«Из-за спешки и волнения я едва ли отдавала себе отчет в собственных действиях: велела своей экономке собрать мне в дорогу всех лакомств, какие найдутся, желая порадовать ими больную, хотя сама имела твердое намерение привезти ее к нам в дом. Когда подали карету, я взяла с собой женщину, пришедшую с письмом от Клемана, чтобы она показала нам, куда ехать: мой кучер не знал ее адреса – или же делал вид, что не знает; действительно, мог и не знать, ибо маркиза де Креки и ее сын поселились на задворках Лестер-сквер в убогом постоялом дворе, о котором они услыхали, как позже поведал мне Клеман, от одного из рыбаков, доставивших беглецов (переодетых фризскими крестьянами) с голландского берега в Англию.

Им удалось спрятать на себе кое-какие драгоценности, но наличные деньги скоро закончились, а Клеман не хотел оставить мать одну даже на короткое время, чтобы разузнать, как ему сбыть бриллианты. Достигнув Лондона, мадам де Креки, изнуренная душевно и физически, слегла с чем-то вроде нервической лихорадки, и ее постоянно преследовала мысль, что Клемана вот-вот заберут у нее и посадят в тюрьму; если он хотя бы на одну минуту исчезал из виду, она плакала как дитя и никакими уговорами нельзя было ее успокоить. Хозяйка трактира, славная женщина, искренне сочувствовала бедным чужестранцам, пусть и вполовину не понимала постигшей их беды, – просто жалела бедную мать, занемогшую в незнакомой стране.

Я послала ее доложить о моем приезде и через минуту увидела Клемана – стройного молодого человека в странном мешковатом одеянии из какой-то дерюги. Он вышел в коридор встретить меня, но остался стоять у открытой двери в их комнату, готовый пожертвовать скорее этикетом, нежели спокойствием матери. Я подошла к нему и протянула руку для пожатия. Он с поклоном поцеловал ее.

– Могу я войти, мадам? – спросила я с порога несчастную леди.

Она лежала в полутьме на жалкой постели с засаленными подушками и смотрела на нас широко раскрытыми испуганными глазами.

– Клеман! Клеман! Подойди ко мне! – вскричала она.

Как только он очутился подле нее, она повернулась на бок, взяла обе его руки в свои и стала гладить, гладить их, заглядывая снизу вверх в его лицо. Я едва могла сдержать слезы.

Он стоял не двигаясь и только время от времени что-то тихо говорил ей.

В конце концов я прошла в комнату, чтобы мы с ним могли беседовать, не возбуждая у больной нового приступа тревоги. Я знала, что у них побывал доктор, рекомендованный хозяйкой, и спросила, где мне найти его, но из ответа Клемана ничего не поняла – он невозможно коверкал все наши имена и названия; пришлось с тем же вопросом обратиться к хозяйке. Продолжать разговор с Клеманом не имело смысла, ибо мать ежесекундно требовала его внимания, как будто не замечая моего присутствия. Я лишь сказала ему, что на время покину их, но пусть он не беспокоится: к вечеру я непременно вернусь. Затем я вручила хозяйке корзину с угощениями, которую собрала для больной моя экономка, приказала одному из моих людей, немного знавшему по-французски, остаться и выполнять распоряжения мадам де Креки, пока от меня не поступит иной приказ, а сама отправилась к доктору. Я хотела получить его разрешение перевезти мадам де Креки в мой дом и совет, как это лучше сделать. От меня не укрылось, что каждое движение в комнате, где она лежала, каждый звук, если то не был голос Клемана, повергали ее в дрожь и нездоровое беспокойство.

Я нашла, что доктор отнюдь не глуп, хотя чересчур резок в обращении; подобная манера свойственна тем, кто привык иметь дело с людьми низкого звания.

Я объяснила ему, кто его больная и почему она оказалась здесь в столь плачевном положении; я также сказала, что принимаю в ней участие и хотела бы забрать ее к себе.

– Ее нельзя трогать с места, – заявил он, – любая перемена убьет ее.

– Ее нельзя оставить на месте, – возразила я, – и перемена к лучшему ее не убьет.

– В таком случае мне нечего больше сказать. – Он отвернулся от дверцы кареты, намереваясь вернуться в свой дом.

– Постойте! Вы должны помочь мне. Если согласитесь, не прогадаете – я охотно заплачу вам пятьдесят фунтов. Если откажетесь, найду другого, кто согласится.

Он посмотрел сперва на меня, потом (украдкой) на карету, заколебался и наконец сказал:

– Денег вам не жалко, это ясно. Полагаю, вы богаты и знатны. Людей вашего ранга не остановят такие пустяки, как жизнь или смерть больной женщины, им важно лишь настоять на своем. Ну что же, придется помочь вам – не я, так другой!

По мне, он мог говорить что угодно, только бы оказал содействие моему плану. Я была уверена, что опиаты помогли бы нам справиться с болезненным возбуждением мадам де Креки, и, конечно, я не могла не вспомнить, как Шекспир обошелся с Кристофером Слаем[49]. Свой план я немедленно изложила доктору, а состоял он в следующем: глубокой ночью, когда на улицах все замирает, надо переложить мадам де Креки на больничные носилки, прежде осторожно укутав ее, и отнести из дешевой гостиницы на Лестер-сквер в мой дом, где к тому времени все будет приготовлено для нее. Как я задумала, так и было исполнено. Клемана я предуведомила о своем решении запиской, а сама вернулась домой, чтобы слуги ничего не упустили. В ожидании де Креки все передвигались по дому бесшумно, словно обутые в бархат; у открытой наружной двери караулил швейцар. Наконец в ночной темноте я увидела фонари, которыми мои люди, шедшие впереди маленькой процессии, освещали дорогу. Носилки издали напоминали катафалк, с боков их охраняли Клеман и доктор; безмолвная процессия быстро приближалась. Я не рискнула подвергать мадам де Креки новым испытаниям, и мы уложили ее в постель в том же грубом ночном балахоне, которым снабдила ее сердобольная хозяйка, тепло укрыли и тихо вышли из слабо освещенной, наполненной благоуханием комнаты, вверив больную заботам сиделки и доктора. Клемана я отвела в соседнюю гардеробную, где для него поставили кровать – он хотел быть как можно ближе к матери; туда же я распорядилась принести ему кое-что для подкрепления сил. Молодой человек не знал, как выразить свою благодарность. Вынужденный обходиться без слов (мы боялись потревожить мадам), он падал передо мной на колени и долго, со слезами целовал мне руку, так что потом она была вся мокрая. Он воздевал руки к небесам и, полагаю, истово молился, беззвучно шевеля губами. Я позволила ему исчерпать весь запас немых изъявлений чувств, если можно так выразиться, после чего оставила его и пошла к себе дожидаться милорда, чтобы рассказать ему о своем поступке.

Разумеется, милорд нисколько не возражал, и мы оба в волнении не могли уснуть – всё гадали, как скажется на мадам де Креки столь разительная перемена обстановки. Доктор, к лицу и голосу которого больная успела привыкнуть, согласился провести эту ночь рядом с ней; сиделка была надежная, опытная; Клеман находился рядом и мог в любую минуту явиться на зов. Тем не менее я испытала огромное облегчение, когда моя горничная, подавая мне утром горячий шоколад, сообщила, что мадам де Креки (по словам месье, ее сына) проснулась намного спокойнее, чем во все предыдущие дни. Должно быть, самый вид новой спальни благотворно подействовал на ее нервы после той жуткой дыры, где я нашла ее, и она инстинктивно почувствовала себя среди своих.

Милорд был фраппирован одеждой Клемана. (Я не предупредила его только потому, что накануне, после минутного изумления, совершенно забыла об этом, размышляя о более важных вещах.) Он немедленно послал за своим портным, сказал ему принести образцы материй и работать вместе с подручными днем и ночью, пока Клеману не сошьют приличное платье на разные случаи. Уже через несколько дней ничто не напоминало об их бегстве и мы почти не вспоминали о тех страшных событиях, которые согнали их с родной земли; казалось, они обыкновенные гости, а не беженцы. Их бриллианты были выгодно проданы агентами милорда, хотя в то время лондонские лавки ломились от дорогих украшений и прочих некрупных, но ценных вещей (подчас редкого достоинства и весьма необычного вида) – эмигранты, срочно нуждавшиеся в деньгах, все отдавали за полцены.

Мадам де Креки постепенно выздоравливала, хотя силы ее были подточены и теперь она не смогла бы даже перед лицом смертельной опасности повторить свой отчаянный побег – от любого напоминания о пережитом ее бросало в дрожь. Некоторое время ничего не происходило, де Креки по-прежнему жили у нас как почетные гости. Мы были одни из многих, кто принял у себя несчастных французских аристократов, изгнанных из своей страны свирепыми республиканцами. Каждый вновь прибывший эмигрант рассказывал о новых ужасах, этому не видно было конца, словно так называемые революционеры, опьянев и обезумев от крови, только и думали, как бы изобрести еще какое-нибудь зверство. Однажды Клеман…

Но прежде я должна сообщить вам, что он был представлен нашему достославному королю Георгу и милой королеве Шарлотте и был обласкан ими. Его природная красота, изящные манеры и драматические обстоятельства его бегства обеспечили ему большой успех, и в свете все смотрели на него как на героя какого-нибудь любовного романа. Он мог бы коротко сойтись со многими знатными семействами, если бы имел желание вращаться в обществе. Но он выезжал только вместе с нами, со мной и милордом, и вид у него при этом всегда был несколько скучающий и томный, что, мне думается, еще сильнее подогревало интерес к нему. Монксхейвен (мой старший сын носил этот титул) много раз пытался вовлечь его в разнообразные утехи молодых людей. Какое там! Он ко всему оставался безучастен. Его матушка выказывала куда больше любопытства к слухам о лондонском свете, где из-за упадка сил сама не могла бывать и где ее сын, находясь в центре событий, мог при желании быть не только зрителем, но и актером.

Так вот, однажды, как я сказала, в заднюю дверь нашего дома постучался старик-француз, по виду из простых; его встретили слуги, среди которых кое-кто понимал по-французски. От Медликотт я узнала, что старик этот каким-то образом связан с семьей де Креки, но определенно не с их городской усадьбой в Париже. Кажется, он был „интендантом“, по-нашему управляющим их загородными владениями, которые, впрочем, годились только для охоты и не приносили дохода. Так или иначе, старик привез на себе (в буквальном смысле спрятав под одеждой) старинные пергаментные свитки, разные документы и купчие, касавшиеся их фамильного имущества. Бумаги он непременно желал отдать в руки законного владельца – месье де Креки. Однако Клеман куда-то уехал с Монксхейвеном, и старику пришлось долго ждать. Как только Клеман вернулся домой, я сообщила ему о старике-управляющем и заверила его, что мои люди о нем позаботились. Но Клеман тотчас отправился к нему. А между тем я сама едва дождалась Клемана – он отсутствовал дольше, чем я предполагала, тогда как мы с ним должны были вместе ехать… не помню куда и зачем, но хорошо помню, что терпению моему пришел конец и я уже начала звонить в колокольчик, чтобы ему напомнили обо мне, как вдруг он вошел в мою комнату. Лицо его было белее пудры на его волосах, в его прекрасных глазах застыл ужас. Я поняла, что он услыхал новости, которые ранили его глубже, чем обычные для того времени истории, звучавшие из уст каждого вновь прибывшего эмигранта.

– Что стряслось, Клеман? – спросила я.

Он стиснул руки и хотел что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни слова.

– Моего дядю казнили! На гильотине! – воскликнул он наконец.

Я знала о существовании некоего графа де Креки, но мне казалось, что старшая ветвь рода почти не поддерживала с ним отношений, что для них он был отщепенец, позор благородной фамилии. Рискуя расписаться в своем жестокосердии, признаюсь вам, что меня несколько удивила чрезвычайная взволнованность молодого человека. Однако в его глазах я заметила то особенное выражение, которое говорит о терзающем душу потаенном страхе; страх этот тем ужаснее, чем менее позволено излить его в словах. Клеман смотрел на меня, словно хотел без слов донести до меня свою тревогу. Он надеялся, что я пойму, но как я могла понять? Я никогда не слышала о мадемуазель де Креки.

– Виргиния! – выдохнул он и умолк.

Тогда я все поняла и подумала, что, доживи Уриан до этого дня, наверное, и он был бы теперь влюблен.

– Дочь вашего дяди? – спросила я, уже зная ответ.

– Моя кузина! – подтвердил он.

А ведь я чуть было не сказала „ваша невеста“, ни секунды не сомневаясь, что так оно и есть. (Однако я ошибалась.)

– О, мадам! – в отчаянии сказал он. – Ее матушка давно на том свете… теперь вот и отец… она живет в постоянном страхе… одна, покинутая всеми…

– В монастыре? – уточнила я.

– Ах нет! Она скрывается у вдовы бывшего консьержа ее отца. Каждый день в доме ждут обыска – дворян выискивают повсюду! Таким образом, не только ее жизнь, но и жизнь приютившей ее старой женщины висит на волоске. Старушка понимает это и трясется от страха. Даже если ей покуда хватает смелости хранить верность бывшим хозяевам, страх возобладает над чувством долга, когда к ним придут с обыском. Но Виргинии некуда больше идти, и некому помочь ей бежать из страны. Она одна в Париже.

Я видела, что у него на уме. Он хотел сию же минуту мчаться спасать свою кузину, и только мысль о матери останавливала его. Будь на его месте Уриан, я не стала бы удерживать его в подобных обстоятельствах. Да и как удержать? Но возможно, мне следовало проявить твердость и убедить молодого человека не подвергать себя смертельной опасности. Хотя если ему угрожала опасность, то разве не такая же и даже большая опасность угрожала его невесте? В угаре террора французы никого не щадили – ни стариков, ни женщин. Словом, в душе я сочувствовала его порыву и лишь призывала его не терять благоразумия и как можно лучше все продумать. Повторяю, у меня не было сомнений, что Клеман обручен со своей кузиной.

Но когда я пошла к мадам де Креки – после того как он сообщил ей о своем, вернее, нашем совместном плане, – выяснилось, что я заблуждалась. Маркиза, обычно едва передвигавшаяся по комнате, и то с помощью палки, ходила взад-вперед быстрыми, семенящими шажками; иногда она падала в кресло, но, по-видимому, не могла усидеть на месте и в следующее мгновение снова вскакивала и начинала ходить, ломая руки и безостановочно разговаривая сама с собой. Увидев меня, она остановилась.

– Мадам, – обратилась она ко мне, – вы потеряли вашего сына. Зачем же отнимать у меня моего!

Я была безмерно поражена… не знала, что и сказать. Обсуждая с Клеманом план спасения, я полагала, что согласие его матери есть нечто само собой разумеющееся (сама я не задумываясь дала бы согласие, если бы Уриан испросил его у меня), и ни мне, ни Клеману не могло бы прийти в голову, что он пустится в столь опасное путешествие против воли матери. Но я судила по себе: при виде или звуке опасности я всегда чувствовала волнение в крови, быть может, просто потому, что моя жизнь текла очень мирно. Бедная мадам де Креки! У нее был совсем другой характер, и она впала в отчаяние, тогда как я видела свет надежды, а Клеман верил в удачу.

– Милая мадам де Креки, – сказала я, – уверяю вас, он вернется к нам цел и невредим. Для этого будут приняты все мыслимые меры, какие только вы с ним сочтете необходимыми; не только вы, но и милорд, и Монксхейвен… Но он не может оставить в беде несчастную девушку… свою ближайшую после вас родственницу… свою невесту! Они ведь обручены?

– Обручены?! – возмущенно вскричала она. – Кто, Клеман и Виргиния? Ну нет, слава богу, до этого не дошло! Хотя могло и дойти. Но мадемуазель пренебрегла моим сыном! Она не желала его знать. Теперь настал его черед не знать ее!

Пока она произносила свою тираду, в дверь у нее за спиной тихо вошел Клеман. От слов матери лицо его застыло, побледнело и наконец сделалось серым и безжизненным, как у каменного изваяния. Он шагнул вперед и стал перед ней. Мать прекратила ходить, надменно вскинула голову, и они посмотрели в глаза друг другу. Через минуту или две этого безмолвного поединка, в продолжении которого ее гордый решительный взгляд ни на миг не смягчился, он преклонил колено и взял ее за руку – рука в его ладони была твердая, словно неживая, не отвечавшая на пожатие его руки.

– Матушка, – взмолился он, – снимите ваш запрет. Отпустите меня!

– Как это она выразилась тогда?.. – произнесла вместо ответа мадам де Креки – очень медленно, словно бы напрягая память, дабы не исказить цитату. – „Кузен, если я выйду замуж, то за мужчину, а не за жалкого франтика. Я выйду за человека, пусть и незнатного, который своими достоинствами приумножит славу всего человеческого рода, но не за праздного баловня, который готов всю жизнь сидеть под крылом у маменьки и вздыхать о былом фамильном величии“. Все это она заимствовала у презренного Жан-Жака Руссо, дружка ее отца – такого же плута и пустозвона… да-да, не спорь!.. она заимствовала если не слова, то идеи. И мой сын просил ее руки!

– Но это было желание отца, тому есть письменное свидетельство, – попытался возразить Клеман.

– Разве ты не любил ее? К чему ссылаться на отца – на завещание, написанное за двенадцать лет до твоего возмутительного поступка? Как будто не было иной причины, почему ты игнорировал мое несогласие и наперекор мне стал просить ее руки! И она отказала тебе с насмешкой и презрением. А теперь ты хочешь оставить меня… бросить одну в чужой стране…

– Одну! Помилуйте, матушка! И вы говорите это при леди Ладлоу!

– Пардон, мадам! Но для матери весь мир – пустыня, если с нею нет ее единственного чада, сколько б ни было вокруг добросердечных людей. А ты, Клеман, готов променять меня на эту девицу Виргинию… эту паршивую овцу в роду де Креки, испорченную атеизмом энциклопедистов! Она живет не своим умом, она лишь подбирает кое-какие плоды урожая, взошедшего из дурных семян, которые посеяли ее кумиры. Оставь ее! У нее, без сомнения, есть друзья… может быть, и поклонники… среди этих демонов, творящих под лозунгом свободы любые бесчинства. Оставь ее, Клеман! Она отказала тебе в самой пренебрежительной манере. Имей же гордость не думать теперь о ней, подумай о себе.

– Я не могу, матушка, все мои мысли о ней.

– Тогда подумай обо мне! Я твоя мать, я запрещаю тебе ехать.

Клеман низко поклонился ей и нетвердой походкой, точно слепой, направился к двери. Она заметила это, и мне показалось, что на мгновение материнское сердце дрогнуло. Но в следующую минуту она перевела взор на меня, желая оправдаться за свою резкость покаянными речами про собственные ошибки, каковых немало было в ее жизни. Граф де Креки, младший брат ее мужа, маркиза де Креки, постоянно пытался вбить клин между мужем и женой. Из двух братьев младший был умнее и хитрее, он имел на ее мужа огромное влияние. Мадам де Креки почти не сомневалась, что именно по указке графа в завещании мужа появился параграф, где маркиз выражал пожелание, чтобы сын женился на кузине. Кроме того, до совершеннолетия сына графу даровалось право участвовать в управлении имением де Креки и получать свою долю доходов. Я вспомнила, что действительно, от графа де Креки лорд Ладлоу и услышал впервые про апартаменты в особняке де Креки, которые мы сняли на время своего пребывания в Париже. И тут же ко мне из тумана прошлого, как говорится, вернулось немного странное чувство, возникшее у нас, когда мы только-только поселились там, – будто хозяйка дома вовсе не рада принимать у себя постояльцев. Прошло немало дней, прежде чем мы сумели установить с ней добрые отношения. Несколько лет спустя после нашего визита мадам де Креки начала подозревать, что Клеман (которому она не могла запретить наведываться к дядюшке, поскольку тот был любимым братом покойного отца Клемана, хотя сама она никогда не переступала порога графского дома) неравнодушен к мадемуазель, своей кузине. Она начала наводить справки касательно наружности, характера и склонностей юной леди. Мадемуазель не красавица, докладывали ей, хотя фигура у нее хороша, но главное, что привлекает в ней, – это несомненное благородство всего ее облика. Насчет характера мнения разделились: одни находили ее дерзкой и своенравной, другие – оригинальной и независимой. Ей многое сходило с рук благодаря попустительству отца, который дал дочери воспитание, более пригодное для юноши, нежели для девушки, а в подруги ей избрал молодую леди, происходившую из чиновного сословия, – некую мадемуазель Неккер, дочь министра финансов[50].

С легкой руки последней Виргиния стала посещать все парижские салоны, где собирались вольнодумцы, мечтавшие сокрушить общественный порядок. „А что, Клеман тоже симпатизирует подобным людям?“ – с тревогой спрашивала своих доносителей мадам де Креки. Нет-нет, заверяли ее: когда рядом кузина, месье де Креки никого не видит и не слышит и думает только о ней. А она? Она словно бы не замечает его обожания, столь очевидного для всех. Гордячка! Однако же как знать, не прячет ли она за надменной манерой свое истинное чувство? И мадам де Креки продолжала выведывать и выспрашивать, но так и не пришла к определенному выводу, пока однажды не застигла Клемана с каким-то письмом в руке. Ей навсегда врезались в память обидные слова, написанные Виргинией в ответ на его предложение (переданное девушке через ее отца): „Если я выйду замуж, то за мужчину, а не за жалкого франтика“.

Клеман справедливо возмутился, получив от Виргинии столь оскорбительный ответ на свое предложение, высказанное в самой почтительной форме. И его огнедышащее сердце сковала холодная твердая лава. Мать настаивала, чтобы он прекратил визиты в дом дяди, и Клеман подчинился. Он больше не упоминал Виргинию – но не забыл ее.

Мадам де Креки и ее сын оказались в числе первых изгнанников, принадлежа к разряду „закоренелых роялистов“, „ненавистных аристократов“, как называли ужасные санкюлоты[51] тех, кто желал оставаться самим собой и сохранял гордую приверженность определенным способам выражения и поведения, усвоенным с юных лет. До Англии мать и сын добрались только через несколько недель после отъезда из Парижа, а когда Клеман покидал свой дом, он был совершенно уверен, что его дядя в фаворе у новой власти и никакая опасность ему не грозит. Так как любые частные письма, даже от благонадежных лиц, перехватывались республиканской цензурой, Клеман долгое время не видел причины бояться за жизнь дяди и кузины; его скорее беспокоила судьба многих других, имевших прямо противоположные политические взгляды. Все переменилось в тот день, когда он получил роковое известие: его „прогрессивного“ дядю отправили на гильотину, а кузина отдана на милость распоясавшейся черни, того самого простого народа, чьи права (пользуясь ее словцом) она так рьяно защищала.

После этой истории, честно признаюсь вам, я стала меньше сочувствовать Клеману и больше – его матери. И мне уже не казалось, что Клеману стоит рисковать жизнью ради спасения Виргинии. Но когда я увидела, как глубоко он опечален, подавлен, убит своим горем; как бродит по дому, словно тень, не в силах избавиться от тягостных видений; как не ест, не пьет и не спит, однако безропотно терпит ежечасную муку и даже пытается изобразить на лице слабую, жалкую улыбку, поймав мой встревоженный взгляд, – я вновь поменяла свое мнение, отказываясь понимать мадам де Креки: можно ли устоять перед немой мольбой сына и смотреть, как он на глазах чахнет?

Когда милорд Ладлоу и Монксхейвен узнали, что случилось, оба пришли в негодование: немыслимо, чтобы мать хотела удержать сына от опасности, если на кону стоит его честь! По их мнению, попытаться спасти жизнь оставшейся без помощи сироты, к тому же близкой родственницы, было его прямым долгом и делом чести. Надо быть французом, говорил милорд, чтобы не посметь ослушаться старой женщины, с ее капризами и страхами, пусть даже эта женщина – твоя мать! Уж лучше пойти на риск, чем изводить себя в бездействии. Да, злобные мерзавцы могут убить его, как убили многих порядочных людей, но вернее всего (милорд готов был держать пари), дело кончится не гильотиной, а спасением девушки, которую он благополучно привезет с собой в Англию. Барышня воспылает любовью к своему спасителю, и мы сыграем веселую свадьбу в Монксхейвене. Милорд так часто повторял это, что сам уверовал в свое счастливое пророчество. И однажды, заметив, как ужасно Клеман побледнел и похудел, он послал человека к мадам де Креки передать его просьбу переговорить с ней наедине.

– Разрази меня гром! – сказал он. – Мадам услышит от меня все, что я думаю, и не даст своему сыну иссохнуть от тоски. Он славный малый и не заслуживает такой доли. Любой англичанин на его месте давно бы умчался к своей возлюбленной – с согласия матери или без него. Но он француз, он послушный Эней, преисполненный сыновней почтительности… будь она неладна! – (К сожалению, я должна здесь заметить, что милорд еще в отрочестве отправился в море против воли отца; правда, все кончилось хорошо и по возвращении он застал в живых обоих родителей, ему не пришлось испытать горькое чувство вины за свой поступок.) – Нет, миледи, – прибавил он в ответ на мой вопрос, – вам не нужно идти со мной. Никто лучше женщины не справится с упрямством мужчины, зато мужчина сумеет совладать с безрассудными женскими страхами там, где другая женщина – да хоть целая армия женщин! – потерпит поражение. Позвольте мне побеседовать с мадам тет-а-тет.

Ни в тот день, ни потом милорд не пожелал сказать мне, что он говорил ей и что она ему; но вышел он от нее с довольно мрачным видом. Цель, однако, была достигнута: мадам де Креки сняла свой запрет и милорд получил ее дозволение сообщить об этом Клеману.

– Старая Кассандра! – произнес милорд. – Молодому человеку нельзя проводить с ней много времени. После ее речей храбрейший из храбрых лишится мужества. Она соткана из суеверий!

По всей видимости, что-то из сказанного ею затронуло чувствительную струну, которую милорд унаследовал от своих шотландских пращуров. Только годы спустя я узнала, что это было, – узнала от Медликотт.

Тем не менее милорд решительно отбросил предрассудки, мешавшие исполнению желаний Клемана. Остаток дня мы втроем провели за составлением плана; одновременно велась подготовительная работа – Монксхейвен то и дело бегал что-то узнавать и устраивать по нашей просьбе. К ночи все было готово, и Клеман мог отправиться в путь – для начала на берег пролива.

После бурного объяснения с милордом мадам де Креки никого не хотела видеть, передав через своего человека, что она устала и нуждается в отдыхе. Разумеется, Клеман не мог уехать, не простившись с нею и не испросив ее благословения. Опасаясь, как бы их разговор не обернулся новой сценой на повышенных тонах, мы с милордом почли за лучшее сопроводить Клемана к матери. Он уже переоделся в дорожное платье: на сей раз это был костюм нормандского рыбака, который Монксхейвен раздобыл с неимоверным трудом. (Рыбацкий костюм случайно задержался в вещах одного из бесчисленных эмигрантов, наводнивших Лондон.)

План Клемана состоял в следующем: доехать до суссекского побережья и подрядить каких-нибудь рыбаков или контрабандистов переправить его на французский берег вблизи Дьеппа. Там ему снова следовало сменить платье. Не правда ли, превосходный план!

Когда Клеман вошел к матери, та с ужасом воззрилась на его костюм (предуведомить ее никто из нас не додумался). То ли из-за нелепой одежды сына, то ли из-за того, что ее внезапно вырвали из глубокого сна, в который она нередко погружалась, оставшись одна, только мадам повела себя до крайности дико, почти как умалишенная.

– Езжай, езжай! – крикнула она, отталкивая сына, когда тот преклонил колено и хотел поцеловать ей руку. – Виргиния зовет тебя, но ты еще не знаешь, какое ложе уготовано…

– Клеман, поторопитесь! – вмешался милорд, не дав ей договорить. – Время позднее, а вам нужно поспеть к утреннему приливу. Скорей прощайтесь с матушкой и поедемте.

Милорд и Монксхейвен должны были отвезти Клемана в прибрежную гостиницу, откуда ему на рассвете предстояло пешком пойти в условленное место. Милорд чуть ли не за руку вывел его из комнаты, и я осталась наедине с мадам де Креки. Услыхав стук копыт, она, кажется, впервые осознала, что происходит, и стиснула зубы.

– Он оставил меня ради нее! – истерически крикнула она. – Оставил меня ради нее… – несколько раз тихо, почти про себя повторила она; потом в глазах ее снова вспыхнул огонь и она с каким-то безумным ликованием произнесла: – Но я не дала ему своего благословения!»