любезно с его стороны подарить мне кофе. Но как он мог узнать?..

Пьер поскорее выпроводил мать из дому. Он понимал, что намерение подарить тетке кофе – всего лишь ширма для настоящего умысла кузена. И если Морен скажет матери о своей истинной цели, то он, Пьер, выведает у нее все, что нужно, не мытьем, так катаньем. Однако он просчитался. Мадам Бабетта вернулась домой хмурая, поникшая, молчаливая – зато с большим запасом отменного кофе.

Позже он узнал, зачем Морен хотел без свидетелей поговорить со своей теткой – чтобы уговорами и угрозами заставить ее назвать настоящее имя мамзель Канн и таким образом дать ему ключ к разгадке тайны „верного кузена“. Впрочем, о второй из двух целей он умолчал, поскольку тетка не подозревала ни о его ревности к нормандскому фермеру, ни о том, что „фермер“ мог состоять в родстве с Виргинией. Тем не менее мадам Бабетта насторожилась и замкнулась, почувствовав, что племянник неспроста стал темнее тучи и что его желание разузнать как можно больше о прошлом Виргинии не сулит им добра. Тогда он раскрыл ей свою душу – признался в том, о чем она прежде только догадывалась: что он полюбил мамзель Канн и хотел бы жениться на ней. Он соблазнял мадам Бабетту богатством, которое нажил его отец, богатством, в котором он на правах делового партнера уже имел свою долю и которым со временем, будучи единственным сыном и наследником, сможет целиком распоряжаться. Он обещал, что прямо в день свадьбы с мамзель Канн назначит тетке пожизненное содержание. И все бы хорошо, но… но что-то в его взгляде, во всем его облике чем дальше, тем больше не нравилось ей, и она держала рот на замке. Мало-помалу от посулов он перешел к угрозам. Он выгонит ее из привратницкой – пусть поищет себе другую работу. В ответ опять молчание. Морен разозлился и пригрозил донести на нее за укрывательство аристократки: его не проведешь, он точно знает, что мадемуазель аристократка, сколько бы она ни прикрывалась чужим именем. Посмотрим, как запоет его тетка, когда к ней нагрянут с обыском. Люди на службе правительства умеют выпытывать секреты! Напрасно мадам Бабетта пыталась указать ему на то, что подобными мерами он подвергнет опасности девушку, которую, по его собственным словам, горячо любит. Насупившись, Морен сказал тетке, что это не ее забота, и надолго замолчал. Яростный натиск сменился зловещей тишиной. В конце концов его старая тетка не выдержала и из страха все ему рассказала: что мамзель Канн на самом деле мадемуазель Виргиния де Креки, дочь графа де Креки. Что за граф? Младший брат маркиза. И где теперь маркиз? Он давно умер, после него остались жена и сын. Сын? (Морен встрепенулся.) Да, сын. Где он теперь? Откуда ей знать, parbleu![59] Она немного осмелела, когда разговор стал отдаляться от той единственной особы из рода де Креки, к чьей судьбе она была неравнодушна. Но после нескольких рюмочек бренди из бутылки, услужливо выставленной Антуаном Мейером, она поведала племяннику о семье де Креки столько, что после и вспоминать не хотелось.

Действие спиртного, развязавшего ей язык, скоро прошло, и домой Бабетта вернулась, как я сказала, в подавленном настроении, сердцем чуя беду. Вопросы Пьера она пропускала мимо ушей, а когда сын допек ее, накричала на него и дала ему подзатыльник, к чему избалованный мальчишка совсем не привык. Грубость и скрытность кузена, резкий выпад матери, сорвавшей на нем свое дурное настроение, – все это было так не похоже на доброе и ласковое обращение Виргинии! Пьер снова потянулся к ней. Он расскажет девушке, как шпионил на ней – и по чьему наущению… Его останавливал только страх перед Мореном, перед жестоким возмездием, которое неминуемо настигло бы его за предательство.

В тот вечер, около половины девятого, Пьер углядел, что Виргиния в своей смежной каморке собирает какие-то вещицы, – он мог видеть ее через застекленную верхнюю половину двери. Мать уснула в кресле, и Виргиния старалась не шуметь, чтобы не потревожить ее. Она разложила все, что могла назвать своим в этом доме, по небольшим пакетам; один спрятала на себе, другие надписала и убрала на полку. „Она хочет уйти от нас“, – догадался Пьер, и у него сжалось сердце (так он сказал мне) при мысли, что больше он ее не увидит. Если бы не обида на мать и кузена, он попытался бы задержать ее, но случилось так, как случилось: он затаил дыхание и, когда она вышла к ним в комнату, притворился, что с головой ушел в чтение, сам до конца не понимая, желает он успеха или провала ее затее; в том, что она затеяла бегство, у него сомнений не было. Она остановилась возле него и провела рукой по его волосам. Мне он сказал, что от ее ласки глаза его наполнились слезами. Потом Виргиния подошла к креслу, посмотрела долгим взглядом на спящую мадам Бабетту, наклонилась и тихо поцеловала ее в лоб. Пьер с ужасом подумал, что мать проснется (к этой минуте своенравный и переменчивый мальчик был целиком на стороне Виргинии), но бренди все же дало о себе знать: мадам Бабетта спала крепко. Виргиния вышла. У Пьера сильнее застучало сердце. Морен наверняка приготовил ей западню, но какую?.. Его так и подмывало выбежать следом и посмотреть на ужасную развязку, но он замешкался, и время было упущено. К тому же он боялся разбудить мать и снова получить от нее нагоняй».