Я и раньше догадывалась, что мисс Галиндо знавала лучшие времена, хотя расспрашивать о ней казалось мне нескромным. Однако в те дни многие подробности ее прошлой жизни начали выходить наружу, и я постараюсь изложить события в том порядке, в каком они происходили, а не в каком мне о них рассказывали.

Мисс Галиндо была дочь священника в Уэстморленде[84]. Старший брат ее отца носил титул баронета, унаследованный от одного из первых обладателей баронетства, которые получили свой титул из рук Якова I[85]. Дядя-баронет принадлежал к довольно распространенному в то время и в той северной части Англии типу эксцентричных чудаков. Известно о нем было немного, но это немногое поистине удивительно: еще в молодые годы он исчез из дома, и никто из членов семьи (состоявшей только из младшего брата и незамужней сестры, умершей бездетной) не знал, где он обретался, – вероятно, где-то в континентальной Европе, куда юный баронет отправился сразу по окончании Оксфорда, чтобы расширить свой культурный горизонт, как предписывала тогдашняя мода; так или иначе, с тех пор никто его не видел. Изредка брат-священник получал от него письмо, однако вся переписка шла через банкира, а тот поклялся хранить тайну под страхом лишиться права вести дела баронета, что было бы ему совершенно невыгодно, как он объяснил мистеру Галиндо; а кроме того, нежелательное любопытство все равно ни к чему бы не привело: сэр Лоренс сразу предупредил банкирский дом Грэма, что в случае разглашения его местопребывания он не только заберет у них свои деньги, но моментально примет меры, дабы пресечь любые попытки напасть на его след, а сам уедет на край света.

Ежегодно сэр Лоренс посылал брату на счет некую сумму, но время поступления денег нельзя было предугадать: иногда приходилось ждать восемнадцать-девятнадцать месяцев, а иногда только треть этого срока, из чего как будто бы следовало, что баронет имел в виду именно ежегодный взнос. Однако, не имея с его стороны никакого словесного подтверждения, твердо рассчитывать на его помощь никто не мог; к тому же значительная часть ежегодного вспомоществования тратилась на жизнь в непомерно большом, старом, разрушавшемся фамильном доме, ибо таково было одно из немногих внятно выраженных пожеланий сэра Лоренса, соблюдать которое мистер Галиндо считал для себя обязательным. Мистер и миссис Галиндо часто говорили между собой, что надо бы им попробовать обходиться собственным скромным состоянием и своей малой долей доходов от прихода (основным получателем являлся сэр Лоренс как владелец приходской земли), а взносы баронета сберегать, чтобы обеспечить будущее своей дочери Лоренсии – нашей мисс Галиндо. Но по-видимому, экономно жить в большом доме не получалось, даже при отсутствии арендной платы. Приходилось поддерживать старинные семейные связи с соседями и знакомыми и вести образ жизни, который соответствовал положению их семьи.

У одного из соседей, мистера Гибсона, сын был на несколько лет старше Лоренсии. Семейства довольно тесно общались, и молодые люди с детства хорошо знали друг друга. По слухам, юный Марк Гибсон необычайно располагал к себе: красивый, с твердым мужским характером и добрым сердцем, он не мог не нравиться девушкам. Родители либо не замечали, что дети взрослеют, либо не видели ничего дурного в их близкой дружбе, а возможно, и взаимной привязанности, даже если бы дело кончилось свадьбой. Впрочем, юный Гибсон долго молчал, а когда наконец заговорил, время, как выяснилось, было упущено. Пока же он то уезжал в Оксфорд, то возвращался домой, ходил на охоту или ловил рыбу с мистером Галиндо, катался зимой на коньках по замерзшему озеру и с готовностью принимал предложение мистера Галиндо сопроводить его домой и мирно отужинать с ним, его женой и дочерью. Так или почти так, никто точно не знает, все и шло, покуда мистер Галиндо не получил из банкирского дома Грэма официальное письмо, в котором его извещали о смерти сэра Лоренса – в Альбано, от малярии – и поздравляли с вступлением в наследство: отныне имение и титул принадлежали ему, сэру Хьюберту. Король умер – да здравствует король, как говорят французы.

Это известие свалилось на них как снег на голову: сэр Лоренс был всего на два года старше брата, и они никогда не слышали, чтобы он болел, а тут на тебе – умер! Конечно, они огорчились – такое несчастье! – однако наследство и баронетство немного вскружили им голову. Лондонские банкиры отлично управляли финансами покойного баронета. В распоряжении сэра Хьюберта оказалась крупная сумма, и это не считая доходов от земельной ренты – без малого восемь тысяч годовых. Лоренсия в один миг стала наследницей большого состояния! Ее мать, дочь бедного священника, начала мечтать о блестящей партии для дочери, да и отец в своем честолюбии не отставал от жены. Они взяли ее с собой в Лондон, куда отправились покупать новые экипажи, платья, мебель… Тогда-то она и познакомилась с миледи. Уж как так вышло, что они друг другу понравились, я не могу вам сказать. Миледи принадлежала к старой знати и держалась соответственно – величаво, сдержанно, безупречно вежливо, однако с сознанием своего превосходства. Мисс Галиндо, должно быть, всегда была слишком стремительна, и ее неуемная энергия даже в молодые годы находила, я думаю, выход в жадном любопытстве и некоторой странности поведения. Но я не берусь ничего объяснять, я только рассказываю, как все было. Случилось так, что элегантной и крайне разборчивой графине чем-то понравилась молодая девица из сельской глуши; а та не скрывала своего восхищения миледи. Полагаю, благорасположение знатной леди внушило родителям мысль, что их дочь может рассчитывать на самого выгодного жениха – шутка ли, наследница восьмитысячного годового дохода и уже вращается среди графинь и герцогинь!

Поэтому, когда они возвратились в свой ветхий Уэстморленд-Холл и Марк Гибсон явился предложить руку и сердце (а в неопределенном будущем еще и отцовское имение с доходом девятьсот фунтов в год) милой Лоренсии, «которая с детских лет была его самым дорогим и близким другом», сэр Хьюберт и леди Галиндо надменно отказали ему и под каким-то предлогом не позволили даже поговорить с Лоренсией, несмотря на мольбы молодого человека, так как желали упредить его и привести все возможные доводы, чтобы уверить дочь – девушку некрасивую и трезво себя оценивавшую, – будто бы мистер Марк Гибсон и в мыслях не держал жениться на ней, пока ее отец не разбогател: если он и влюблен, то не в нее, а в ее состояние. Нам не дано знать, была ли в этих инсинуациях какая-нибудь доля истины. Леди Ладлоу всегда считала, что была. Но возможно, последующие события, о которых она узнала только теперь из рассказа мисс Галиндо, заставили ее изменить свое мнение. Так или иначе, Лоренсия отказала Марку, хотя ее сердце разрывалось на части. Узнав, в чем его подозревали и в чем убедили свою дочь сэр Хьюберт и леди Галиндо, молодой человек отбросил церемонии и заявил, что они просто слепы, если не верят в его искренность. Пусть он сделал предложение после смерти сэра Лоренса, это ничего не меняет… его отец мог бы подтвердить – ему давно известны чувства Марка к Лоренсии! И только определенные обстоятельства – то, что он, Марк, старший из пяти детей в их семье, сам еще не встал на ноги, – вынуждали его таить, а не открывать свои чувства, которые, как он думал, были взаимными. Он надеялся после Оксфорда поступить в адвокатскую палату и таким образом получить собственный доход, на который они с Лоренсией могли бы жить, если бы она приняла его предложение. Так или приблизительно так говорил молодой человек. Но его ссылка на отца произвела двоякое впечатление. Все знали, что мистер Гибсон-старший падок на деньги. Вполне вероятно, он и подтолкнул Марка к решительному шагу, едва Лоренсия превратилась в богатую наследницу, хотя долгое время удерживал его от этого, судя по речам самого Марка. Когда молодому человеку передали столь нелестное мнение о мотивах мистера Гибсона-старшего, он оскорбился и оставил попытки объяснить свои действия, гордо заметив, что кто-кто, а Лоренсия могла бы знать его лучше. Вскоре он вновь уехал в Лондон изучать право. Сэр Хьюберт и леди Галиндо вздохнули с облегчением. Но Лоренсия еще долго упрекала себя – упрекала, думаю я, всю жизнь. «Она могла бы знать меня лучше!» Эти горькие слова, услужливо пересказанные каким-то доброхотом, снова и снова звучали у нее в голове, навеки отпечатавшись в памяти.

На следующий год отец и мать снова повезли ее в Лондон, но она избегала общества и почти не выходила на улицу, даже от прогулок в экипаже отказывалась, страшась повстречать Марка Гибсона и прочесть укор в его глазах. Она чахла от тоски. Миледи с сожалением отмечала перемену в облике и поведении девушки, и леди Галиндо поведала ей, в чем причина, изложив, конечно же, свою версию поступков и помыслов Марка. Впоследствии леди Ладлоу никогда не касалась этой темы в разговорах с мисс Галиндо, но всячески старалась развеять ее грусть чем-нибудь приятным и занимательным. Именно тогда мисс Галиндо узнала многие подробности прежней жизни миледи и впервые услышала о Хэнбери. Старинное поместье, которое так любила миледи, заочно очаровало ее, и она решила когда-нибудь непременно там побывать и увидеть все своими глазами. В конце концов, как мы знаем, она переехала в Хэнбери насовсем.

Но прежде случилось нечто непредвиденное. Завершая свой второй визит в Лондон, сэр Хьюберт и леди Галиндо получили письмо от нанятого ими поверенного, в котором тот извещал их, что сэр Лоренс оставил после себя наследника – законного сына от какой-то безродной итальянки – и что в иске, присланном на имя поверенного, содержится требование о передаче этому юноше титула и всего имущества сэра Лоренса. Надо сказать, покойный баронет был по натуре скорее искатель приключений, романтик и эстет, нежели праздный любитель роскоши, что вполне подтвердилось в ходе судебного разбирательства. Вкусив в Италии прелесть свободной от условностей, простой и прекрасной жизни, он взял себе в жены дочь неаполитанского рыбака (родня невесты, желая не упустить свою выгоду, настояла на том, чтобы брак заключили по всем правилам). Молодые год за годом путешествовали вдоль всего побережья Средиземного моря и вели счастливую, беззаботную жизнь, не омраченную никакими обязательствами, за исключением обязательств в отношении многочисленных неаполитанских родственников. Жена сэра Лоренса была совершенно довольна своей судьбой: любовь мужа к ней со временем не ослабевала и они никогда не нуждались в деньгах. Но Англию – злую, холодную, богопротивную Англию – она ненавидела всей душой и ничего не желала знать об английской поре в биографии мужа. И когда он умер в Альбано и тамошний итальянский доктор объявил, что долг велит ему сообщить печальную новость семейству Галиндо, она пришла в ярость и на несколько минут забыла даже о своем неутешном горе. Больше всего она боялась, что варвары-англичане воспользуются ее беззащитностью и заберут у нее детей. Она укрылась с ними в Абруццо и жила на деньги от продажи мебели и драгоценностей, оставшихся после смерти сэра Лоренса. Когда этот источник иссяк, она вернулась в родной Неаполь, где не показывалась после свадьбы. Отец ее к тому времени умер, однако брат унаследовал отцовскую сметливость. Он сумел заручиться поддержкой католических клириков, которые быстро разведали, что родовое богатство Галиндо сто́ит борьбы за него в пользу наследника, воспитанного в истинной вере. Собрав необходимые бумаги, они обратились в английское посольство, которое направило письмо поверенным сэра Хьюберта с требованием передать в законные руки имение и титул, а также возместить все израсходованные средства.

Сэр Хьюберт отчаянно сопротивлялся. Ему претила мысль, что брат мог жениться на иностранке, на папистке, на дочери простого рыбака… чего доброго, братец и сам заделался папистом! Он с содроганием думал о том, что их родовое имение может достаться потомству от столь чудовищного мезальянса. Он вцепился в свои права мертвой хваткой и, окончательно восстановив против себя новоявленных родственников, потерял в итоге даже то имущество, которое всегда принадлежало ему. Он не слушался адвокатов и требовал продолжать борьбу, хотя все, кроме него и его жены, давно понимали, что упорствовать бесполезно. В конце концов его вынудили признать поражение, выехать из усадьбы, оставить свой приход… Для него настали черные дни. Если бы он мог, то сменил бы имя, чтобы стереть всякую связь между собой и беспородным папистом-баронетом, его матерью-итальянкой и его малолетними братьями и сестрами, которые вместе с няньками наводнили Уэстморленд-Холл после отъезда мистера Хьюберта Галиндо и, прожив там всего одну зиму, упорхнули назад, в свой солнечный Неаполь. Чета Галиндо поселилась в Лондоне, где мистер Галиндо получил скромное место в одном из многочисленных городских приходов. Теперь они были бы счастливы, если бы Марк Гибсон возобновил свое предложение; теперь никто не заподозрил бы его в корысти. Но он не оправдал их надежд. В его бездействии они увидели доказательство своей правоты: не зря они обвиняли молодого человека в неблаговидных намерениях. Мне неизвестно, что думала по этому поводу мисс Галиндо, но, как говорила мне леди Ладлоу, наветы родителей на отвергнутого жениха резали ей ухо. Миледи считала, что Марк должен был знать о пребывании семьи Галиндо в Лондоне, – отец его во всяком случае знал, и зачем бы он стал утаивать это от сына? Кроме того, фамилия Галиндо очень необычная, поэтому маловероятно, чтобы Марк не обратил на нее внимание: в газетах печатались объявления о благотворительных проповедях, которые с большим успехом читал новый красноречивый священник церкви Святого Марка в Восточном Лондоне. Благоволя к мисс Галиндо, леди Ладлоу не теряла их семейство из виду и после смерти обоих родителей горячо поддержала мисс Галиндо в ее решимости не обращаться за помощью к итальянскому кузену-баронету, а довольствоваться сотней фунтов в год: такое содержание ее дед, старый сэр Лоренс, назначил жене и детям своего младшего сына Хьюберта.

Мистер Марк Гибсон достиг некоторых высот на адвокатском поприще – в качестве барристера Северного судебного округа, – однако умер холостяком еще при жизни своего отца (по слухам, из-за чрезмерного пристрастия к спиртному). Доктор Тревор, тот самый доктор, которого вызвали к мистеру Грею и Гарри Грегсону, в свое время женился на сестре Марка. Это все, что знала миледи о семействе Гибсон. Но кто такая Бесси?

Однако не будем забегать вперед. Однажды, за несколько лет до моего приезда в Хэнбери, мисс Галиндо отправилась в Уорик по какому-то делу, которое требовало поездки в главный город графства, где, кстати сказать, проживал доктор Тревор с женой и детьми. Миссис Тревор и мисс Галиндо были знакомы с далекой уэстморлендской поры, хотя первая, скорее всего, не знала о том, что ее брат сватался к последней, поскольку в те годы была слишком юна, а в благородных семействах не принято говорить о подобных вещах, если они закончились неудачей. Естественно, представительницы двух семей, Гибсон и Галиндо, долгое время соседствовавших в Уэстморленде, пожелали возобновить старую связь, когда обе по воле судьбы оказались вдали от родных краев и сравнительно близко друг к другу. Если мисс Галиндо приезжала в Уорик для закупок, она всегда просила отправлять пакеты в дом доктора Тревора. Если бывала проездом, но не могла пересесть в дилижанс сразу по прибытии из Хэнбери, то дожидалась следующего дилижанса у Треворов. Ее встречали как члена семьи и сажали за стол; впоследствии миссис Тревор вела за нее все дела по лабазу.

В тот день, о котором я хочу рассказать, она пошла к доктору Тревору отдохнуть с дороги и, может быть, пообедать. Почту в те времена могли доставить в любой утренний час, и на сей раз письма принесли уже после того, как доктор Тревор отправился на обход пациентов. Вернулся он только к обеду, когда мисс Галиндо усаживалась за стол с миссис Тревор и их семерыми детьми. В столовую доктор вошел с каким-то странным выражением на лице. При первой же возможности он отослал детей и сообщил миссис Тревор, что брат ее умер. (В присутствии мисс Галиндо доктор видел благоприятное обстоятельство: жене поневоле придется сдержать первые бурные изъявления горя, а после, пока он вновь будет обходить больных, подруга постарается утешить ее.) Марк занемог во время служебной поездки на север и спешно возвратился в Лондон – только для того, чтобы там умереть. Миссис Тревор долго не могла унять рыданий, но мисс Галиндо, как говорил потом доктор Тревор, приняла это известие довольно равнодушно, по крайней мере на его взгляд. Она помогла ему успокоить жену, пообещала остаться с ней до ужина, отменив запланированный отъезд в Хэнбери, а вечером предложила пробыть у них сколько понадобится, чтобы доктор мог съездить на похороны, не тревожась о жене и детях. Слух о давней любовной истории между Марком Гибсоном и мисс Галиндо дошел до Треворов только благодаря старым уэстморлендским знакомым, которые вспоминали, как повелось, разные случаи из жизни покойного, провожая его в последний путь. Тогда мистер и миссис Тревор начали восстанавливать в памяти некоторые детали последнего визита мисс Галиндо. Пожалуй, она была бледнее и молчаливее, чем всегда; глаза временами казались припухшими, нос покраснел… но подобные внешние признаки у дамы ее лет обыкновенно приписывают насморку, а не какой-то сентиментальной причине. Треворы относились к мисс Галиндо как к доброму другу, как к приятной в общении, безотказной, эксцентрической старой деве. На большее она и не претендовала. Зачем им знать, что у нее могли быть когда-то другие надежды, другие чувства: все это ушло вместе с молодостью. Вернувшись из Лондона с похорон, доктор Тревор сердечно поблагодарил ее за то, что она не оставила в горе его жену. А когда дети ушли спать и мисс Галиндо хотела деликатно удалиться, предоставляя супругам возможность обсудить все наедине, он попросил ее задержаться. Сообщив дамам разные не известные им обстоятельства из жизни покойного, он внезапно умолк. И потом, запинаясь, вымолвил:

– Марк оставил ребенка… маленького… девочку…

– Но он не был женат! – воскликнула миссис Тревор.

– …Девочку, – продолжал ее муж, – мать которой, видимо, умерла. Как бы то ни было, ребенок находился в его квартире… ребенок и старая нянька. Она же распоряжалась у него всем хозяйством. Наверное, обдирала как липку бедного Марка.

– Погоди… Ребенок! – напомнила о главном миссис Тревор, все еще не веря своим ушам. – Откуда известно, что это его ребенок?

– От няньки. Когда я позволил себе усомниться, она посмотрела на меня с видом оскорбленной невинности. Я спросил малышку, как ее зовут, и услышал: «Бесси!» А дальше только хныканье: «Папу! Хочу папу!..» Нянька говорит, что мать умерла и мистер Гибсон нанял ее ухаживать за маленькой девочкой, которую называл своей, а все прочее ее не касается. На похоронах двое-трое его приятелей-адвокатов подтвердили, что знали о ребенке.

– И как теперь быть с ней? – растерянно спросила миссис Тревор.

– Не знаю, право, – ответил ее муж. – Того, что осталось после Марка, едва-едва хватит на уплату его долгов, а твой отец умывает руки.

Поздно вечером, когда миссис Тревор легла спать, а доктор Тревор еще сидел в своем кабинете, к нему постучалась мисс Галиндо. У них состоялся продолжительный разговор, и на следующий день они вдвоем отправились в Лондон и вернулись с малышкой Бесси. Ее отвезли на ферму близ Уорика и поручили заботам деревенской няньки. Мисс Галиндо брала на себя половину расходов и обязательство снабжать ребенка одеждой; все недостающее обещал предоставить доктор Тревор – с помощью семьи Гибсон или же из собственных средств.

Мисс Галиндо не любила детей, но мне думается, не только по этой причине она боялась взять девочку к себе в дом. Леди Ладлоу не желала слышать о незаконных детях. Один из ее принципов гласил, что обществу не должно быть дела до них. И конечно, мисс Галиндо разделяла ее мнение, пока речь шла о детях вообще – пока ее женское сердце не дрогнуло. Но все же ее коробило от мысли поселить в своем доме ребенка, рожденного какой-то чужой, никому неведомой женщиной. Время от времени она навещала девочку на ферме; по ночам она шила ей одежду, забывая про сон и отдых; а когда Бесси подросла и пора было отдать ее в школу, мисс Галиндо принялась работать еще усерднее, чтобы покрыть возросшие расходы. Поначалу семейство Гибсон соблюдало свою часть договора, хотя и с большой неохотой, скрепя сердце, как говорится; потом они совершенно устранились, переложив эту ношу на плечи мистера Тревора, отца двенадцати детей; в конце концов почти все расходы взвалила на себя мисс Галиндо. Но едва ли можно годами жить и трудиться, строить планы и приносить жертвы во имя какого-то человеческого существа – и не полюбить его. Бесси тоже любила мисс Галиндо; да и как было не любить ее бедной девочке, если нечастые визиты мисс Галиндо стали единственной детской радостью сироты. Одна мисс Галиндо всегда умела найти доброе слово для Бесси, ей одной хотелось приласкать дитя Марка Гибсона. Тогда как в доме доктора Тревора, где Бесси проводила каникулы, с утра до вечера клокотала какая-то своя жизнь и никто во всей их большой и шумной семье не обращал на Бесси внимания, как будто ей только и нужно было, что стол да постель.

Думаю, мисс Галиндо много раз хотела забрать Бесси к себе; но пока она могла платить за школу с пансионом, ей не хватало духу на столь смелый шаг, за которым неизбежно последовало бы объяснение с миледи и ее слишком предсказуемая обида. Однако девушке пошел уже восемнадцатый год, а взрослых девиц в школе держать не принято; на гувернанток в те дни особого спроса не наблюдалось, а никакому ремеслу, чтобы зарабатывать им на жизнь, Бесси не учили. И мисс Галиндо действительно ничего другого не оставалось, кроме как поселить ее в своем доме в Хэнбери. Наверное, ее могли бы подержать в школе лишний год (хотя из девочки-подростка она неожиданно превратилась в молодую женщину), если бы мисс Галиндо изъявила готовность платить; но, согласившись работать писцом у мистера Хорнера, мисс Галиндо лишилась дохода в лабазе – и, возможно, в глубине души не слишком сожалела, что обстоятельства вынуждали ее отважиться на тот самый шаг, о котором она втайне мечтала. Так или иначе, уже через несколько недель после того, как капитан Джеймс избавил мисс Галиндо от необходимости разрываться между домом и конторой, Бесси переехала жить к ней.

Долгое время я не получала никаких известий о новой жительнице Хэнбери. Миледи, верная своим знаменитым принципам, о ней не упоминала. Она не слышала и не видела тех, кто не имел законного права на существование: в ее понимании их просто не было. И если мисс Галиндо надеялась, что для Бесси будет сделано исключение, то она ошибалась. Приблизительно месяц спустя после приезда Бесси миледи послала записку мисс Галиндо с приглашением на чай, но мисс Галиндо «простудилась» и прийти не смогла. Второе приглашение она отклонила, сославшись на некие «домашние обстоятельства» и тем самым несколько продвинувшись в сторону истины. На третье приглашение она ответила, что у нее гостит «молодая знакомая», которую ей нельзя оставить одну. Миледи всякий предлог принимала на веру и в подробности не вдавалась. Я очень скучала без мисс Галиндо, мы все скучали. Пока она работала в конторе, не проходило дня, чтобы она перед уходом не заглянула к кому-нибудь из нас, не сказала нам что-то забавное. Но больше всего мне не хватало деревенских сплетен; вследствие инвалидного образа жизни или, может быть, природной склонности я невероятно пристрастилась к ним. И вот не стало мистера Хорнера – в прежние времена он тоже иногда заходил к нам сообщить кое-какие новости в своей рассудительной, чопорной манере; не стало мисс Галиндо… Я очень скучала без нее, и миледи тоже, ручаюсь вам. За ее всегдашним спокойствием и мягким тоном скрывалась порой, я уверена, тоска по колоритным речам мисс Галиндо, которая совершенно забыла дорогу в ее дом с тех пор, как приехала Бесси.

Капитан Джеймс, при всех его достоинствах, не мог заменить ей старых друзей. Он был моряк до мозга костей (имея в виду тогдашних моряков): много бранился, много пил, не пьянея, в поступках являл твердую волю и доброе сердце. Вот только… капитан не привык к женскому обществу, как однажды заметила миледи, и в женских советах не нуждался. Думаю, миледи ожидала, что человек, выбранный ею в управляющие, будет во всем полагаться на ее мнение, однако капитан вел себя так, словно единолично отвечал за управление ее хозяйством и, соответственно, требовал полной свободы действия. Он слишком долго командовал людьми на море, чтобы позволить женщине влиять на его решения, даже если женщина – сама миледи. Полагаю, в нем говорило то самое здравомыслие, о котором с похвалой отзывалась миледи; однако же когда здравомыслие оборачивается против нас, мы склонны преуменьшать его ценность.

Леди Ладлоу всегда гордилась тем, что сама управляет своим имением, и любила рассказывать, как отец, бывало, брал ее с собой в поездки по угодьям, указывал на то или другое или советовал ни в коем случае не допускать того-то и того-то. Однако в первый же раз, когда она заговорила об этом с капитаном Джеймсом, он объявил ей, что наслышан от мистера Смитсона о бедственном состоянии ферм и просрочках по ренте и потому намерен крепко взяться за дело, изучить сельское хозяйство и принять надлежащие меры. Представляю, с каким изумлением слушала его миледи! Но что ей было делать? Перед ней стоял человек, которого она сама избрала на должность; человек, готовый упорно бороться с собственным невежеством, а ведь именно в отсутствии у него знаний и опыта заключалось главное возражение всех тех, кто высказывался против его назначения. Пока капитан залечивал раны, он прочел «Путешествия» Юнга[86] и теперь с сомнением качал головой, внимая рассказам миледи о том, как здесь с незапамятных времен засевали или оставляли под паром землю. У него уже созрел план, и он без колебаний начал его осуществлять – попытался внедрить слишком много нововведений разом. Миледи смотрела на его эксперименты в гордом молчании, но среди фермеров и арендаторов поднялся переполох, все предрекали новичку сотню провалов. Наверное, в пятидесяти случаях из ста его опыты действительно провалились – леди Ладлоу опасалась, что их число будет вдвое больше. Но это было несоизмеримо больше того, с чем мог бы смириться капитан! Он во всеуслышание признал свои промахи и тем сразу вернул себе популярность. Простой деревенский люд не понял бы молчаливого раскаяния гордеца, обманувшегося в своих ожиданиях, но все сочувствовали человеку, громогласно проклинавшему свои неудачи, хотя и посмеивались у него за спиной. Один мистер Брук, бывший торговец, не испытывал никакого сочувствия и безжалостно порицал горе-управляющего за глупые ошибки и площадную брань. «Ну да чего и ждать от моряка?» – язвительно вопрошал мистер Брук, иной раз даже в присутствии миледи, которая, как он должен был знать, лично поставила капитана Джеймса управлять имением в память о его прежней дружбе с мистером Урианом. Подозреваю, презрительный отзыв бирмингемского хлебопека повлиял на решение миледи поддержать капитана и дать ему второй шанс. Она не могла признать свой выбор недальновидным, ибо это означало бы согласиться с торгашом и раскольником, единственным человеком во всей округе, который разгуливал в цветной одежде, в то время как остальные еще носили траур по ее сыну.

Капитан Джеймс незамедлительно отказался бы от должности, если бы миледи, желая оправдать свой выбор, не принялась упрашивать его остаться. Тронутый ее доверием, капитан торжественно поклялся (употребив весьма сильные выражения), что на будущий год имение принесет такие доходы, каких здесь еще не видывали. Не в правилах миледи было передавать кому-то чужие слова, и тем более слова, нелестные для ее собеседника. Поэтому навряд ли она обмолвилась капитану Джеймсу о мнении мистера Брука – будто бы моряк не может управлять имением. А капитан так жаждал преуспеть в своей повторной попытке, что смиренно отправился к самому благополучному и дельному хозяину мистеру Бруку с просьбой научить его, каким способом превратить имение в прибыльное предприятие. Думаю, если бы мисс Галиндо наведывалась в усадьбу с прежним постоянством, мы услышали бы о новом знакомстве управляющего намного раньше, но обстоятельства изменились, и, конечно, миледи не могло прийти в голову, что капитан Джеймс, всецело (едва ли не более самой миледи!) преданный святой Англиканской церкви и английской Короне, сойдется с бирмингемским пекарем-баптистом, пусть даже из благих побуждений служить интересам ее светлости.

Впервые мы услышали эту новость от мистера Грея, который теперь частенько навещал миледи: с того рокового дня, когда он принес ей известие о смерти милорда, между ними установилась незримая связь. Она не забыла его проникновенных молитвенных слов, и хотя говорил он не о земном, а о таинстве жизни и смерти, скорбная торжественность пастора нашла отклик в душе миледи, и она уступила его желанию открыть школу в деревне. Нельзя сказать, что она дала согласие с легким сердцем или что ее прежние страхи перед народным образованием сменились надеждами; однако она позволила выстроить на общинном лугу возле церкви простое, без всяких прикрас, школьное здание – как бы в память милорда – и, полагаясь на свою несомненную власть, мягко, но настоятельно рекомендовала учить мальчиков только чтению, письму и первым четырем правилам арифметики, а девочек – только чтению и элементарному счету в уме, в остальное время пусть учатся чинить одежду, вязать чулки и прясть. Миледи подарила школе больше прялок, чем там было учениц; по ее мнению, которое школе следовало принять как закон, девочкам полагалось спрясть столько-то куделей льна и связать столько-то пар чулок, прежде чем раскрыть букварь. Бедная миледи! Она как могла старалась найти выход из безвыходного положения. Все в ее жизни переворачивалось вверх дном. В один прекрасный день мистер Грей вынул из кармана моток тончайшей пряжи (поверьте, я знаю в этом толк), потом достал пару отлично связанных чулок и положил все перед миледи, чтобы она оценила первые плоды с его школьного дерева, если можно так выразиться. Помню, как она нацепила очки, придирчиво осмотрела образчики и, передав их мне, удивленно сказала:

– Хорошая работа, мистер Грей, я очень довольна. Вам повезло с учительницей. Она разбирается в рукоделии и очевидно имеет терпение. Как ее зовут? Она из нашей деревни?

– Миледи… – запинаясь и краснея, как в давно минувшие дни, начал мистер Грей, – …мисс Бесси по доброте своей учит девочек всем премудростям женского ремесла… Мисс Бесси, а бывает, что и сама мисс Галиндо.

Миледи, глядя на него поверх очков, задумчиво повторила: «Мисс Бесси…» – и погрузилась в молчание, словно силясь припомнить, кто бы это мог быть. От ее взгляда у мистера Грея пропало желание развивать эту тему, и он заговорил о другом, сообщив миледи, что счел своим долгом отказаться от благотворительной подписки в пользу школы, так как предложение исходило от мистера Брука, раскольника, который передал его через капитана Джеймса; и мистер Грей опасался, что невольно обидел капитана своим отказом принять денежное вспомоществование от человека сомнительных убеждений – от еретика, называя вещи своими именами, ибо мистер Грей подозревал, что этот Брук заражен ересью Доуэлла[87].

– Боюсь, тут какое-то недоразумение, – сказала миледи, – или я неверно поняла вас. Чтобы капитан Джеймс подрядился в посыльные к раскольнику Бруку, которому вздумалось осчастливить вас своей благотворительностью!.. Нет, в это невозможно поверить. Я даже не думала, что капитан Джеймс знаком с ним.

– Они знакомы, миледи, и очень коротко. К моему сожалению, я много раз видел, как капитан и мистер Брук вместе прогуливались, осматривали поля… И люди в деревне говорят… – Он замешкался, и миледи взглянула на него вопросительно. – Я сам противник сплетен, и, вероятно, это всего лишь домыслы, но в деревне говорят, что капитан Джеймс весьма расположен к мисс Брук.

– Не может быть! – вознегодовала миледи. – Капитан Джеймс – человек долга, и он истинный христианин. Прошу меня простить, мистер Грей, но этого не может быть.