Как и многое другое, о чем говорят «не может быть», фантастический слух, будто бы капитан Джеймс весьма расположен к мисс Брук, в полной мере подтвердился.

От одной мысли, что ее управляющий знается с раскольником, торговцем, бирмингемским демократом, которого дурным ветром занесло в наш добропорядочный, правоверный, аристократический и аграрный Хэнбери, у миледи портилось настроение. Проступок мисс Галиндо, поселившей у себя мисс Бесси, казался простительным недомыслием в сравнении с близостью капитана Джеймса к «Дрожжевому дому», как Бруки величали свою уродливую ферму-коробку. Миледи так часто вспоминала теперь мисс Галиндо, словно в душе уже простила ее, а однажды она даже упомянула мисс Бесси – признала-таки ее существование. Но насчет капитана… Давайте я расскажу вам про долгий дождливый вечер, когда мы сидели с миледи вдвоем и вели неторопливую беседу о том о сем. Всякий раз, едва разговор прерывался, миледи снова и снова возвращалась к капитану Джеймсу в поисках ответа на один и тот же неотвязный вопрос: как вообще ему пришло в голову свести знакомство с этим Бруком? Мало-помалу она перебрала в памяти все те слова капитана и все те случаи, которые могли пролить свет на эту загадку.

– Однажды он объявил, что хотел бы внедрить у нас норфолкскую систему посевов[88], и с восторгом отзывался о мистере Коуке из Холкема[89] (который, между прочим, такой же Коук, как и я, – по боковой женской линии, а это практически ничто с точки зрения наиболее известных и старых, «чистокровных» буржуазных семейств) и его новых аграрных методах. Разумеется, новые люди несут с собой новые методы, но из этого вовсе не следует, будто старое лучше нового. Однако капитан Джеймс сделался пылким сторонником репы и костного удобрения. А я, признавая за ним энергию и здравомыслие и уважая его желание исправить прошлогоднюю неудачу, согласилась на его опыты. Теперь я вижу свою ошибку. Мне давно говорили, что в городе пекари плутуют – смешивают пшеничную муку с костной; и конечно, капитан Джеймс тоже слышал об этом, потому и отправился к Бруку узнать, где ее можно купить.

Миледи удивительным образом не замечала, что небольшие поля мистера Брука используются намного лучше ее собственных, хотя во время своих поездок по округе могла видеть все своими глазами. Она действительно не понимала, зачем, кроме как за костной мукой, было ее управляющему обращаться к какому-то самозваному фермеру, вчерашнему хлебопеку, – уж не за советом же по земледелию!

Мало-помалу миледи стала отовсюду получать свидетельства, подтверждавшие слух о тесной дружбе капитана Джеймса с человеком, которого она невзлюбила больше всех на свете. (Невзлюбила почти инстинктивно, и потому на душе у нее было неспокойно: совестливым людям требуется моральное оправдание для своей неприязни к ближнему, хотя они, как и многие другие, подчас не могут объяснить, чем не угодил им тот или этот.) Впрочем, капитан Джеймс был не из тех, кто стыдится своих поступков и пытается действовать скрытно. Невозможно представить, чтобы его зычный голос вдруг понизился до полутонов. Когда он в первый год потерпел неудачу, об этом знала вся деревня. Он горько сетовал, каялся, злился, обзывал себя дураком, и не где-нибудь, а прямо посреди деревенской улицы. В итоге, несмотря на его характер, куда менее сдержанный, чем у мистера Хорнера, арендаторы любили его куда больше. Вообще, люди скорее симпатизируют тому, чьи мысли и чувства каждую минуту открыты и понятны им, нежели тому, чьи помыслы и предпочтения раскрываются лишь спустя время, через те или иные поступки. И только Гарри Грегсон хранил верность мистеру Хорнеру. Мисс Галиндо не раз видела, как мальчик торопливо ковылял в сторону от дороги, завидев вдали капитана Джеймса, словно услышать от капитана два-три ничего не значащих приветливых слова было бы изменой памяти его прежнего благодетеля.

Зато Грегсон-отец легко поладил с новым управляющим, и однажды, к моему великому изумлению, «бродягу-браконьера» (только так все и звали Грегсона, когда я приехала в Хэнбери) назначили егерем, и поручился за него не кто-нибудь, а сам мистер Грей. Тогда я подумала, что это не более чем эксперимент, притом весьма рискованный, однако же он оказался успешным, как и большинство рискованных опытов мистера Грея, который постепенно становился абсолютным властелином в деревне, хотя и не догадывался о своем возвышении. Он по-прежнему робел и терялся, если дело не касалось нравственного выбора. Но если пастор был уверен в своей правоте, он бесстрашно бросался в атаку на любое зло, «прямо как бодливый баран», по выражению капитана Джеймса, описывавшего очередной подвиг мистера Грея. Обитатели деревни никогда не знали, какую цель атакует пастор в следующий раз или где он внезапно объявится. Мне рассказывали, что он мог отважно выйти на середину кружка браконьеров, собравшихся для ночной вылазки, или неожиданно зайти в трактир, который стоял на общинной пустоши возле внешней границы владений миледи, а значит, и прихода, – в тот самый трактир, куда с окрестностей в радиусе нескольких миль стекалось разное отребье и где пастор наравне с констеблем был нежеланным гостем. Вместе с тем у мистера Грея случались продолжительные приступы уныния, когда он чувствовал себя беспомощным, ни на что не годным, напрасно живущим на свете. Все, что он делал, казалось ему ничем в сравнении с той задачей, какую он ставил перед собой. Возможно, приступы отчаяния объяснялись его физической слабостью, а возможно, врожденной нервозностью, из-за которой он вел себя так неуклюже в доме миледи. Даже миссис Медликотт, теперь боготворившая землю, по которой он ступал, признавалась, что мистер Грей, входя в покои миледи, вечно опрокидывал, а то и вдребезги разбивал какую-нибудь вещицу. И он, без сомнения, предпочел бы столкнуться лицом к лицу со злостным браконьером, нежели с безобидной молодой леди. По крайней мере, мы так думали.

Мне трудно сказать, что́ в конце концов сподвигло миледи примириться с мисс Галиндо. Может быть, ее тяготило молчание давнего друга и ей захотелось вернуть прежние отношения; может быть, прекрасные образцы пряжи и белого шитья, изготовленные руками учениц, заставили ее смягчиться к мисс Бесси. Так или иначе, однажды я с удивлением узнала, что вечером мисс Галиндо и ее молодая знакомая пожалуют к нам на чай. Миледи попросила миссис Медликотт известить меня об этом и сделать кое-какие приготовления в ее будуаре – небольшой персональной гостиной, где я проводила большую часть дня. Судя по характеру этих приготовлений, миледи намеревалась с честью встретить гостей. Уж если леди Ладлоу кого прощала, то целиком, а не наполовину, как некоторые. Кто бы ни пришел к ней в дом, будь посетительница знатной леди или простой безымянной девицей, миледи отдавала приказ соответственно приготовиться к визиту. Из этого не следует, что приготовления во всех случаях были одни и те же. Перед визитом жены пэра миледи распорядилась бы приготовить Белую гостиную и снять чехлы с мебели (за все время моей жизни в Хэнбери их не снимали ни разу), дабы взору гранд-дамы предстала роскошная обстановка, под стать той, которой она была окружена у себя дома. (Ах, почему ни одна гранд-дама не посетила нас – я так мечтала увидеть эту мебель без чехлов!) К визиту мисс Галиндо миледи готовилась не менее тщательно, хотя и с меньшей помпой. Хорошо зная, какие вещи могли заинтересовать мисс Галиндо, миледи велела выложить их для обозрения. Но мое внимание привлекли большие альбомы гравюр вроде тех, которыми миледи старалась развлечь меня в первые дни моей болезни, – с работами мистера Хогарта и других художников. Я не сомневалась, что их принесли для мисс Бесси.

О, эта таинственная мисс Бесси, известная нам только по имени, но не по фамилии, и оттого еще в двадцать раз более таинственная! Я сгорала от любопытства наконец увидеть ее. В свое оправдание (мне стыдно вспоминать о моем неуемном любопытстве) могу лишь напомнить вам, что я на протяжении многих лет вела чрезвычайно тихую и однообразную жизнь прикованной к дому калеки и почти не видела новых лиц, а тут мне предстояло увидеть девушку, о которой я столько думала наедине с собой… Наверное, меня все же можно простить.

Чай подали, разумеется, в парадном холле; вместе с гостьями за столом сидели четыре молодые леди, еще находившиеся, как и я, на попечении миледи. Из девиц, которые жили в Хэнбери, когда я попала туда, никого не осталось: одни вышли замуж, другие возвратились домой, под крыло к отцу или брату. Я и сама подумывала соединиться с родными. Мой брат Гарри получил приход в Уэстморленде и хотел, чтобы я переехала жить к нему; впоследствии так и случилось. Но теперь речь не об этом, я должна рассказать о мисс Бесси.

Итак, я считала минуты до встречи с мисс Бесси, хотя хорошо знала, каков ритуал приема гостей в доме миледи: сперва угощение в парадном холле и чинная, но дружелюбная беседа, затем небольшой променад по холлу и анфиладе гостиных, с остановками возле отдельных картин и рассказом миледи об истории их создания и запечатленном сюжете. (Таким образом, описывая характеры и деяния великих предков, живших здесь до нее, миледи словно бы вводила каждого нового посетителя в семейный круг, позволяя ему несколько освоиться в старинном фамильном гнезде: она считала это своим долгом хозяйки.) Наконец послышались шаги, приближавшиеся к комнате, где я лежала. Я так разволновалась, что, если б не мое увечье, вскочила бы с дивана и убежала куда-нибудь. А между тем для волнения не было причины, во всяком случае мисс Галиндо ничуть не изменилась, разве только нос у нее еще больше покраснел (скорее всего от слез радости, пролитых ею тайком в предвкушении счастливой минуты, когда она вновь увидит свою дорогую леди Ладлоу). Несмотря на удовольствие лицезреть мисс Галиндо, я оттолкнула бы ее в сторону, если б могла, чтобы она не заслоняла таинственную мисс Бесси.

Мисс Бесси казалась старше своих восемнадцати лет. Темные волосы, темные глаза, высокая статная фигура, хорошее умное лицо, на котором не было и тени беспокойства по поводу столь устрашающего, на мой взгляд, события, как формальное знакомство с миледи, не желавшей до того дня даже слышать о ней, – такой запомнилась мне мисс Бесси при нашем первом свидании. Судя по всему, она исподволь наблюдала за всеми (а я за ней), но в разговоре почти не участвовала и невозмутимо занялась приготовленными для нее альбомами гравюр. Когда я представляла себе эту встречу, то думала (наивно), что мне нужно будет взять ее под свое покровительство, помочь ей преодолеть смущение. Но она устроилась вдалеке от меня, поближе к свету, и держалась совершенно спокойно, по-видимому вовсе не нуждаясь ни в моей опеке, ни в моем ободрении. Одна вещь мне особенно понравилась в ней – она то и дело поглядывала на мисс Галиндо, словно бы подтверждая, что и мыслями и душой она постоянно с ней. Говорила мисс Бесси не много, но к месту, и голос ее звучал твердо и ясно, хотя в речи чувствовался налет провинциальности. Через некоторое время миледи предложила нам обеим поиграть в шахматы (незадолго до того я научилась этой игре по совету мистера Грея). Но за шахматной доской мы с мисс Бесси тоже больше молчали. Тем не менее между нами, мне кажется, возникла взаимная симпатия.

– У вас задатки сильного игрока, – заметила она. – Вы играете всего полгода, если не ошибаюсь? И скоро сможете разбить меня, а я играю уже несколько лет.

– Я учусь шахматам с ноября. Помню, в один ненастный, хмурый день мистер Грей принес мне «Шахматную игру» Филидора…[90]

Отчего она так внезапно оторвала свой взор от доски, какой невысказанный вопрос вспыхнул в ее глазах? Отчего сразу умолкла, ушла в себя, а после совсем иным тоном заговорила о чем-то постороннем?

Меж тем миледи и мисс Галиндо продолжали беседу. Обе часто упоминали капитана Джеймса. Наконец миледи отложила работу и, чуть не плача, сказала:

– Я не могла… не могу в это поверить! Он же знает, что она дочь раскольника, пекаря… а он ведь джентльмен не только по званию, но по чувству и убеждению, хотя его манеры порой оставляют желать лучшего. Ах, дорогая мисс Галиндо, куда катится мир?

Вероятно, мисс Галиндо хорошо понимала, что поневоле внесла свою лепту в столь огорчавшее миледи современное состояние мира, хотя ее светлость проявила великодушие и теперь их размолвка забыта; но само ее прощение – сам факт, что благородная леди согласилась принять мисс Бесси в своем родовом замке, – знаменовало неотвратимость того будущего, которое внушало миледи тревогу. Даже понимая все это, мисс Галиндо, недавно на себе испытавшая горечь опалы, не могла не вступиться за другого провинившегося – капитана Джеймса, чье поведение оскорбляло тонко развитое чувство приличия и сословного долга миледи.

– Что сказать вам, миледи, – философически начала она, – я давно перестала доискиваться, почему Джек любит Джилл – или Джилл Джека. Не лучше ли верить, что браки заключаются где-то не здесь, не по законам и логике нашего земного мира? Не берусь утверждать, будто они заключаются на небесах; когда я говорю «не здесь», то скорее представляю себе волшебную мастерскую. Как бы то ни было, я больше не ломаю голову над вопросом, почему происходит так, а не иначе. И в том, что капитан Джеймс истинный джентльмен, у меня нет ни малейших сомнений. Еще прошлой зимой я видела, как он кинулся поднимать старую мамашу Блейк, когда та поскользнулась на спуске; а мальчишку, который смеялся над ней, он отругал и наградил парой затрещин, отчего озорник сам упал и заплакал… Однако же нам всем нужен хлеб, и хотя лично я предпочитаю выпекать хлеб дома, в своей славной кирпичной печке, некоторые просто не умеют печь хлеб; и очень хорошо, если кто-то хочет быть пекарем. Я смотрю на это занятие, миледи, всего лишь как на способ зарабатывать деньги своим ремеслом, то есть способ совершенно законный. Тут не идет речи о какой-то машине, отнимающей заработок у живого человека, вроде ненавистного ткацкого стана – страшно подумать, сколько мастериц из-за него лишатся дохода и раньше времени сойдут в могилу, вот уж поистине бесовское изобретение!

– Полностью согласна с вами! – поддержала ее миледи.

– Но пекарское дело – это добросовестный, честный ручной труд. Слава богу, никто еще не додумался испортить его каким-нибудь механическим приспособлением. По-моему, препоручать человеческую работу бездушному железу (которое понятия не имеет о труде в поте лица!) противно природе и Слову Божию. Поэтому я утверждаю: все профессии, где железо берет на себя труд, назначенный человеку со времен Грехопадения, попросту противозаконны, и я никогда не стану их защищать. Теперь вернемся к пекарю Бруку, который собственноручно месил тесто, давал ему подняться и выпекал хороший, пышный хлеб; и люди, не имевшие, может быть, пригодной печки, охотно покупали его. Таким образом, пекарь честно зарабатывал каждый грош и постепенно разбогател. И тут, миледи, я позволю себе сказать, что он, наверное, был бы не прочь родиться одним из Хэнбери или с колыбели носить титул лорда. Но коли ему суждено иное, можем ли мы укорять его за то, что он, сделавшись пекарем, пек добрый хлеб, и заработал денег, и купил клочок земли? Не по своей вине, а на свое несчастье он не родился джентльменом.

– Согласна с вами, – поразмыслив, сказала миледи. – Однако ничто не мешает пекарю исповедовать истинную веру. Даже ваше красноречие, мисс Галиндо, не убедит меня, что и здесь нет его вины.

– Простите, миледи, но у меня на это несколько иной взгляд, – возразила мисс Галиндо, окрыленная первым успехом. – Насколько я знаю, баптисты не совершают крещения над младенцами, и, соответственно, у них отсутствует само понятие о крестном отце или крестной матери, не так ли, миледи?..

Прежде чем выразить согласие, миледи хотела бы знать, не ведет ли оно в логическую ловушку; тем не менее она молча кивнула.

– …В то время как у нас крестные родители дают тройную клятву от имени своего крестника[91], когда тот еще ничего не смыслит и умеет только кричать. И в этом наше великое преимущество. Однако не будем суровы к тем, кому оно не даровано – у кого никогда не было крестных родителей. Один родится с серебряной ложкой во рту: крестный дарит ему подарки, учит катехизису, готовит к первому причастию – словом, заботится о том, чтобы крестник его вырос добрым христианином и посещал церковь; а другой родится с деревянным уполовником[92]. И эти последние – несчастные люди, обреченные весь свой век жить сиротами без крестных родителей, жить раскольниками; и если они соблазнятся торговлей, их участь еще незавиднее. Но не лучше ли явить христианское смирение, миледи, а не кичиться тем, что мы родились в истинной вере?

– Вы слишком торопитесь, мисс Галиндо! Я не поспеваю за вами. И потом, разве церковный раскол – не порождение дьявола? Отчего они не хотят принять нашу веру? Зачем упорствуют в своем лжеучении? Ведь это грех, это ересь и вероотступничество, что, как вы знаете, осуждается в Библии наравне с колдовством.

По-моему, доводы мисс Галиндо не вполне убедили миледи. Проводив гостей, она велела миссис Медликотт принести из большой библиотеки наверху определенные книги, обернуть их бумагой и перевязать бечевкой.

– Если завтра капитан Джеймс придет сюда, я поговорю с ним об этих Бруках. Я и раньше могла бы потребовать объяснений, но боялась обидеть его – чтобы он не подумал, будто я верю слухам о его дружбе с недостойным семейством. Однако теперь пришло время исполнить мой долг перед ним – и перед ними. Пусть ознакомятся с великими богословскими книгами и обратятся наконец в лоно истинной церкви.

Хотя миледи зачитала мне вслух все названия, содержание этих книг осталось для меня загадкой. Отчасти, вероятно, потому, что мне не терпелось посоветоваться с миледи относительно моего переезда на новое место жительства. Я показала ей письмо, которое получила в тот день от брата Гарри, и мы принялись обсуждать возможные последствия столь существенной перемены для моего подорванного здоровья. С миледи я могла говорить совершенно свободно и прямо, не опасаясь, что она неверно истолкует мои слова или затаит на меня обиду: она всегда больше думала о других, чем о себе. Я сказала ей, каким счастьем были для меня годы, проведенные под ее кровом, и призналась, что в последнее время стала задумываться о своих обязательствах перед родными – перед братом, которому я могла бы помогать по хозяйству (в меру своих сил, разумеется, иного никто и не ждал от калеки); быть может, ежедневные заботы скорее отучили бы меня от привычки жалеть себя по всякому поводу, к чему у меня намечалась досадная склонность. Немалые надежды я возлагала также на здоровый, бодрящий северный воздух.

Тогда же было решено, что мой отъезд из Хэнбери, где я жила так долго и счастливо, состоится уже через несколько недель. Когда какой-то этап нашей жизни подходит к концу, мы оглядываемся назад с тихой грустью и умилением; так и я, без страха вступая в будущее, невольно перебирала в памяти все свои дни в доме миледи с той минуты, как вошла сюда робкой, неловкой девочкой, едва простившейся с детством, до нынешнего времени, когда я стала взрослой женщиной, простившейся не только с детством, но – из-за характера моей болезни – уже и с юностью… И теперь я прощалась со своей жизнью в доме миледи. Случилось так, что я никогда больше не увидела ни ее, ни ее дома. Подобно обломку кораблекрушения, я поплыла по волнам судьбы все дальше и дальше от тех мирных, счастливых и незабвенных дней!

Мне вспоминался добродушный весельчак мистер Маунтфорд – его вечные сожаления, что ему нельзя держать свору («совсем крошечную свору») гончих, его шуточки и чревоугодие; вспоминался приезд мистера Грея и попытки миледи укротить его пыл, когда он заводил речь о пользе образования… А ныне в деревне стоял новенький школьный дом; и с тех пор как мисс Бесси была звана к миледи на чай, ее светлость дважды посетила школу, чтобы дать указания относительно заказанной ею пряжи для столового белья. Миледи давно отошла от своего старого обычая сокращать церковную службу (когда ей не хотелось слушать проповедь) и не возвращалась к нему даже при временно возглавлявшем приход мистере Кроссе, хотя все собравшиеся в церкви были бы только рады, не сомневаюсь.

И мистер Хорнер умер, и капитан Джеймс стал управлять имением вместо него… Положительный, честный, замкнутый, немногословный мистер Хорнер, пунктуальный как часы… в сюртуке табачного цвета и башмаках с серебряными пряжками!.. Иногда я спрашиваю себя, о ком мы сожалеем больше, когда теряем: о людях кипучей энергии, полных жизни, за которыми невозможно угнаться, так внезапно они появляются тут и там, о людях, с которыми несовместима сама мысль о могильной тишине, столько в них движения, страсти, напора, – или о людях неторопливых, серьезных, которые не только действуют, но и слова произносят, кажется, строго по часам; которые вроде бы вовсе не влияют на течение нашей жизни, пока пребывают с нами, но чьи методические привычки переплетаются с корнями нашего повседневного существования, в чем мы с удивлением убеждаемся, когда эти люди уходят от нас. Думаю, я больше сожалею о последних, хотя, возможно, больше любила первых. Капитан Джеймс никогда не был для меня тем, чем был мистер Хорнер, притом что прежний управляющий не сказал мне и десяти слов…

И конечно же, мисс Галиндо!.. Я хорошо помню то время, когда знала ее только по имени – очень странному, надо сказать. Помню, какой она виделась мне поначалу: чудаковатая, непредсказуемая, вздорная, во все сующая свой нос старая дева. А теперь я всем сердцем любила ее и даже немного ревновала к мисс Бесси.

О мистере Грее я никогда не думала с любовью; он внушал мне чувство, близкое к благоговению. Если бы я хотела рассказывать только о себе, вы узнали бы, сколь многим я обязана ему за все, что он делал для меня на протяжении всех томительных лет моей неизлечимой болезни. Но точно так же он относился и к другим, богатым и бедным, от миледи до карлицы Салли, служанки мисс Галиндо.

Пока я жила в Хэнбери, деревня преобразилась. Не знаю точно, по какой причине, но вы уже не встречали на перекрестке стайку молодых бездельников, которым в этот час полагалось бы трудиться засучив рукава. Я не говорю, будто все произошло исключительно благодаря мистеру Грею: работы в поле настолько прибавилось, что людям просто некогда стало слоняться без дела. А дети тихо сидели в школе и даже за ее дверьми вели себя лучше, чем в те дни, когда я еще ходила в деревню по поручению миледи. Теперь я нигде не бывала, поэтому не могу вам сказать, каким образом мисс Галиндо удовлетворяла свою неистребимую потребность браниться, но, судя по ее здоровому и довольному виду, она предавалась этому полезному занятию с прежней регулярностью.

Прежде чем я покинула Хэнбери, слух о том, что капитан Джеймс намерен взять в жены мисс Брук, старшую из двух дочерей и наследниц пекаря Брука, перестал быть только слухом. Капитан сам объявил эту новость миледи. Мало того – с отвагой, закаленной в годы морской службы, когда ему не раз случалось направлять свой корабль в самое пекло сражения, – он спросил ее светлость графиню Ладлоу, можно ли ему привести в Хэнбери-Корт свою невесту (дочь пекаря-баптиста!) и представить ее миледи.

Я рада, что не присутствовала при этом, иначе сгорела бы от стыда за него и с трепетом ждала бы ответа миледи. Она, разумеется, милостиво согласилась, но я догадываюсь, какое грозное изумление читалось в ее взгляде. Интересно, заметил ли что-нибудь капитан Джеймс.

После того как представление состоялось, я не осмелилась прямо спросить миледи, что она думает о невесте капитана, но издали намекнула на свое любопытство. Если бы упомянутая молодая особа обратилась к миссис Медликотт в надежде получить место кухарки и миссис Медликотт наняла бы ее на работу, сказала мне миледи, против этого, вероятно, нечего было бы возразить. Но поскольку речь шла не о кухарке, а о невесте капитана Королевского флота, мысленно продолжила я, то миледи явно было что возразить.

Через год после моего отъезда из Хэнбери мне принесли письмо от мисс Галиндо. Кажется, я сохранила его… Да, вот оно.

Хэнбери, 4 марта 1811 года

Милая Маргарет!

Вы просите рассказов про наши новости. Вам ли не знать, что в Хэнбери не бывает новостей! Когда вы слышали, чтобы здесь что-то случалось? Так вот, если вы покивали головой в знак согласия, то угодили в мою ловушку и жестоко ошиблись. В Хэнбери нынче полно новостей – столько событий, что не успеваешь перевести дух. Я изложу их в газетном порядке: рождения, смерти, свадьбы. Начнем с рождений. На той неделе Дженни Лукас родила двойню. Это уж слишком, скажете вы, хорошенького понемножку, и будете правы. Однако близнецы сразу умерли, так что рождение их не имело последствий. А тут еще кошка моя окотилась, принесла трех котят, и, может быть, это тоже слишком, по вашему мнению; так оно и было бы, если бы не одно обстоятельство, о котором я вам сейчас сообщу. Капитан и миссис Джеймс выбрали себе дом по соседству с Пирсоном, а в доме том мышей видимо-невидимо, но для меня это такая же удача, как для Дика Уиттингтона[93] – кишащее крысами Царство Египетское. Моя окотившаяся кошка навела меня на мысль отправиться к молодой жене капитана и предложить ей взять в дом котенка. И она благоразумно согласилась – благоразумия ей, кажется, не занимать, несмотря на баптизм, Бирмингем, булочника Брука и кое-что похуже, о чем вы непременно услышите, если наберетесь терпения. Собираясь нанести ей визит, я надела свой лучший капор – купленный в девяносто девятом году, когда бедный лорд Ладлоу в последний раз приезжал в Хэнбери, – и считала, что своим посещением оказываю ей большую честь (все-таки мой отец был некоторое время баронетом); хотя, вы же знаете, я не столь высокого мнения о себе, если на мне мое будничное платье. И кого я вижу в доме молодой четы, как не саму ее светлость леди Ладлоу! Внешне миледи не изменилась, по-прежнему изящна и хрупка, но у нее стало легче на сердце с тех пор, как старый городской купец по фамилии Хэнбери, возомнивший себя потомком младшей ветви графского рода, оставил ей порядочное наследство. Можете не сомневаться: имение уже выкуплено из залога и деньги мистера Хорнера – или миледи, или Гарри Грегсона, выбирайте, что вам больше нравится, – вложены в банк на имя последнего, так что все решилось наилучшим образом. Говорят, в школе он на голову выше остальных, делает баснословные успехи в греческом и не знаю в чем еще и собирается поступать в университет. Подумать только, Гарри Грегсон, сын браконьера! Ну и времена настали!

Но я ничего не рассказала о свадьбах. История с женитьбой капитана Джеймса, конечно, занимательная, но это никому уже не интересно, теперь у всех на уме мистер Грей. Да-да, мистер Грей женится, и на ком бы вы думали? На моей Бесси! Она полжизни будет нянчиться с ним, уж больно хил наш пастор, я прямо так ей и сказала. А она говорит, ну и пусть: покуда в слабом теле держится прекрасная душа, ей нечего больше желать. Подумайте, какая цельная и смелая натура моя малышка Бесси! Хорошо хоть не придется наново метить все ее белье и одежду. Намедни она связала себе чулки, и я посоветовала ей взять в качестве своей метки букву «Г» – от «Галиндо» (если уж не от «Гибсон»): кто, если не я, заменит ей родителей? По счастью, фамилия Грей начинается с той же буквы. Итак, у нас две свадьбы подряд, и, согласитесь, для Хэнбери этого более чем достаточно. И Бесси обещает взять у меня другого котенка.

Теперь о смертях. Умер фермер Хейл, бедный старик! Жена его, надо думать, вздохнула с облегчением: муж бил ее, когда бывал пьян, а трезвым его и не видели, несмотря на все увещевания мистера Грея. Проживи фермер Хейл еще несколько лет, мистер Грей не набрался бы смелости попросить руки Бесси (о чем я сказала ему в лицо), уж очень близко к сердцу принимал он грехи старого пьяницы и только себя винил в том, что грешник не желал превращаться в святого. Еще у нас умер приходский бык. Моей радости не было конца. Но все говорят, что скоро появится его преемник. Пока же я без страха хожу удобной дорогой, через общинный луг, а ходить приходится часто – надо смотреть за ремонтом в доме мистера Грея.

Вы, верно, думаете, что теперь-то я сообщила вам уже все хэнберийские новости? Ан нет, главное впереди. Не стану мучить вас и сразу перейду к делу, вы все равно никогда бы не догадались, о чем пойдет речь. Леди Ладлоу созвала гостей, довольно разношерстную компанию, словно для нее это в порядке вещей. Мы пили чай с гренками в Голубой гостиной; прислуживали старый Джон Футмен и молодой Том Дигглз в ливрее и с напудренной головой, все как полагается (давно ли мальчишкой гонял ворон с полей фермера Хейла!). Чай готовила миссис Медликотт в покоях миледи. Сама миледи казалась сказочной королевой преклонных лет – в черном бархате и старинных кружевах, которых я ни разу не видела на ней после смерти милорда. Кто же были ее гости? – спросите вы. Пастор из Кловера, пастор из Хэдли, пастор из Меррибэнка с женами; фермер Донкин и две мисс Донкин, его дочери; разумеется, мистер Грей и при нем мы с Бесси; капитан и миссис Джеймс; а также мистер и миссис Брук, представьте себе! Я не уверена, что пасторам это понравилось, однако деваться некуда. Во-первых, мистер Брук помогал капитану Джеймсу привести в порядок угодья миледи; во-вторых, его дочь вышла замуж за управляющего миледи; и в-третьих, мистер Грей говорит (а он за свои слова отвечает), что, ежели разобраться, баптисты не самые дурные люди, хотя, как вы помните, в не столь отдаленные времена тот же мистер Грей сурово их осуждал. Жена мистера Брука – нешлифованный алмаз, вот уж поистине! То же самое говорят обо мне, я знаю. Только мне повезло родиться в семье, где с детства учат манерам, и я вспоминаю об этом при надобности. Но бедняжку миссис Брук никто не учил манерам. И когда Джон Футмен протянул ей поднос с чашками, она уставилась на лакея без малейшего понятия, чего от нее хотят. Хорошо, я сидела с ней рядом! Притворилась, будто не замечаю ее конфуза, быстро добавила сливок и сахара и успела бы незаметно сунуть чашку ей в руку, если бы Том Дигглз, дерзкий юнец с убеленной головой (от пудры – не от почтенной седины!) не подскочил предложить ее вниманию поднос с аппетитной сдобой, печеньем, кексами – всеми лакомствами, которые так изумительно готовит миссис Медликотт. К этой минуте три пасторши вперили взоры в миссис Брук, чтобы не пропустить очередной ее промах (она еще раньше успела блеснуть незнанием этикета) и обменяться многозначительными улыбками, хотя по своему воспитанию недалеко ушли от нее. Их предчувствия оправдались – она вынула большой чистый носовой платок из индийского шелка с красно-желтым узором и разостлала его на коленях поверх нарядного шелкового платья, совершенно нового: я слыхала от Салли, а та – от своей кузины-молочницы на ферме у Брука, что мистер и миссис Брук невероятно обрадовались приглашению миледи и хотели не ударить лицом в грязь. Вообразите картину! Негодник Том Дигглз уже молча скалил зубы (сам-то давно ли вылез из грязи, вечно ходил оборванцем – пугало и то одевают приличнее). И пасторша из Хэдли (не помню, как ее звать, впрочем, не важно, на редкость невоспитанная особа; надеюсь, Бесси будет вести себя лучше!) уже давилась от смеха, того и гляди заржет по-ослиному, как вдруг… Что делает миледи? Ах, одна лишь моя драгоценная леди Ладлоу способна на это, благослови ее Бог! Миледи вынимает белоснежный батистовый платок и невозмутимо кладет его на свое черное бархатное платье, словно в точности так она и поступает каждый божий день, подобно жене пекаря миссис Брук. И когда последняя встала стряхнуть крошки в камин, миледи вновь последовала ее примеру. Но с каким изяществом! И каким взором она окинула всех нас! Том Дигглз покраснел до ушей, а пасторша из Хэдли проглотила язык до конца вечера. На мои старые глупые глаза навернулись слезы, а мистер Грей, все время смущенно молчавший (я советую Бесси поскорее излечить его от этой напасти), так вдохновился поступком миледи, что стал говорить без умолку и сделался душой общества.

Милая Маргарет Доусон! Иногда я думаю, не напрасно ли вы уехали от нас. Конечно, теперь вы живете с братом, и родня есть родня. Но когда я смотрю на миледи и мистера Грея, при всей их несхожести между собой, я ни с кем в целой Англии не хотела бы поменяться местами.

Увы, увы! Мне не суждено было снова увидеться с миледи. Она умерла в одна тысяча восемьсот четырнадцатом, и мистер Грей ненамного пережил ее. Приход Хэнбери возглавляет ныне достопочтенный Генри Грегсон, женатый на дочери мистера Грея и мисс Бесси.