Я стыжусь признаться в чувствах, которые в то время владели мной почти наравне с состраданием к великому горю миледи – все обитатели Хэнбери-Корта сострадали ей, и во мне это чувство было, разумеется, сильнее и глубже всех прочих, сколь ни противоречиво звучат мои слова, особенно в свете того, о чем я намерена без утайки поведать.

Возможно, виной тому мое тогдашнее нездоровье – телесный недуг, породивший недуг душевный. Я поневоле вспоминала смерть отца, ревниво наблюдая, как все вокруг оплакивают кончину милорда, который практически ничего не сделал для деревни и прихода и даже умер на чужбине, а между тем известие о его смерти мгновенно изменило обычное течение жизни в Хэнбери. Мой же отец свои лучшие годы посвятил неустанным трудам и заботам о людях, среди которых он жил. Конечно, на первом месте в его сердце стояла семья – будь это не так, не думай он о своих близких, он и другим не делал бы столько добра. Однако сразу после семьи он всегда думал о своих соседях и прихожанах. Но вот он умер, отзвонили церковные колокола, с каждым ударом наново растравляя нам душу… А вокруг продолжалась обычная жизнь, и ее нескончаемый шум обступал нас со всех сторон: грохот телег и карет, крики разносчиков, отдаленное завывание шарманок (участливые соседи прогоняли шарманщиков с нашей улицы) – словом, жизнь… беспокойная, громкоголосая жизнь, которая ничего не желала знать о посетившей нас Смерти и назойливо напоминала о себе, поминутно действуя нам на нервы.

И потом, в церкви… в его церкви!.. все выглядело почти как всегда, несмотря на черные кафедральные подушки под священными книгами и скромные знаки траура у большинства собравшихся. А вместе с тем разве можно сравнить роль лорда Ладлоу в жизни Хэнбери с ежедневной деятельностью моего отца в…

О, недостойные мысли! Мне стыдно за них. Наверное, если бы я увиделась с миледи – если бы осмелилась просить дозволения пойти к ней, я не унизилась бы до горечи и обиды. Она сидела одна в своей комнате, сплошь завешенной черным, не исключая даже окон с закрытыми ставнями, и довольствовалась только искусственным светом от ламп и свечей. Так продолжалось больше месяца. Только Адамс могла заходить к ней. Мистер Грей, наведываясь к нам каждый день, получал отказ за отказом. Даже миссис Медликотт не видела ее целых две недели. После их свидания она не могла молчать, хотя обычно из нее было слова не вытянуть. Роняя слезы, отчаянно жестикулируя, порой переходя на немецкий, когда английский не шел ей на ум, миссис Медликотт рассказывала нам, как миледи вся в белом сидит одна в темной комнате возле лампы с абажуром, свет от которой падает на раскрытую Библию… большую фамильную Библию… раскрытую не на поучительной главе или утешительном стихе, а на странице, где от руки записаны дни рождения девятерых ее детей. Пятеро умерли еще во младенчестве, пали жертвами жестокой системы, запрещавшей матери самой кормить грудью своих детей. Четверо жили дольше; из них первым умер Уриан, последним – Ухтред-Мортимар, граф Ладлоу.

Миледи не плакала, уверяла нас миссис Медликотт. На первый взгляд, она была спокойна, только странно безмолвна и неподвижна. Она отстранилась от дел и всех отсылала к мистеру Хорнеру. Но если к ней обращались затем, чтобы еще каким-нибудь образом почтить память последнего в их роду, миледи тотчас с гордой непреклонностью возвращалась к жизни.

В те дни обмен сообщениями происходил нескоро, а торжественные ритуалы тянулись много дольше, чем теперь. К тому времени, как распоряжения миледи достигли Вены, милорда уже похоронили. Миссис Медликотт краем уха слыхала о намерении вынуть гроб из земли и привезти его в Хэнбери. Однако душеприказчики милорда – родственники по линии Ладлоу – решительно возражали: если его и перевозить, то не в Англию, а в Шотландию, чтобы он покоился рядом со своими монксхейвенскими предками. Миледи оскорбилась, но не стала настаивать, пока разногласия не перешли в неприличный спор. Это новое обстоятельство лишь усилило сострадание к скорби миледи – усадьба и деревня Хэнбери погрузились в глубокий траур. Церковные колокола звонили утром и вечером. Сама же церковь изнутри была вся затянута черными полотнищами. Мемориальные доски с гербом усопшего лорда стояли и висели всюду, где только можно. Больше недели деревенские жители даже между собой говорили вполголоса, не смея вслух произнести, что всякая плоть, будь это хоть плоть графа Ладлоу, последнего из рода Хэнбери, есть трава[79], и не более. В местном трактире переднюю дверь заперли на засов, и любители выпивки пробирались к столам через задний ход – сидели, пригорюнившись, над своими чарками и боялись слово сказать, в кои-то веки никто никого не перекрикивал и не задирал. У мисс Галиндо глаза распухли от слез. Не в силах сдержать очередной поток, она поведала мне, что однажды увидела, как ее горбатая Салли рыдает над Библией и впервые в жизни утирается носовым платком: прежде она всегда обходилась фартуком, но, видимо, даже ей не чуждо понятие этикета во время траура по безвременной кончине знатного лорда.

Если таково было положение вещей за стенами усадьбы, то можете себе представить, что наблюдалось внутри этих стен, – «помножьте на три», как говаривала мисс Галиндо. Мы все приглушали голос до шепота и считали своим долгом отказываться от еды; впрочем, потрясение наше было столь велико и тревога за миледи столь неподдельна, что на несколько дней мы действительно утратили аппетит. Боюсь, постепенно сочувствие уступило требованию плоти. Но мы по-прежнему переговаривались вполголоса и с болью думали о миледи, которая сидела одна в своей зашторенной комнате, где свет падал всегда на ту же самую печальную страницу.

Нам так хотелось… о как мне хотелось!.. чтобы она приняла мистера Грея. Но Адамс сказала, что, по ее мнению, миледи приняла бы только епископа. Однако без приказа госпожи никто не решался послать за епископом.

Не меньше других страдал в то время и мистер Хорнер. Слишком долго и преданно служил он семье Хэнбери, от которой ныне осталась одна старая слабая женщина, чтобы не скорбеть об угасании славного рода. Его уважение и сочувствие к миледи были много глубже, чем могло показаться, ведь он никогда не изменял своей сдержанной, холодной манере. Мистер Хорнер страдал. От горя, от несправедливости. Душеприказчики милорда забрасывали его письмами. Миледи объявила, что ничего не желает слышать о делах и все препоручает ему. Но это «все» было так сложно и запутанно! Насколько хватало моего понимания, ситуация складывалась приблизительно следующим образом.

Принадлежавшее миледи поместье Хэнбери давно отдали в залог, с тем чтобы милорд, ее муж, благоустроил свои шотландские владения: его план требовал огромных средств, то бишь «капитала». И пока жив был ее сын, который после смерти матери унаследовал бы и то и другое имение, она не видела в этом большой беды – так миледи говорила и так чувствовала. Она отказывалась принимать какие-либо меры, способные гарантировать возврат капитала или хотя бы возврат процентов по закладной со стороны «возможных будущих представителей и владельцев» шотландского имения «возможному будущему владельцу» Хэнбери: это означало бы противную ее натуре предусмотрительность на случай смерти ее сына.

Но он умер, не оставив после себя ни детей, ни жены. Наследником шотландского имения Монксхейвен был признан эдинбургский адвокат, дальний родственник милорда, а поместье Хэнбери после смерти миледи должно было отойти к потомкам третьего сына сквайра Хэнбери, жившего еще во времена королевы Анны.

Новые обстоятельства, вносившие еще больше путаницы в дела, чрезвычайно огорчали мистера Хорнера. Он с самого начала выступал против залога и проценты по закладной платил крайне неохотно, так как из-за них миледи приходилось сокращать расходы, жертвуя в основном собственными удобствами, что совсем не нравилось мистеру Хорнеру, считавшему подобную экономию унизительной для рода Хэнбери. Бедный мистер Хорнер! Он держался так строго и холодно, говорил так коротко и решительно, что все обитатели усадьбы его побаивались и не умели оценить по заслугам. Пожалуй, мисс Галиндо первая сказала о нем участливое слово – да хотя бы подумала о нем, в то время как остальные думали только о том, чтобы не попадаться ему на глаза.

– Боюсь, мистер Хорнер скверно чувствует себя, – сказала мне она недели три спустя после известия о смерти милорда. – Все сидит и сидит, подперев голову рукой, а когда я с ним говорю, он будто не слышит.

Я не придала значения ее словам, а мисс Галиндо больше к этому не возвращалась. К тому же миледи снова была среди нас, ужасно постаревшая – маленькая сухонькая старушка в тяжелом траурном платье. Она ни словом, ни намеком не упоминала о своем горе, но сделалась еще бледнее, тише и ласковее, чем прежде; глаза ее помутились от слез, пролитых в одиночестве. После месяца полного уединения она приняла мистера Грея. Но и ему, я думаю, она ни словом не обмолвилась о своем горе, которого не хотела поверить ни одной живой душе.

Однажды мистер Хорнер прислал сказать, что он нездоров и не сможет заняться делами в конторе; мисс Галиндо передали от него записку с просьбой сделать в его отсутствие то-то и то-то; в конце он выражал намерение вернуться к своим обязанностям на другой день, рано утром. Наутро он был уже мертв.

Весть о его смерти принесла, обливаясь горючими слезами, мисс Галиндо. Миледи не заплакала, хотя новость ее глубоко опечалила: вероятно, она уже физически не могла плакать – до капли выплакала все свои слезы. И, кроме того, ее куда больше изумляло, как мне кажется, что сама она еще жива, чем то, что умер мистер Хорнер. Должно быть, его смерть представлялась ей вполне естественной: верное сердце мистера Хорнера разбилось, когда семья, которой он всю жизнь служил, внезапно лишилась своей опоры, своего наследника, своей последней надежды.

О да! Мистер Хорнер был верный слуга. Не думаю, что теперь нашлось бы много подобных ему; но возможно, я просто вздыхаю о прошлом, как все старики. Когда дело дошло до его завещания, то оказалось, что вскоре после несчастного случая с Гарри Грегсоном мистер Хорнер завещал учредить из своих сбережений, коих набралось всего несколько тысяч (три, если не ошибаюсь), доверительный фонд в пользу Гарри Грегсона; душеприказчикам следовало дать Гарри хорошее образование по тем предметам, к которым мальчик, на взгляд мистера Хорнера, обнаружил большие способности. Далее мистер Хорнер, словно бы в свое оправдание, указывал на увечье Гарри, не позволявшее тому зарабатывать себе на жизнь физическим трудом, «как желала бы леди, чьи желания» он, завещатель, «обязан уважать».

Однако к завещанию был приложен кодицил[80], составленный уже после кончины лорда Ладлоу и написанный слабеющей рукой самого мистера Хорнера то ли в качестве черновика для нового формального завещания, то ли в качестве предварительного наброска для дальнейшего обсуждения с поверенным. В этой бумаге он аннулировал свое прежнее распоряжение в пользу Гарри Грегсона и взамен оставлял только двести фунтов мистеру Грею, дабы тот по своему усмотрению употребил их на благо Гарри. Все остальные сбережения он завещал миледи в надежде, что они помогут скопить нужную сумму для выкупа закладной, которая столько лет смущала его покой. Я не владею языком юристов и рассказываю все так, как услышала от мисс Галиндо, а она могла в чем-то и ошибиться. Правда, голова у нее была ясная, недаром она вскоре завоевала уважение мистера Смитсона из Уорика, поверенного миледи.

Мистер Смитсон и прежде немного знал мисс Галиндо – не столько лично, сколько понаслышке. Он явно не ожидал увидеть ее в должности письмоводителя при управляющем и первое время обращался с ней свысока, не забывая, впрочем, о вежливости. Однако мисс Галиндо была умна, образованна, энергична и, когда хотела, вполне рассудительна – могла на время отказаться от привычной эксцентричности в речах и поступках, если обстоятельства того требовали. (Честно говоря, ее болтливость не знала границ и часто вызывала бы раздражение, будь мисс Галиндо чуть менее забавна и добросердечна.) С появлением в доме мистера Смитсона она стала одеваться в свое лучшее платье и рот открывала, только чтобы отвечать на его вопросы. Конторские книги и бумаги содержались у нее в идеальном порядке, записи велись методично; доклады о состоянии дел были предельно точны и сомнений не вызывали. Про себя мисс Галиндо в шутку провозгласила победу над мистером Смитсоном – над его презрением к женщине-клерку вообще и предубеждением против нее, мисс Галиндо, в частности – из-за ее эксцентричности, якобы несовместимой с конторской работой.

– Уф, не обращайте на меня внимания! – сказала она как-то раз, зайдя в мою комнату и усевшись подле меня. – Этот мистер Смитсон – человек исключительно порядочный… разумный… и дельный юрист, не сомневаюсь. Вот только совсем не знает женщин. Уверяю вас, когда он возвратится в Уорик, он больше не станет слушать всех тех, кто внушил ему мысль, что я вроде как не в своем уме. Да-да, моя милая, он так думал! Он выказывал свое недоверие в двадцать раз яснее, чем мой бедный, дорогой господин, но в угоду миледи терпел мои доклады и проверял мои книги: чего не сделаешь, лишь бы не доводить сумасбродную женщину до беды – пусть уж тешит себя фантазией, будто бы от нее есть польза. О, я вижу его насквозь! А он меня – нет, по счастью. Если и видит, то очень узко, с одной стороны. Ведь когда я хочу достичь цели, я могу изменить свое поведение. Возьмем для примера того же мистера Смитсона. Этот джентльмен явно из тех, кто считает, что женщина в черном шелковом платье – особа респектабельная, положительная, не терпящая беспорядка. Ну так, пока он здесь, я женщина в черном шелковом платье! Он убежден, что женщина не способна выводить на бумаге ровные строки или сложить два и два без подсказки мужчины? Ну так я в угоду ему разлиновала свои конторские книги и не таясь обращалась к Кокеру[81] (несколько чаще, чем сам мистер Смитсон). Но мое главное достижение заключается в том, что я сумела прикусить язык. Он не посмотрел бы ни на мои книги, ни на подсчеты, ни на черное шелковое платье, начни я говорить, когда меня не спрашивают. За эти десять дней я погребла в себе столько разумных мыслей, сколько не высказала за всю свою жизнь. Я говорила так коротко, так отрывисто и так омерзительно скучно, что должна винить только себя, если теперь мистер Смитсон считает меня достойной быть мужчиной… Однако пора возвратиться к нему, как ни жаль мне бросать беззаботный разговор и вас, моя милая.

Если мисс Галиндо приятно удивила мистера Смитсона, боюсь, это стало его единственным приятным открытием. Все прочее повергло его в ужас. Не помню, от кого я узнала… Так или иначе, все в доме знали об этом. Я никогда не задумывалась над тем, как слепо мы полагались на мудрость сурового, молчаливого мистера Хорнера, пока он не покинул нас. Миледи и сама неплохо разбиралась в делах, учитывая ее принадлежность к слабому полу. Когда отец ее понял, что дочери предстоит унаследовать Хэнбери, он дал ей воспитание, считавшееся в те дни необычным для юной леди, и она привыкла чувствовать себя королевой в своих владениях и самостоятельно улаживать все вопросы со своими арендаторами. Возможно, мистер Хорнер вел бы такие дела осмотрительнее, но нельзя сказать, что она вовсе не интересовалась его мнением. Их разговор складывался следующим образом. Вначале она четко и ясно изъявляла свою волю – как она желала бы поступить и как не желала бы. Если мистер Хорнер был согласен с ней, он кланялся и немедленно шел исполнять ее указания; если был не согласен, кланялся и не двигался с места так долго, что в конце концов миледи обращалась к нему со словами: «Итак, мистер Хорнер! Какие у вас возражения?» Она хорошо понимала, отчего он молчит: в хозяйстве вечно не хватало наличных денег. После смерти жены мистер Хорнер сделался вял и угрюм, он был уже не тот, что год или два назад, – не всегда успевал навести порядок даже в своих делах; его прежний подручный в конторе к тому времени одряхлел и не мог за счет собственной расторопности и смекалки поддержать упавшего духом мистера Хорнера.

Из-за дурного положения дел в имении мистер Смитсон нервничал и сердился, с каждым днем это было заметнее. Как и все, кто состоял на жалованье у миледи, он был связан с Хэнбери давними прочными узами. Потомственный юрист, Смитсон происходил из семьи поверенных рода Хэнбери. Ни одно торжество в поместье не обходилось без Смитсонов, и те имели весьма полное представление о личных качествах и родственных связях многих членов этого когда-то большого, разбросанного по разным концам страны знатного семейства.

Покуда во главе дома Хэнбери стоял мужчина, поверенные держались как слуги и советы давали, только когда их спрашивали. Но в случае печально известного залога они нарушили традицию и решительно воспротивились желанию миледи, чем вызвали ее молчаливое недовольство. С тех пор отношения между ней и отцом вышеупомянутого мистера Смитсона всегда были несколько натянутые.

Я очень жалела миледи. В ходе проверки мистер Смитсон обнаружил, что некоторые дальние фермы пришли в упадок, а в ежегодной ренте имеются большие задолженности. Вину за все упущения он возлагал на мистера Хорнера, хотя ему хватило такта не обвинять открыто покойного управляющего. Но миледи тотчас угадала направление его мыслей и без колебаний восстановила истину: если бы не ее вмешательство, объявила она, мистер Хорнер давно применил бы к нерадивым и должникам самые строгие меры, несовместимые, однако ж, с ее наследственным чувством справедливости в отношениях между лордом и арендатором. Коснулась она и недостатка наличных денег, полагая, что может легко исправить положение, еще больше урезав собственные траты и высвободив таким образом дополнительные пятьдесят фунтов в год. Но стоило мистеру Смитсону заговорить об экономии иного масштаба, которая неизбежно затронула бы благополучие других людей или нанесла ущерб высокому статусу фамильного гнезда Хэнбери, миледи сделалась неумолима. Ее прислуга насчитывала человек сорок, из них добрая половина уже плохо справлялась со своими обязанностями, однако ни в коем случае не желала с ними расстаться; и только для того, чтобы не обижать стариков, все делали вид, будто они по праву занимают свою должность, тогда как миледи нанимала им в помощь людей и платила жалованье тем и другим. Если бы она согласилась назначить старикам пенсию и с тем отпустить на покой, можно было бы сэкономить, согласно расчетам мистера Смитсона, несколько сотен в год. Но миледи не хотела и слышать об этом. А еще я случайно узнала, что он уговаривал ее распустить по домам некоторых из нас, подопечных миледи. (Как ни горько было бы нам разлучиться с леди Ладлоу, нас не пришлось бы долго упрашивать, знай мы в то время о ее стесненных обстоятельствах.) Миледи оборвала его на полуслове:

– Если я не могу делать добро всем, кто в этом нуждается, как велит моя совесть, что ж, впредь мне придется отказаться от плана, который в последние годы был для меня источником большого удовольствия; во всяком случае, я не стану осуществлять его в прежних размерах. Однако это никак не касается молодых леди, которые любезно согласились пожить со мной и ныне пребывают под моим кровом. Я в долгу перед ними, мистер Смитсон, и обещаний своих не нарушу. Так что оставим этот разговор!

С этими словами она вошла в комнату, где я лежала, и следом за ней вошел мистер Смитсон. Им понадобилось достать из бюро какие-то бумаги, но они не ожидали увидеть меня, и мистер Смитсон несколько смутился – ведь я могла что-то слышать. На лице у миледи не дрогнул ни один мускул. Да хоть бы весь мир слышал ее!.. Она не боялась, что кто-то ложно истолкует высказанные ею минуту назад справедливые, добрые, чистые мысли. Прежде чем перейти к поиску нужных бумаг, она ласково поцеловала меня в лоб.

– Миледи, вчера я совершил объезд коннингтонски ферм и с огорчением увидел, как худо они содержатся: земля либо пропадает зря, либо страшно истощена – годами сажают один и тот же злак и не вносят ни ложки навоза! Особенно разительный контраст представляет соседство фермы Хардинга с полями, где все устроено наилучшим образом: изгороди поновляют, посевные культуры правильно чередуют от года к году, на пустошах сажают неприхотливую кормовую репу и овцы съедают ее прямо на корню!..

– Чья же это ферма? – спросила миледи.

– К моему большому сожалению, похвальные методы ведения хозяйства внедрены не на одной из ферм вашей светлости, как я надеялся, когда подъехал спросить, кому принадлежит земля. Ответил мне странного вида человек, сидевший в седле точно портной на табурете и не спускавший глаз с работников. Он отрекомендовался владельцем фермы. Имени своего он не назвал, но мы разговорились, и я узнал, что, сколотив некоторый капитал на торговле в Бирмингеме, он купил это имение (площадью, кажется, пятьсот акров), где некогда родился, и решил серьезно заняться сельским хозяйством. Чтобы уяснить, как лучше взяться за дело и перенять полезный опыт, он не поленился проехать полстраны!..

– Должно быть, это Брук, бирмингемский пекарь-баптист, – сказала миледи самым ледяным своим тоном. – Извините, мистер Смитсон, я слишком задержала вас. Вам нужны были письма, вот они.

Миледи ошибалась, если думала осадить мистера Смитсона. Едва взглянув на письма, он вернулся к прерванному разговору.

– Мне пришло в голову миледи, что, если бы подобный человек появился у вас на месте мистера Хорнера, он и ренту собирал бы своевременно, и за землей следил бы как надо. Может быть, даже сам этот бирмингемец согласился бы управлять вашим имением. Переговоры я готов взять на себя – мы с ним теперь друзья: он пригласил меня к завтраку, и мы сошлись очень коротко.

Леди Ладлоу пристально смотрела на мистера Смитсона в продолжение всей его речи и потом еще долго молчала, прежде чем ответить:

– Вы очень добры, мистер Смитсон, но вам нет нужды обременять себя устройством моих дел. Я сегодня же напишу капитану Джеймсу, сослуживцу одного из моих сыновей, который получил тяжелое ранение при Трафальгаре, и попрошу его оказать мне честь занять место мистера Хорнера.

– Капитану Джеймсу!.. Флотский офицер будет управлять вашим имением, миледи?

– Если соблаговолит. Своим согласием он сделал бы мне одолжение. Как я слышала, ему придется оставить службу, здоровье его слишком расстроено, и доктора настоятельно советуют капитану пожить в деревне. Я питаю надежду заманить его сюда. Насколько мне известно, лишившись службы, он потеряет свой главный источник доходов.

– Капитан Джеймс! Морской офицер… калека!..

– Вы, верно, думаете, что я слишком многого требую для себя, – невозмутимо продолжила миледи. (Я до сих пор не знаю, чего было больше в ее превратном истолковании слов и тона мистера Смитсона – наивности или безотчетного злорадства.) – Но по рангу он даже не капитан, а всего лишь коммандер[82], и пенсия у него будет очень скромная. Предлагая ему должность и свежий сельский воздух, я, может быть, поспособствую его выздоровлению.

– Должность! Миледи, помилуйте, да что моряк смыслит в земле! Как он сможет управлять имением? Ваши арендаторы поднимут его на смех.

– Мои арендаторы, смею надеяться, не позволят себе насмехаться над человеком, которого мне угодно поставить над ними, кем бы он ни был. И капитан Джеймс хорошо знает, как управлять людьми. Он обладает замечательными практическими талантами и редким здравомыслием – таково единодушное мнение о нем. Справедливо оно или нет, плох он или хорош, я свое решение приняла, теперь слово за ним. Могу только повторить, что почту за счастье, если он ответит согласием.

Когда миледи говорила подобным образом, возражать ей было бесполезно. Должна сказать, что она и раньше упоминала капитана Джеймса – некоего мичмана, который в свое время очень сердечно относился к ее сыну Уриану. Кажется, она говорила, что семья его небогата. Но честно признаюсь вам, как ни мало сама я смыслила в управлении землей и поместьем, я полностью разделяла мнение мистера Смитсона. Не отваживаясь вновь завести разговор с миледи, мистер Смитсон откровенно высказывал свои мысли мисс Галиндо, ну а та все внутренние и внешние новости непременно сообщала мне. Она полюбила мое общество, потому что я (по ее словам) умела поддержать беседу. На самом деле я просто умела слушать.

– Слыхали последнюю новость, – без предисловий начинала она, – про этого капитана Джеймса? Моряк… с деревянной ногой, без сомнения. Что сказал бы мой бедный покойный господин, если б узнал, кто станет его преемником! Ах, милочка, всякий раз, когда почтальон приносит письмо, я так радуюсь – и так сожалею!.. Ведь в раю мне уже не придется испытывать этой радости. Но думаю, мистеру Хорнеру надо благодарить Бога за отсутствие новостей, иначе он скоро прослышал бы и о том, как мистер Смитсон спелся с бирмингемским хлебопеком, и о том, что управлять имением будет одноногий капитан. Не удивлюсь, если капитан станет смотреть за работниками в подзорную трубу. Хотя бы не увяз в грязи со своей деревянной ногой! А увязнет, я не кинусь на помощь. Впрочем, нет, – поправилась она, – пришлось бы помочь ему из уважения к миледи.

– Вы уверены, что у него деревянная нога? – спросила я. – Я слышала, как леди Ладлоу рассказывала о нем мистеру Смитсону, но она говорила только, что капитан был ранен.

– А я вам говорю, что моряки сплошь и рядом теряют ногу. Посмотрите на пансионеров Гринвичского госпиталя[83]: там на двадцать одноногих только один однорукий. Да будь у него хоть десять ног, управлять на земле – это вам не на море воевать! Если он воспользуется добротой миледи и приедет сюда, значит он человек без стыда и совести.

Однако ж он приехал. Спустя месяц после нашего разговора за капитаном Джеймсом послали карету, точно так же как три года назад послали карету за мной. Этому событию предшествовало столько толков и пересудов, что мы все сгорали от нетерпения наконец увидеть его и посмотреть, чем обернется столь необычный, по общему мнению, эксперимент. Но отложим на время рассказ о новом управляющем. Сперва я должна рассказать о событии не менее интересном и, на мой взгляд, не менее важном.

Миледи сняла опалу с Гарри Грегсона. Полагаю, она сделала это в память о мистере Хорнере, но я могу лишь догадываться, почему миледи делала то или другое. Так или иначе, однажды Мэри Легард сказала мне, что миледи послала за Гарри: ему велено явиться к ней, если он в состоянии пройти пешком такой путь. И на следующий день его препроводили в ту самую комнату, где некоторое время назад он побывал при весьма несчастливых обстоятельствах.

Мальчик, бледный как полотно, стал перед ней, опираясь на костыль. Миледи немедленно приказала Джону Футмену подать табурет, чтобы Гарри мог сидеть в продолжение разговора. После всех испытаний на его юном лице проступило какое-то подобие благородной утонченности – возможно, этому впечатлению способствовала его бледность; хотя, по-моему, бледность тут ни при чем, просто мальчик оказался впечатлительным и в нем действительно произошла перемена под влиянием сдержанной, исполненной достоинства манеры мистера Хорнера и мягкого, ласкового обращения мистера Грея. Кроме того, мысли о болезни и смерти, как правило, облагораживают человека. Покуда они владеют нами, мы не кричим и не гневаемся, перестаем заботиться о суетных мирских вещах, и все мелкие тревоги повседневной жизни отступают перед нашим благоговейным страхом – перед обострившимся ощущением близости иного, незримого мира. По крайней мере, так объяснил мне мистер Грей благотворную перемену в поведении и облике Гарри Грегсона, которую нельзя было не заметить.

Миледи так долго молчала, раздумывая, с чего ей лучше начать, что Гарри даже немного струхнул. Несколько месяцев назад ее затянувшееся молчание удивило бы меня, но после смерти милорда, ее сына, она во многом изменилась и стала нерешительнее, словно бы меньше доверяла себе.

Наконец она произнесла (и в ее глазах, если мне не почудилось, блеснули слезы):

– Бедный мальчик, за то время, что мы не виделись, ты едва не лишился жизни!..

Ему нечего было сказать на это, кроме «да», и в комнате снова повисла тишина.

– …И потерял в лице мистера Хорнера надежного, доброго друга.

У мальчика задрожали губы, и он что-то слабо прошептал. Мне послышалось: «Пожалуйста, не надо…» – но я не уверена. Как бы то ни было, миледи уже продолжала:

– Это и моя потеря… Мы оба утратили надежного, верного друга. Он доказал свое расположение к тебе и, если бы мог, одарил бы тебя еще щедрее. Мистер Грей, вероятно, сообщил тебе о твоей доле в наследстве мистера Хорнера?

На лице Гарри не промелькнуло ничего похожего на радость, которую вполне мог испытывать мальчишка, неожиданно ставший обладателем порядочной суммы денег – по его меркам, целого состояния.

– Мистер Грей сказал, что он оставил мне деньги.

– Да, двести фунтов.

– По мне, лучше бы он сам остался в живых, миледи! – не выдержав, разрыдался Гарри.

– Я верю тебе, мой мальчик. Мы все хотели бы, чтобы наши мертвые были живы, очень хотели бы, и никакие деньги не могут возместить нам утраты. Но ты ведь знаешь… мистер Грей говорил тебе… кто́ назначает нам срок жизни и смерти. Мистер Хорнер был очень хороший человек и всегда поступал по справедливости. Так и в своей последней воле он желал быть добрым и справедливым в отношении нас обоих. Возможно, тебе не известно, – (только тут я поняла, о чем миледи собиралась сказать Гарри и почему она медлила, прежде чем начать), – что мистер Хорнер одно время думал оставить тебе намного больше, вероятно, все, что имел, за исключением скромного вспомоществования своему старому писцу Моррисону. Но он знал, что имение Хэнбери, где шестьсот лет жили мои предки, отдано в залог… обременено огромным долгом и что у меня нет возможности теперь или в близком будущем уплатить этот долг. Его очень огорчало, что старинное имение частично принадлежит уже чужим людям, которые дали нам деньги в долг… Я понятно объясняю, мой мальчик? – спросила она, пристально глядя в лицо Гарри.

Он перестал плакать и внимательно слушал ее, изо всех сил пытаясь понять; думаю, мысль о плачевном положении дел была ему в общем виде ясна, хотя про залог и долговое обременение он, вероятно, слышал впервые. Но он заинтересовался рассказом миледи и ждал продолжения, поэтому на ее вопрос лишь молча кивнул головой.

– Вот почему мистер Хорнер изменил свое решение и бо́льшую часть денег, которые он вначале хотел оставить тебе, завещал мне в надежде, что это поможет рассчитаться с долгом. Он оказал мне неоценимую услугу, и я постараюсь собрать недостающую сумму и полностью освободить имение Хэнбери из залога. Тогда я умру со спокойной душой.

Она выдержала долгую паузу, прежде чем продолжить:

– Но я не умру со спокойной душой, пока меня будет точить мысль о тебе. Не знаю, так ли уж хорошо иметь деньги… или владеть большим поместьем и получать великие почести. Однако некоторым из нас по Божьей воле суждено занимать высокое положение, и мы должны соответствовать ему: каждый обязан оставаться на своем посту, как бравый солдат… Итак, деньги, которые завещал мне мистер Хорнер, ранее предназначались тебе, Гарри Грегсон, и я возьму их для уплаты долга по имению только заимообразно: буду платить проценты мистеру Грею, твоему условному опекуну, пока ты не достигнешь совершеннолетия. Мистер Грей сам определит, как распорядиться ими, с тем чтобы, когда имение возместит тебе полную сумму, ты смог бы употребить ее надлежащим образом. Полагаю – теперь, по зрелом размышлении, – что тебе следует получить образование. Образование, как и деньги, сулит немалую опасность. Будь стойким, Гарри! И деньги, и образование можно обернуть во благо, если не поддаваться искушениям, которые они несут с собой, если уповать на Божью помощь и молитву.

Гарри молчал, словно язык проглотил, хотя он все понял, я уверена. Миледи хотелось немного разговорить его – узнать, что у него на уме, и она спросила, как бы он поступил со своими деньгами, если бы часть их мог получить прямо сейчас. На этот простой вопрос, не касавшийся его чувств, Гарри ответил без промедления:

– Выстроил бы дом для отца, с лестницей внутри, и школу для мистера Грея. Уж очень отцу хочется, чтобы желание мистера Грея исполнилось! Все камни для стен лежат на земле фермера Хейла – отец сам видел: их привезли с каменоломни и даже отесали. Мистер Грей заплатил за них из своего кармана. Отец говорит, что работал бы день и ночь, а маленький Томми подносил бы известь… если бы пастор позволил… А то мистер Грей все кручинится – никто не поможет ему, никто доброго слова не скажет!

Гарри ничего не знал о роли миледи в судьбе деревенской школы, это было очевидно. Миледи промолчала.

– Если б я мог получить часть моих денег, я купил бы немного земли у мистера Брука – он уступил бы клочок на углу Хендон-лейн – и отдал бы его мистеру Грею. А еще, если ваша светлость разрешает мне учиться дальше, я хотел бы когда-нибудь стать школьным учителем.

– Ты славный мальчик, – сказала миледи. – Хотя привести в исполнение твой план намного сложнее, чем ты думаешь. Однако мы попытаемся.

– Вы говорите о школе, миледи? – изумилась я, заподозрив, что она не то имела в виду.

– О школе, о школе. Ради мистера Хорнера, ради мистера Грея и, наконец, ради этого мальчика я поддержу сомнительное нововведение. Передай мистеру Грею, пусть придет ко мне после обеда, обсудим с ним, как быть с участком. Ему незачем обращаться к раскольнику. А отцу скажи, чтобы готовился строить дом и не забыл взять себе в помощники Томми.

– И мне можно будет стать учителем? – спросил Гарри, глядя на миледи горящими глазами.

– Там посмотрим, дружок. – Нетерпение мальчишки позабавило миледи. – До этого еще очень далеко.

Ну а теперь вернемся к капитану Джеймсу. Первый отзыв о нем я услышала из уст мисс Галиндо.

– Лет ему не больше тридцати, так что мне надо собрать перья и бумагу и проститься с должностью. Остаться при нем было бы верхом неприличия. Одно дело мой прежний господин, другое – молодой холостяк, даже не вдовец! А мне еще нет пятидесяти, только в мае стукнет… Представляю, какие пошли бы разговоры. И потом, он косо смотрит на меня, так же как и я на него. Мое черное шелковое платье на него не действует. Он боится, что я женю его на себе. И не подумаю! На сей счет он может быть совершенно спокоен. Мистер Смитсон уже посоветовал миледи взять другого писца – у него кто-то есть на примете. Она, конечно, предпочла бы меня, но я решительно не могу остаться. Это было бы неприлично.

– Каков он с виду?

– Да ничего особенного. Низенький, смуглый, темноволосый… Не буду же я его разглядывать! Мне пора снова браться за ночные чепцы. Обидно было бы теперь упустить заказ – я как раз добыла чудесную выкройку!

Но когда дело дошло до прощания с мисс Галиндо, между ней и миледи возникло недоразумение. Мисс Галиндо всегда воображала, будто миледи попросила ее переписывать бумаги и вести счета в виде бесплатной услуги. Время от времени она сетовала, что из-за ежедневной работы в усадьбе теряет выгодный заказ, но миледи она ни единым намеком своих сожалений не высказывала и с первого до последнего дня исполняла обязанности писца с видимой охотой. Миледи же не раз укоряла себя за то, что недостаточно ясно выразила свое намерение платить мисс Галиндо; должно быть, она действительно проявила излишнюю деликатность в вопросе о вознаграждении. И вот теперь мисс Галиндо была оскорблена в своих лучших чувствах, услыхав о желании миледи заплатить ей за труды – за все, что мисс Галиндо делала для нее по доброй воле и совершенно бескорыстно.

– Нет, миледи, нет, моя дорогая, можете сердиться на меня сколько угодно, но денег я не возьму. Вспомните, что было двадцать шесть лет назад – что бы я делала без вас! Да, я нуждалась в деньгах – и не скрываю этого – для вполне определенной цели. Но когда мне выпал счастливый случай оказать вам услугу… благослови вас Бог за то, что обратились ко мне!.. я крепко подумала, отказалась от одного плана, приняла другой, и теперь все решено. Бесси оставит школу и будет жить здесь, со мной. Прошу вас больше не предлагать мне денег. Вы не представляете, как я счастлива услужить вам. Верно, Маргарет Доусон? Не говорила ли я вам, что отдам за миледи свою правую руку? Разве я чурбан или камень, чтобы забыть доброту? О, я работала для вас с такой радостью!.. А скоро приедет Бесси… ни одна душа не знает о ней, как будто бедная девочка в чем-то провинилась!

– Милая мисс Галиндо, – отвечала миледи, – я больше не буду просить вас взять деньги. Просто я думала, что мы одинаково понимаем наш договор. И потом, вы же недавно взяли деньги за шитье утренних платьев.

– Да, миледи, но где платья – и где конфиденциальная переписка! Я так горжусь вашим доверием!..

– Но кто такая Бесси? – спросила миледи. – Я ничего не знаю: ни кто она, ни почему приедет и будет жить с вами. Извольте же, дорогая мисс Галиндо, в свою очередь оказать мне доверие – откройте вашу тайну!