Мне так и не удалось проникнуть в ход мыслей миледи: каким образом избыток знания мог привести Гарри Грегсона к перелому бедра? Но давайте я по порядку расскажу вам, что случилось.
Так вот, мистер Хорнер, здоровье которого, к несчастью, было подорвано смертью жены, необыкновенно привязался к юному Гарри Грегсону. Надо вам сказать, что мистер Хорнер даже в лучшие времена обращался со всеми холодно и в разговор вступал только по необходимости. А времена для него настали не лучшие. Вероятно, у мистера Хорнера имелись причины тревожиться о состоянии дел миледи (в которые я не была посвящена), и ее последний каприз, как однажды он сам неосторожно выразился по поводу назначения ему в помощники мисс Галиндо, немало его раздосадовал. При всем том он неплохо ладил с мисс Галиндо и, насколько позволяла его замкнутость, держался с ней почти дружелюбно: она прилежно исполняла свои новые обязанности (хоть и жаловалась мне порой, что из-за службы у леди Ладлоу не справляется с заказами на белошвейную работу).
Из всех живых существ холодно-сдержанный мистер Хорнер был сердечно привязан, пожалуй, к одному только Гарри Грегсону. По отношению к миледи он всегда оставался верным слугой, который умело и ревностно, поистине не щадя себя, заботился о ее интересах. Однако чем умнее и тоньше вел дела мистер Хорнер, тем неприятнее его поражали своеобразные принципы миледи, на коих она вежливо, но твердо настаивала, так что никакие его доводы, обоснованные житейской и практической целесообразностью, не могли ее поколебать. Слишком частое несовпадение мнений не мешало хозяйке поместья и управляющему питать искреннее уважение друг к другу, однако не позволило зародиться более теплому чувству взаимной симпатии. И я должна повторить, что, как ни странно, единственным существом, которое после смерти жены мистер Хорнер любил в этом мире, был маленький пострел Гарри Грегсон, мальчик с живыми, приметливыми глазами и копной нечесаных волос, спереди падавших ему на брови, – ни дать ни взять скайтерьер! Этот бойкий мальчишка, «наполовину цыганенок и на обе половины браконьер» (на взгляд деревенского большинства), постоянно вился вокруг молчаливого, почтенного, бесстрастного мистера Хорнера, буквально ходил за ним по пятам, словно собачка, которую он так напоминал своей беззаветной преданностью. Подозреваю, что столь откровенное обожание не оставило равнодушным мистера Хорнера, хотя поначалу управляющий выделял способного мальчика всего лишь как наилучший инструмент, имевшийся у него под рукой для достижения своей цели. Но я не хочу сказать, будто мистер Хорнер всенепременно привязался бы к Гарри, даже если бы мальчик не был умен и находчив, – будто мистер Хорнер в любом случае не сумел бы устоять перед мальчишеским восхищением…
С Гарри, как и со всеми прочими, мистер Хорнер был немногословен. Однако его втайне радовало, что мальчик так быстро перенимает его мысли; что оброненные им крохи знаний юный ученик подбирает и хранит, точно бесценное сокровище; что рядом с ним появился тот, кто яростно ненавидит всех или всё, к кому или к чему мистер Хорнер испытывал холодную неприязнь, и кто преклоняется перед всем, что мистер Хорнер считал достойным уважения. У мистера Хорнера никогда не было детей, и бессознательно, полагаю, в нем стало развиваться отеческое чувство к Гарри. Некоторые случайные фразы в разговорах людей давно натолкнули меня на мысль, что мистер Хорнер смутно надеялся сперва выучить Гарри Грегсона на писца, после сделать своим помощником, а там, глядишь, и преемником – управляющим имениями Хэнбери.
Немилость миледи, которую Гарри навлек на себя из-за прочитанного письма, стала ударом и для мистера Хорнера. Никто не догадывался об этом, ошибочно судя по неизменно ровной и сдержанной манере управляющего, – никто, включая леди Ладлоу, которая вовсе не желала ранить его чувства.
Вероятно, Гарри немедленно получил суровый выговор от мистера Хорнера, ибо тот никому не давал поблажки, независимо от своих симпатий и антипатий. Но любовь Гарри к мистеру Хорнеру не могла ни угаснуть, ни померкнуть от нескольких резких слов. Как я слышала, в тот день, уже получив нагоняй, он увязался за управляющим на ферму; а мистер Хорнер хотя и делал вид, будто не замечает его присутствия, наверняка был бы огорчен его отсутствием. Во всяком случае, так мне сказывали. Мистер Хорнер никогда не просил Гарри пойти с ним, никогда не благодарил его за то, что он следует за ним, готовый в любую минуту сбегать куда угодно по его поручению и стремглав вернуться назад. Если в какой-то день мистер Хорнер не видел Гарри подле себя, он никогда не спрашивал о нем у тех, кто мог что-то знать о причине – отец ли его не пустил, или у него нашлись другие дела, – как никогда не расспрашивал Гарри, где он пропадал. Однако же, по словам мисс Галиндо (со слов работников, которые хорошо изучили мистера Хорнера), в те дни, когда мальчик отсутствовал, управляющий бывал особенно придирчив и строг к любым упущениям.
Мисс Галиндо была моим главным источником деревенских новостей. От нее я и узнала подробности несчастья, постигшего бедного Гарри.
– Дело в том, моя милая, – начала она, – что маленький браконьер питает непостижимую привязанность к моему господину. – (Только так и не иначе именовала мисс Галиндо в разговорах со мной мистера Хорнера с тех пор, как ее определили к нему в писцы.) – Поистине непостижимую! Да будь у меня хоть двадцать сердец, ни в одном не сыскалось бы уголка для нашего благонравного, убеленного сединой, честного и требовательного управляющего. Впрочем, о вкусах не спорят, и вот вам подтверждение: бесенок Гарри – этот бродяжка… цыган! – готов безраздельно отдать себя в рабство моему господину. Но самое удивительное, что мой господин, который в другое время не задумываясь прогнал бы юного шалопая вместе со всем его семейством – не задумываясь напустил бы на них приходского констебля[76], – мой господин по-своему расположен к мальчишке и, если бы не боялся прогневать миледи, то в конце концов сделал бы из него «латиниста», как называют в деревне «шибко ученых». Так или иначе, вчера вечером вдруг обнаружилось, что на почту забыли отдать одно важное письмо. (Я не скажу вам, о чем оно, моя милая, хотя отлично знаю, однако service oblige не менее, чем noblesse[77], поэтому поверьте мне на слово – письмо действительно важное, и я удивляюсь, как это мой господин мог забыть о нем. Увы, бедный старый педант сильно переменился со смерти жены.) Очевидно, он очень досадовал на свою забывчивость – и недаром! – тем паче что ему некого было винить, кроме себя. В подобной ситуации, когда мне случается допустить оплошность, я всегда упрекаю других, но, разумеется, мой господин на такое не способен. Он не мог ни есть, ни пить и все больше мрачнел. Заметив его огорчение, маленький браконьер выступил вперед, словно верный паж из старинной баллады, и пообещал домчаться бегом до Комберфорда, прежде чем почту уложат в мешки. Мой господин дал ему письмо, и до утра о мальчике не было ни слуху ни духу. Отец его думал, что сын заночевал у мистера Хорнера на сеновале, как не раз уже случалось, а мой господин – что мальчик отправился спать в отчий дом.
– Ах, неужели он упал в каменоломню?
– К несчастью, да. Утром мистер Грей явился сюда донимать миледи своими прожектами и, ничего от нее не добившись, насколько я понимаю, так приуныл, что назад пошел, минуя деревню, дабы в своем сумрачном расположении духа не попасться на глаза прихожанам. Должно быть, его Господь направил! Возможно, мои слова отдают методизмом, но я готова подписаться под ними. Судите сами. Проходя вблизи каменоломни, мистер Грей услышал жалобный стон. Сперва он подумал, что вниз сорвался ягненок. Постоял, прислушался – и звук раздался снова. Тогда он заглянул через край и на каменном уступе увидел Гарри. Цепляясь за ветви деревьев, мистер Грей спустился к мальчику, который лежал полуживой, со сломанной ногой. Бедняжка всю ночь провел на камнях: поздно вечером он возвращался к своему наставнику сказать, что доставил письмо вовремя. Когда его привели в чувство и он смог говорить, его первые слова были, – (мисс Галиндо изо всех сил старалась сдержать слезы), – «Я успел, сэр! Я сам видел, как письмо опустили в мешок».
– Но где он теперь? – спросила я. – И как мистеру Грею удалось поднять его наверх?
– То-то и оно, не в бровь, а прямо в глаз, дитя мое! Права народная мудрость: не так страшен… враг (у меня язык не поворачивается помянуть черта в доме леди Ладлоу!), как его малюют. Помнится, я говорила про доброе начало у мистера Грея, хотя порой говорю и другое, когда он делает что-то наперекор мне: тогда я его ненавижу и думаю, что его повесить мало. Так вот, мистер Грей вынес бедного мальчика на руках, поднимаясь с уступа на уступ по камням, которые прежде служили ступенями, и осторожно положил на траву, а сам побежал за помощью и за дверью для переноски раненого. По его приказу Гарри отнесли к нему в дом и уложили на его кровать. Только тогда кто-то заметил, что мистер Грей весь в крови – в собственной крови: повредил кровеносный сосуд. И теперь он лежит в своей крошечной гардеробной, неподвижный и бледный как мертвец, а в его постели нежится маленький браконьер – ему наложили на ногу шины, и он спит крепким сном, как будто с рождения привык к тонким простыням и пуховой перине. Признаться, теперь, когда его жизнь вне опасности, я сержусь на него: по какому праву он занимает постель мистера Грея? Случилось именно то, что всегда предрекала миледи, говоря о пагубном стирании граней между сословиями.
– Бедный, бедный мистер Грей! – воскликнула я, вспомнив о его нездоровом румянце и лихорадочном возбуждении во время визита к миледи всего за час до того, как он отдал последние силы спасению Гарри. Мне еще тогда показалось, что он очень болен, о чем я и сообщила мисс Галиндо.
– Так и есть, – подтвердила она, – потому миледи и послала за доктором Тревором. Все обернулось как нельзя лучше, ведь не будь рядом доктора Тревора, этот старый осел Принс натворил бы дел!
Под «старым ослом» подразумевался деревенский хирург доктор Принс – с ним мисс Галиндо вела войну не на жизнь, а на смерть. Прежде они часто сталкивались в домах, где поселилась болезнь. У мисс Галиндо на все случаи имелись какие-то известные только ей диковинные рецепты, о которых доктор Принс, во всем полагавшийся на свою хваленую фармакопею, отзывался с безграничным презрением. Их вражда привела к тому, что незадолго до описываемых событий он завел правило не ходить в дома, где принимали мисс Галиндо. Однако визиты и рецепты мисс Галиндо ничего не стоили – обыкновенно все нужное для лечения было у хозяев под рукой; и хотя ни один ее визит не обходился без выговора хозяевам за то или за другое, к ней обращались охотнее, чем к мистеру Принсу.
– Старый осел вынужден терпеть меня и говорить со мной вежливо. Дело в том, что я первая появилась в пасторском доме – в известном смысле перебежала ему дорогу; однако милорд Осел не хочет уступить мне привилегию ухаживать за пастором и обмениваться мнениями с таким светилом, каковым признан в графстве доктор Тревор. Меж тем знаменитый доктор Тревор – старинный мой приятель, – (она неприметно вздохнула, и при случае я, быть может, расскажу вам о ее тайной печали), – ко мне относится с величайшим почтением, раскланивается и расшаркивается; глядя на него, раскланивается и безмозглый осел Принс, дабы не прослыть невежей в медицинских кругах, хотя от этих поклонов его с души воротит. Видели бы вы, как он поморщился – точно услыхал скрип грифеля по аспидной доске, – когда я сказала доктору Тревору, что буду оставаться на ночь, присмотрю за мальчиками (да-да, для меня мистер Грей тоже мальчик, ну или почти, к тому же иногда весьма самонадеянный).
– Всю ночь сидеть не смыкая глаз, мисс Галиндо! Не слишком ли это утомительно?
– Это еще ничего, хуже другое. Взять, например, мамашу Грегсон, которая сидит, обливаясь слезами, у постели сына и без конца причитает: я боюсь, что она потревожит мистера Грея, и значит, кто-то должен ее успокаивать. Вместе с тем успокаивать нужно и самого мистера Грея – ему необходим полный покой, для него это вопрос жизни и смерти, по мнению доктора Тревора. Одному надо вовремя давать лекарство, другому менять повязки. А кто прогонит толпу цыган, всех братьев и сестер Гарри Грегсона? Кто урезонит их папашу, чтобы не надоедал своей благодарностью мистеру Грею, который ничего не хочет слышать?.. Кто, если не я, скажите на милость? Единственная прислуга в доме – хромоногая Бетти, та самая, что прежде жила у меня и ушла по собственной воле, из-за моих вечных придирок, как она выразилась… В ее обвинении была изрядная доля правды, не спорю, но ей не следовало распускать язык: изрядную долю правды всегда лучше оставить на дне колодца… И много ли проку от Бетти – хромой и к тому же глухой на оба уха?
Короче говоря, мисс Галиндо исполнила свое намерение. Тем не менее каждое утро она была на своем посту за письменным столом – несколько более хмурая и молчаливая, чем обычно. Впрочем, первое не удивляло, а второе даже радовало.
Новости о мистере Грее и Гарри Грегсоне чрезвычайно встревожили леди Ладлоу. Любая болезнь или несчастный случай вызывали у нее сочувствие и желание протянуть руку помощи; однако теперь к ее обычной отзывчивости примешивалось неприятное ощущение, что она вела себя не вполне… как бы это выразить?.. «дружелюбно»?.. (Едва ли это слово уместно, когда говоришь о графине Ладлоу и маленьком бродяге, которого она видела всего только раз – в роли посыльного.) Неприятность заключалась в том, что и с тем и с другим она рассталась не так, как желала бы, знай она о близкой беде, когда оба окажутся на волосок от смерти. Эта мысль заставляла ее принимать необыкновенное участие в них обоих. По ее просьбе доктор Тревор обращался за советом к лучшим врачам в графстве, и все его рекомендации по части диеты неукоснительно соблюдались – миссис Медликотт лично следила за приготовлением блюд, которые доставлялись из Хэнбери-Корта в пасторский дом. А поскольку мистер Хорнер независимо от миледи отдал почти такие же распоряжения, по крайней мере относительно Гарри Грегсона, в советах и кушаньях наблюдался скорее избыток, нежели недостаток. На вторую ночь мистер Хорнер захотел сменить мисс Галиндо в качестве сиделки. Он и вправду сидел в изголовье у Гарри – и громко храпел. Бедная, изнуренная горем мать прилегла возле сына, чтобы охранять его сон, но тоже невольно уснула и спала очень крепко. Такую картину нарисовала нам мисс Галиндо. Убежденная в том, что никому, кроме нее, нельзя доверить уход за больными, она посреди ночи схватила накидку, прокралась в темноте через притихшую деревню и вошла в пасторский дом в ту минуту, когда мистер Грей тщетно пытался дотянуться до чашки с ячменным отваром, которую мистер Хорнер как нарочно поставил чуть дальше, чем следовало.
На время болезни мистера Грея нам прислали очень странного и не слишком образованного, судя по его выговору, клирика. Новый священник вечно спешил закончить службу – только для того, кажется, чтобы стать на пути миледи, когда та выходила из церкви, и склониться перед ней в самой подобострастной манере; сдается мне, он стерпел бы и брань, и побои, лишь бы какая-нибудь графиня обратила на него свой взор. Однако миледи, всегда одобрительно принимавшая знаки почтения, даже преклонения, как дань своему высокому статусу (ту дань, от которой знатная особа не вправе отказаться в индивидуальном порядке и которую даже обязана требовать), – эта самая миледи в своей частной жизни была человеком прямым, бесхитростным и весьма неприхотливым; она терпеть не могла, по моим наблюдениям, раболепной угодливости. Поэтому мистер Кросс, временно исполнявший обязанности приходского священника, напрасно старался: очень скоро она возненавидела его заискивающие улыбки и поклоны, его готовность тотчас соглашаться с ее мнением по самому ничтожному поводу и поворачиваться, словно флюгер, куда бы она ни подула. Я уже упоминала, что миледи не любила много говорить, хотя, возможно, среди людей равного ей положения она была бы разговорчивее. Но мы все души не чаяли в своей покровительнице и научились очень верно угадывать ее настроение по мельчайшим приметам: какой-нибудь поворот или наклон головы, непроизвольные движения изящных пальчиков прочитывались мною так ясно, как если бы она выразила свои чувства словами. И довольно скоро я начала подозревать, что миледи желала бы вновь видеть во главе прихода мистера Грея с его чрезмерной совестливостью, которая терзала его самого и доставляла немало беспокойства другим; и пусть мистер Грей считался с ее мнениями не более, чем с мнениями любой благовоспитанной женщины, она не могла не понимать, сколь выгодно отличалась его взволнованная речь от жалкого лепета мистера Кросса, только и умевшего, что повторять за ней, точно пошлое эхо.
Тем временем мистер Грей обрел в лице мисс Галиндо ревностную сторонницу. Случилось это почти сразу, как она добровольно сделалась его сиделкой.
– Скажу вам честно, миледи: рассудительность – не мой конек. Поэтому не стану делать вид, будто бы меня, как женщину разумную, здравомыслящую и так далее, убедили доводы мистера Грея относительно того или другого. Начать с того, что он, бедняжка, не в состоянии представить какие-либо доводы, поскольку говорит едва-едва, боясь ослушаться доктора Тревора. Где уж ему вступать в дискуссию! Но для меня важны не доводы… Когда я вижу перед собой больного, который каждую минуту думает о других и никогда о себе; вижу, как он терпелив и сколько в нем смирения… порой даже через край: однажды я застала его за молитвой, и знаете, о чем он просил Всевышнего?.. Простить его за немощь, за неисполнение своего пастырского долга!.. – (Мисс Галиндо делала страшные гримасы, пытаясь удержаться от слез, и если бы речь шла не о мистере Грее, я бы расхохоталась.) —…Когда вижу перед собой человека прямого, искреннего, богобоязненного, то как не подумать, что он идет путем праведным и, значит, мне надо идти за ним с закрытыми глазами, ухватившись за фалды его сюртука, – ибо на дороге к Царствию Небесному нас могут ждать коварные препоны. Одним словом, миледи, не обессудьте, если, восстановив свои силы, он вновь загорится идеей воскресной школы: загорится он – загорюсь и я, вполне вероятно, с удвоенным жаром, поскольку сложение у меня в два раза крепче и я привыкла идти напролом, хоть в речах, хоть в поступках. Говорю вам об этом теперь, ваша светлость, уважая ваше высокое звание… а главное – помня о вашем благорасположении ко мне с давних пор и по сей день… Вы первая должны знать обо всем, что касается до меня. Я не могу сказать, что переменила мнение: я как не видела пользы от школ и насаждения грамоты, так и не вижу. Но видит мистер Грей! И потому я готова, закрыв глаза, перепрыгнуть через ров на сторону народного образования. На днях я пригрозила Салли: «Будешь бить баклуши и сплетничать с Нелли Мейзер, вместо того чтобы заняться делом, преподам тебе пару уроков!» С тех пор я больше ни разу не застигла ее с Нелли.
Известие о том, что мисс Галиндо переметнулась на сторону мистера Грея в столь важном вопросе, несколько уязвило миледи, но вслух она лишь сухо заметила:
– Разумеется, мистер Грей откроет свою воскресную школу, если на то будет желание прихожан. В этом случае я не стану чинить препятствий. Мне остается только сожалеть, что я не умею менять свои мнения так же легко, как вы.
Миледи произнесла свои слова с натянутой улыбкой, и это не укрылось от мисс Галиндо. Она немного подумала, прежде чем ответить:
– В отличие от меня, ваша светлость, вы не имели возможности близко узнать мистера Грея. Это касательно мнений. Что же до прихожан, они во всем послушны вашей воле и никогда не изъявят желания иметь в деревне воскресную школу.
– Я никогда не навязывала им свою волю, мисс Галиндо! – строго возразила миледи.
– Еще как навязывали! – выпалила мисс Галиндо и, спохватившись, поправила себя: – Прошу прощения, ваша светлость, навязывали. Ваши предки с незапамятных времен владели здесь землей, на которой жили отцы, деды и прадеды нынешних прихожан. Вы сами родились здесь, среди них, и с первого дня были чем-то вроде местной королевы, и ваши подданные, без сомнения, глубоко признательны вам за ласку и заботу, которыми вы столь щедро одаряете их… Но предоставим честь славословить вас мистеру Кроссу!.. Вы одна, миледи, управляете мыслями прихожан, многих избавляя от непосильной обузы думать самим, ибо они не способны отличить дурное от хорошего. Уж лучше пусть слушаются вас, миледи… если вы согласитесь с желанием мистера Грея.
– Что ж, – промолвила миледи, – когда он приходил сюда, я обещала подумать об этом. Должна заметить, что некоторые решения мне было бы легче принять, если бы все оставили меня в покое, а не говорили о них со мной беспрестанно.
Хотя тон миледи был, по обыкновению, мягок, в словах проскальзывало нетерпение – по правде сказать, я редко видела ее столь явно раздосадованной; однако она взяла себя в руки и прибавила:
– Вы не представляете, как я устала от вечных толков про образование: о чем бы ни заговорил со мной мистер Хорнер, он непременно свернет на эту тему. Конечно, он не пытается развить ее – знает меру. Но и обойти молчанием не может!
– Я знаю, отчего так происходит, – охотно подхватила мисс Галиндо. – Несчастный мальчик, Гарри Грегсон, на всю жизнь останется калекой и будет не в состоянии зарабатывать себе на хлеб физическим трудом. А мистер Хорнер радеет о Гарри, как ни о ком на свете… ну разве что о вашей светлости. – (Гарри – и миледи! Славная компания, не правда ли?) – Он лелеет надежду дать мальчику образование, и если бы мистеру Грею удалось открыть здесь школу, то, по мысли мистера Хорнера, которую поддерживает мистер Грей, Гарри мог бы со временем стать учителем, коли вы, ваша светлость, не желаете видеть его у себя в качестве письмоводителя при управляющем. Как бы я хотела, миледи, чтобы вы согласились на этот план… Мистер Грей так мечтает о школе! – И мисс Галиндо устремила на миледи долгий умоляющий взгляд.
Но миледи лишь сухо обронила, вставая с места и тем самым давая понять, что разговор окончен:
– Как видно, мистер Хорнер и мистер Грей далеко продвинулись в своих планах прежде моего согласия. – Коротко извинившись, миледи вышла из комнаты.
– Ну вот! – воскликнула мисс Галиндо. – Опять мой длинный глупый язык все испортил! Но право же, в наши дни люди загодя строят планы, особенно если человек болен и целыми днями не встает с постели.
– Миледи скоро перестанет сердиться, – смущенно заверила я мисс Галиндо, словно бы в оправдание миледи.
После моих слов мисс Галиндо мгновенно прекратила самобичевание и обратила свой гнев на меня.
– Миледи имеет полное право сердиться на меня, как ей угодно и сколько угодно! Разве я жалуюсь на нее? С чего вы вздумали утешать меня? Да будет вам известно, что мы с миледи знакомы без малого тридцать лет, и если бы она взяла меня за плечи и вытолкала вон, моя любовь к ней стала бы только сильнее. Так что не лезьте в наши дела со своими елейными увещеваниями! Я тут болтала всякую чушь, как безмозглый попугай, и получила от нее по заслугам. На этом прощайте, мисс! И мой вам совет: узнайте леди Ладлоу, как знаю ее я, прежде чем снова уверять меня, будто она скоро перестанет сердиться! – С тем мисс Галиндо и рассталась со мной.
Я не вполне понимала, что было не так в моих словах, но больше никогда «не лезла в их дела»: остерегалась делать какие-либо замечания в разговоре с одной относительно другой. Из этого эпизода я вынесла только то, что мисс Галиндо связана с миледи нерасторжимыми узами благодарной любви, что она прямо-таки боготворит леди Ладлоу.
Тем временем увечный Гарри Грегсон начал понемногу ковылять по деревне. Жил он по-прежнему в доме мистера Грея, так всем было удобнее: там он мог находиться под постоянным наблюдением доктора, получать необходимое лечение и полноценное питание. Первоначально предполагалось переместить мальчика, когда тот немного окрепнет, к мистеру Хорнеру, однако дом его стоял за деревней, в стороне от дороги, к тому же управляющий значительную часть дня проводил вне дома; ввиду перечисленных обстоятельств мистер Хорнер согласился оставить Гарри до полного выздоровления в пасторском доме, и согласился, сдается мне, весьма охотно, так как мистер Грей, несмотря на собственную немощь и запрет говорить, старался учить Гарри, а ведь именно этого мистер Хорнер желал больше всего.
Ну а что же Грегсон-отец – дикарь, лесовик, браконьер и горе-работник, перебивавшийся случайными заработками? Он заметно присмирел, когда увидел, какой заботой окружен его сын. Еще недавно Грегсон был один против всех, так же как все были против него. Судебное дело, о котором я вам рассказывала, – когда мистер Грей и сама миледи вступились за него и вызволили из тюрьмы, куда его бросили по неправедному обвинению, – заставило его впервые в жизни поверить, что справедливость все-таки существует; он стал иначе относиться к здешним людям и уже не считал свой здешний дом всего лишь временным пристанищем. Я не уверена, что многих обитателей деревни обрадовало такое соседство; возможно, они бы предпочли, чтобы Грегсон не изменял своему кочевому инстинкту и поскорее перебрался на новое место, как он обычно и делал, думая, конечно же, только о личной безопасности. Гарри был одним из десяти – двенадцати его детей; некоторые из них пользовались дурной славой, и не напрасно: одного сына приговорили к ссылке за грабеж, совершенный им где-то в отдаленной части графства. Я еще застала рассказы о том, как папаша Грегсон вернулся из суда в дикой ярости, как он не помня себя ходил взад-вперед по деревне и клялся отомстить, как злобно сверкали его огромные черные глаза из-под косматых волос, как он то сжимал кулаки, то воздевал руки кверху в бессильном отчаянии и как его жена с выводком маленьких детей семенила за ним, обливаясь слезами. Потом все семейство на время исчезло, предварительно заперев свою лачугу на ключ, а ключ зарыв (по свидетельству зорких соседей) под живой изгородью.
Вновь Грегсоны объявились в деревне незадолго до прибытия в Хэнбери мистера Грея. Возможно, новый пастор ничего не слышал об их сомнительной репутации, а возможно, считал, что падшие прежде других вправе ждать от него христианского милосердия; так или иначе, дикий язычник огромного роста и недюжинной силы сделался верным рабом тщедушного, нервного, вечно неуверенного в себе пастора. Грегсон-отец признавал также авторитет мистера Хорнера, хоть это было непросто: ему не нравилось, что управляющий целиком завладел его сыном; мать Гарри намного легче переступила через свою материнскую ревность в надежде, что сын сможет выйти в люди и не будет мыкаться всю жизнь, как его родители. Управляющий мистер Хорнер и самовольный поселенец-браконьер Грегсон слишком часто имели неприятные столкновения в прошлом, чтобы в сколь угодно отдаленном будущем между ними могли возникнуть теплые чувства. Даже теперь, когда Грегсон при виде мистера Хорнера должен был бы испытывать одну лишь признательность за сына, он торопливо сворачивал в сторону, уклоняясь от встречи; ну а мистеру Хорнеру стоило больших усилий не приводить в качестве предостережения для Гарри образ жизни его отца, и только природная сдержанность и благоприобретенная выдержка останавливали управляющего.
Иное дело мистер Грей – избегать встречи с ним у Грегсона не было никакой причины. В отношении браконьера к пастору наблюдался оттенок покровительства физически сильного слабому; вместе с тем он признавал за немощным пастором удивительную крепость духа, иначе просто не мог бы уважать его: всякий раз, когда мистеру Грею случалось застигнуть Грегсона во время противозаконной охоты, пастор сурово выговаривал ему за недостойное поведение и при этом с такой неколебимой верой взывал к лучшим чувствам Грегсона, что силач-браконьер не посмел бы и пальцем тронуть священника, даже под угрозой ареста и тюрьмы. Смелую обличительную речь мистера Грея он выслушивал с покровительственной улыбкой одобрения, как Гулливер слушал бы назидания лилипута. Но когда за смелыми словами последовали добрые дела, Грегсон втайне от всех отдал свое сердце пастору, который с тех пор стал владыкой и хранителем его души. История эта прекрасна тем, что мистер Грей не знал о своей роли в свершившемся чуде или, может быть, считал себя лишь послушным орудием в руках Божьих. Без сомнения, он горячо благодарил Всевышнего за чудесное преображение дикаря Грегсона, а тот, как умел, изъявлял благодарность доброму пастырю. Однако бедный молодой священник – пока лежал больной и молил Бога простить ему его напрасную жизнь – даже не помышлял о том, чтобы искать свою заслугу в обращении Грегсона на путь истинный.
С последнего визита мистера Грея в Хэнбери-Корт минуло больше трех месяцев. Все это время он не выходил из дому и редко поднимался с постели. После памятного разговора миледи и мистера Грея касательно амбара фермера Хейла они больше не встречались. Винить в этом миледи было бы крайне несправедливо – никто не мог сравниться с ней в заботе о нуждах обоих больных, в особенности мистера Грея. Она не посмотрела бы на свои разногласия с ним и непременно проведала бы его в пасторском доме; она даже известила мистера Грея о своем желании, но поскользнулась на отполированных дубовых ступенях парадной лестницы и повредила себе ногу.
Таким образом, вновь мы увидели мистера Грея только в ноябре, когда миледи доложили, что он просит принять его. Она сидела в своей комнате (где я была теперь почти постоянно) и, как я помню, несколько взволновалась, услыхав про его внезапный визит.
Миледи не могла сойти к нему в холл (нога еще сильно болела) и приказала привести его к ней.
– Ну и погоду выбрал он для прогулки! – заметила она, кинув взгляд на густой туман за окном, почти полностью скрывший остатки роскошных багряных листьев девичьего винограда, который обвивал стену дома со стороны террасы.
Он вошел – бледный, дрожащий, с каким-то блуждающим взором – и торопливо приблизился к сидевшей в кресле леди Ладлоу. Не говоря ни слова и сотрясаясь, словно в лихорадке, он, к моему изумлению, наклонился и поцеловал руку миледи.
– Мистер Грей! – в страхе вскричала она, почуяв неладное. – Что происходит? У вас такой вид…
– Да, вы правы, случилось нечто… чрезвычайное. – Он изо всех сил старался, чтобы голос его звучал спокойно. – Ко мне в дом пришел один джентльмен, с полчаса назад… мистер Говард. Он прибыл сюда прямо из Вены.
– Мой сын! – сразу поняла миледи; она подняла руки с колен и застыла в немом вопросе.
– Господь дал, Господь и взял. Да будет имя Господне благословенно[78].
Бедная миледи не смогла повторить за ним эти слова. Ее последнее дитя! Теперь у нее никого не осталось. А ведь когда-то она была счастливой матерью девятерых…