Уже на следующее утро мисс Галиндо явилась к нам в своем новом качестве, и ее по какому-то недосмотру – хотя вышколенная прислуга миледи почти не допускала ошибок – провели в комнату, где я в этот час пыталась ходить: мне было предписано понемногу упражняться, невзирая на боль.

Она села, не выпуская из рук небольшой корзинки, и, пока лакей удалился справиться у миледи относительно распоряжений на ее счет, вступила в беседу со мной. (Кажется, леди Ладлоу не ожидала, что мисс Галиндо незамедлительно примется за работу, равно как и мистер Хорнер, еще не успевший подумать о задании для своей новой помощницы.)

– Признаться, моя милая, просьба миледи застигла меня врасплох! Однако я недаром люблю повторять – после одного очень давнего случая, – что, если леди Ладлоу потребует отдать ей мою правую руку, я не задумываясь отрежу ее и культю обмотаю так, чтобы ее светлость не заметила ни пятнышка свежей крови. Жаль только, у меня не было времени получше очинить перья. Вчера сидела допоздна, шила себе нарукавники… – Она вынула из корзинки пару коричневых саржевых нарукавников, точь-в-точь как у работницы в бакалейной лавке. – Поэтому успела очинить всего семь или восемь перьев из той связки, что фермер Томсон подарил мне прошлой осенью. Чернила, по счастью, у меня всегда наготове: унция стальных опилок, унция чернильных орешков и пинта воды – или чая, если вы любите сорить деньгами, чего за мной, слава богу, не водится! Все это нужно поместить в бутылку, которую я вешаю за дверью на притолоку, и всякий раз, когда вы затворяете дверь – и уж тем более когда в сердцах ее захлопываете, как частенько случается у нас с Салли, – вы взбалтываете смесь в бутылке. Вот и весь рецепт, через несколько дней чернила готовы, можно писать что угодно, хоть завещание самой миледи, если понадобится.

– Помилуйте, мисс Галиндо, зачем же говорить такое – завещание миледи! Она ведь не умерла.

– Ну разумеется, иначе ее завещание писать было бы поздно. Будь на вашем месте моя Салли, я прибавила бы: «Дурья твоя башка!», но раз уж вы родственница миледи, мне положено соблюдать политес, а посему выражу это помягче: «Не понимаю, как вам пришло в голову сморозить очевидную глупость». Впрочем, вам все простительно, бедненькая хромоножка!

Не знаю, чего еще она бы наговорила, но появление миледи избавило меня от необходимости поддерживать разговор с мисс Галиндо, и я поковыляла в соседнюю комнату.

Довольно скоро туда же пришла миледи. Она начала рыться в своем бюро со словами:

– Должно быть, мистер Хорнер что-то напутал, сказав мне, будто бы без писца ему с работой не справиться. Сегодня у него нет никакого дела для мисс Галиндо. А она сидит, заложив перо за ухо, и ждет задания. Я подумала дать ей письма моей матери, мне хотелось бы иметь хорошую копию… Да вот же они! Нашла, не беспокойтесь, дитя мое.

Миледи вышла и спустя некоторое время вновь возвратилась ко мне, села и завела разговор о мистере Грее.

– Мисс Галиндо говорит, что своими глазами видела, как он направлялся служить молебен в деревенском доме! Я очень огорчена, это слишком напоминает мне поведение мистера Уэсли в годы моей молодости. Известно, что было потом – мятеж в наших американских колониях и французская революция. Помяните мои слова, когда религию и образование низводят с пьедестала… профанируют, если угодно… это плохо кончается для нации. Человек, которому служат молебен в его доме, где он только недавно поужинал хлебом с беконом, теряет уважение к храму, у него закрадывается крамольная мысль, будто одно место ничем не хуже другого, и то же он начинает думать о людях – чем один хуже другого? А дальше, будьте уверены, народ заговорит о своих правах, вместо того чтобы помнить о своих обязанностях. Почему мистер Грей не хочет меня послушаться и оставить все как есть! О чем, по-вашему, я узнала сегодня утром? Что усадьбу Хоум-Хилл, с трех сторон окруженную землями Хэнбери, купил какой-то пекарь-баптист из Бирмингема!

– Пекарь-баптист! – воскликнула я.

Я ни разу в жизни не видела раскольника, во всяком случае, насколько мне было известно, но часто слышала, как другие с ужасом говорили о вероотступниках, которые представлялись мне чуть ли не носорогами. С одной стороны, меня разбирало любопытство – хотелось своими глазами увидеть живого раскольника; с другой – терзал суеверный страх. Я даже удивилась, что кто-то из этих опасных людей занимается мирным ремеслом хлебопека.

– Да, моя милая! Так говорит мистер Хорнер. Зовут его, кажется, мистер Лэм. Впрочем, не важно: он баптист и торговец. Мало нам методиста мистера Грея, так теперь еще и раскольник завелся! Боюсь, скоро наш старый добрый край будет не узнать.

Судя по доходившим до меня слухам, мистер Грей принялся довольно решительно гнуть свою линию – решительнее, нежели в первое время после приезда в деревню, когда природная робость заставляла его уступать и дожидаться согласия, если не дозволения миледи, прежде чем проводить в жизнь тот или иной новый план. Леди Ладлоу, однако, была убежденной противницей всего нового. Даже в выборе гардероба и домашней обстановки она следовала давно ушедшей моде своих юных дней. Питая глубокое уважение и личную привязанность к королеве Шарлотте (при которой состояла фрейлиной, о чем я однажды упоминала), миледи отчасти сочувствовала якобитам[66] и совершенно не выносила, как и многие верноподданные той поры, когда принца Карла Эдуарда называли Молодым Претендентом[67], зато с удовольствием рассказывала о терновом деревце в шотландском имении милорда, посаженном самой королевой Марией[68], перед которым всякому гостю замка Монксхейвен полагалось обнажить голову, чтобы почтить светлую память прекрасной и многострадальной дочери Якова II.

По воскресеньям нам разрешали играть в карты, вернее, не запрещали, я думаю, потому что в первые месяцы моего пребывания в Хэнбери миледи и мистер Маунтфорд часто проводили воскресный вечер за игрой. Зато пятого ноября и тридцатого января[69] нам нельзя было ни в карты играть, ни читать и ни шить, а надо было идти в церковь и после весь остаток дня проводить в размышлениях… Ох и тяжкая это работа! Мне легче было бы заняться уборкой. Возможно, по этой причине считалось, что малоподвижная жизнь скорее приучит меня к дисциплине, чем жизнь деятельная.

Но я ведь говорила о миледи и ее неприязни к нововведениям… Меж тем, насколько я слышала, мистер Грей был переполнен новыми идеями и подвергал нападкам все наши устои, мечтая о переменах не только в деревне и приходе, но и повсеместно. Правда, слышала я об этом главным образом от мисс Галиндо, которая всегда больше заботилась о выразительной силе, а не о достоверности рассказа.

– Чудак-человек! – говорила она. – Идет по деревне, кудахчет, как старая курица, созывает детей и начинает им что-то втолковать о душе, и спасении, и невесть о чем еще. Но ведь проповедовать за стенами храма – это сущее богохульство! К старикам же он без конца пристает, чтобы читали Библию от корки до корки. Я уважаю Священное Писание, будьте уверены, да только вчера смотрю – старик Джоб Хортон усердно читает Библию. «Что вы читаете, где взяли книгу, кто дал вам ее?» – спрашиваю. И он отвечает мне, что перечитывает рассказ про Сусанну и старцев[70], а про Вила и дракона[71] прочел еще раньше, наизусть выучил, можно сказать, вот до чего ему эти славные истории на сердце легли; прежде он даже не подозревал, какие подлые люди бывают на свете, а надобно знать, если не хочешь попасть в беду… Ну, поскольку хворый Джоб прикован к постели, едва ли ему грозит встреча с нечестивыми старцами, и, на мой взгляд, куда больше пользы было бы Джобу от повторения Символа веры, Десяти заповедей, молитвы Господней и одного-другого псалма для разнообразия – всяко лучше, чем заучивать наизусть упомянутые «славные истории». Думаете, на этом наш молодой пастор успокоился? Как бы не так. Теперь он желает пробудить в нас сострадание к чернокожим невольникам и повсюду оставляет картинки с неграми, а под картинками вопрос: «Разве я не человек, не брат твой?» Наверное, теперь я должна кидаться с распростертыми объятиями к каждому чернокожему лакею. Говорят, он даже чай пьет без сахара, иначе ему мерещатся капли крови в чашке. Что это, если не предрассудок?

На другой день я слышала от нее вещи похуже.

– Ну-с, моя милая, как ваше здоровье? Миледи распорядилась составить вам компанию, пока мистер Хорнер ищет бумаги для переписки. Между нами говоря, господин управляющий не желает иметь дело со мной. И очень хорошо, что не желает. Будь он немного любезнее, мне понадобилась бы дуэнья – теперь, когда бедная миссис Хорнер сошла в могилу… вы понимаете. – (Это была одна из характерных для мисс Галиндо саркастических шуточек.) – Но поскольку он держится холодно, я просто ему подыгрываю, чтобы он по возможности забыл про мой пол. Я все делаю быстро и четко, не хуже клерка-мужчины. Мистеру Хорнеру не к чему придраться – почерк хорош, написано без ошибок, суммы сосчитаны верно. Ему бы радоваться, а он подозрительно косится на меня и мрачнеет, только потому что я женщина, как будто в этом есть моя вина. Уж я ли не стараюсь успокоить его на сей счет! Закладываю за ухо карандаш, встречаю его не книксеном, а поклоном, насвистываю… нет, не мелодии, этого я не умею… Скажу вам по секрету, если вы не проговоритесь миледи, я даже произнесла при нем «Проклятье!» и «Черт побери!», на большее я не способна. Однако, несмотря на все мои усилия, мистер Хорнер не хочет забыть, что я женщина, и оттого я не приношу и половины той пользы, какую могла бы принести. Если бы не горячее желание услужить леди Ладлоу, я послала бы мистера Хорнера с его бумагами куда подальше – глядите, как естественно слетело с языка!.. Мне, кстати, поступил заказ на дюжину ночных чепцов для невесты, и я боюсь не управиться к сроку. Но хуже всего то, что мистер Грей, пользуясь моим отсутствием, совращает Салли!

– Совращает Салли!.. Мистер Грей!..

– Наивное дитя! Совращать можно по-разному. Мистер Грей портит Салли тем, что приваживает ее к церкви. Он уже дважды наведывался к нам поутру, когда меня нет дома, и заводил с моей Салли разговор о состоянии ее души и так далее. Намедни она подала мне под видом жаркого несъедобные угли, ну и я не стерпела. «Знаешь, Салли, – сказала я ей, – давай мы не будем молиться, пока мясо стоит на огне. Молись в шесть утра и в девять вечера – и я ни словом тебя не попрекну». В ответ она надерзила мне, пролепетав что-то там про Марфу и Марию[72]: дескать, если она и пережарила мясо, так что я не могла найти ни единого мягкого кусочка, который можно было бы снести больному внуку Нэнси Поул, то, значит, она по примеру благочестивой Марии заботится не о суетном, а о спасении души! Признаюсь, меня это взбесило, и я сказала ей… боюсь, вы меня не одобрите… я и сама не уверена, что правильно поступила… Так или иначе, я сказала ей, что душа есть не только у нее, но и у меня, и ежели забота о душе означает сидеть сложа руки и думать о спасении, пренебрегая своими прямыми обязанностями, то я, пожалуй, тоже имею полное право последовать примеру Марии. Все время после обеда я сидела и ничего не делала. Какое блаженство! Зачастую я так занята, что, увы, не успеваю молиться как должно – то одному я понадоблюсь, то другому, то о доме надо подумать, то о еде, то о соседях… Но вот подошло время пить чай. Входит ко мне моя служанка – с горбом на спине и душой, алчущей спасения, – и спрашивает: «Простите, мэм, вы заказали сегодня фунт масла?» – «Нет, Салли, – качаю я головой, – утром я не пошла кругом через ферму Хейла, а дневные часы посвятила духовным трудам». Надо заметить, что наша Салли большая охотница до хлеба с маслом и пить чай с сухим хлебом ей не по нраву. «Слава те господи, – отвечает мне наглая девица, – наконец-то вы встали на путь истинный. Молитвы мои помогли, не иначе!» Я решила не давать ей повода вернуться к столь низменному предмету, как свежее сливочное масло, и Салли надо было самой искать предлог, чтобы сбегать за ним. Предлога сыскать не удалось, поскольку я стала смиренно жевать сухой хлеб, думая о том, какой вкусный кекс испеку для маленького Бена Поула с остатками старого масла. Наконец, когда Салли напилась скучного чаю с хлебом и впала в дурное настроение, оттого что ее «Марфа» вовсе не беспокоится о масле, я примирительно сказала ей: «Ладно, Салли, завтра мы постараемся приготовить мясо как полагается и о масле тоже постараемся не забыть – без всякого ущерба для дела спасения души. Не понимаю, почему одно нельзя совместить с другим, коли Господь устроил так, что нам нужно одинаково заботиться обо всем сразу». Но упрямица вновь завела песню про Марфу и Марию. Вот увидите, скоро она, по наущению мистера Грея, объявит меня заблудшей овцой.

Я так часто слышала подобные отзывы о мистере Грее, всегда недоброжелательные, выставлявшие его смутьяном, проповедником новых теорий и нового, несбыточного устройства жизни (видите ли, мнение леди Ладлоу было законом для миссис Медликотт и миссис Адамс – обе они, каждая по-своему, находились под ее несомненным влиянием), что в конце концов тоже стала считать нашего пастора орудием зла и готовилась узреть на его лице следы опасной самонадеянности, высокомерия и непокорства. И когда однажды утром, после того как мы не встречались много недель, он вошел в Голубую гостиную, куда меня перевели сменить обстановку, я с изумлением убедилась, что он все тот же чистый и робкий молодой человек: не ожидая оказаться со мной тет-а-тет, он смутился даже больше меня. За минувшее время он исхудал, взгляд сделался острее, выражение лица озабоченнее, а краснел и бледнел он сильнее прежнего. Я попыталась завести беседу, обнаружив к собственному удивлению, что в сравнении с ним почти спокойна, но он был поглощен своими мыслями и отвечал односложно.

Вскоре в гостиную вошла миледи. Мистер Грей весь как-то задергался и густо покраснел, однако тотчас же, без дальних слов начал говорить о занимавшем его предмете:

– Миледи, я больше не могу, по совести не могу смотреть, как здешние дети растут язычниками. С этим надо что-то делать! Я знаю, ваша светлость, что вы не одобряете моих планов, однако так далее продолжаться не может, я должен что-то предпринять. Поэтому я почтительно, но твердо спрашиваю вас: что мне делать?

Взор его затуманился, и мне показалось, что у него из глаз вот-вот брызнут слезы, до того он был взволнован. Попутно замечу: напоминать людям об их не единожды высказанном решительном мнении – не лучший способ заставить их изменить это мнение. Но именно так и поступил мистер Грей. И хотя я вовсе не хочу сказать, будто миледи привыкла упрямиться, однако она и не привыкла идти на попятный.

Прежде чем ответить, она выдержала небольшую паузу.

– Вы просите меня предложить вам лекарство от зла, которого я сама не наблюдаю, – произнесла она очень холодным, очень вежливым тоном. – В бытность мистера Маунтфорда я никогда не слышала подобных воззваний. Всякий раз, когда я вижу деревенских детей, – а они по тем или иным причинам постоянно бывают в моем доме, – их поведение не вызывает у меня нареканий.

– Ах, мадам, вам ли об этом судить! – нетерпеливо воскликнул он. – Их сызмальства приучают уважать вас словом и делом. Вы для них высочайший авторитет, выше вас не существует никого и ничего.

– Вот видите, мистер Грей, – с улыбкой продолжила миледи, – дети воспитаны в должном почтении. Каждый год четвертого июня они приходят сюда, пьют за здоровье монарха[73], угощаются сдобными булками и после с большой охотой и подобающим уважением (Маргарет Доусон вам подтвердит) рассматривают портреты королевской семьи, которые я им показываю.

– Мадам! Я думаю о том, что превыше власти земной.

Миледи порозовела, осознав свою ошибку, ибо искренне верила в высшую власть Бога. Но когда она вновь заговорила, мне показалось, что тон ее сделался немного резче:

– Сдается мне, в недостатке благочестия у паствы виноват пастор. Прошу извинить меня за прямоту, мистер Грей.

– Миледи, я приветствую прямоту. Сам я не знаток церемоний и разных условных форм, которые, полагаю, являются нормами этикета в вашем кругу и ограждают вас от всех моих отчаянных попыток донести до вас мою боль. Среди тех, с кем мне доводилось иметь дело прежде, в порядке вещей был откровенный разговор о том, что беспокоило каждого из нас. Поэтому вашей светлости нет нужды извиняться за откровенность, и я без колебаний отвечу вам: да, я, как приходский священник, в значительной мере повинен в том, что здешние дети бранятся и богохульствуют, что они грубы и невежественны – иные не знают даже имени Бога. Осознание этой вины лежит на моей душе тяжелым камнем, а положение дел между тем становится хуже день ото дня, и я пребываю в полной растерянности, не ведая, чем помочь этим детям, которые бегут от меня как от чумы, а едва повзрослев, будут способны на любое безрассудство, любое преступление. Поэтому я пришел к вам, владетельной и всемогущей – насколько простирается могущество материальной власти, ибо ваша светлость видит в лучшем случае лишь поверхность того, что творится в деревне!.. – пришел просить у вас совета и помощи. Без вашей поддержки, боюсь, мне не справиться…

Начав говорить, мистер Грей, охваченный странным горячечным возбуждением, то вставал, то садился, пока не закашлялся. Жестокий приступ лишил его сил: беднягу трясло, как в лихорадке.

Миледи позвонила, чтобы ему принесли стакан воды. Вид у нее был чрезвычайно огорченный.

– Мистер Грей, – молвила она, – вы нездоровы, и оттого в детских провинностях вам мерещится вселенское зло. Мы все склонны к преувеличениям, когда нам нездоровится. Мне говорят, что вы развиваете свою деятельность во всех мыслимых направлениях разом: вы совсем не щадите себя и вследствие этого считаете всех нас хуже, чем мы есть. – И миледи снисходительно улыбнулась ему.

Он пытался отдышаться, все еще красный от натуги. Теперь, когда они говорили с глазу на глаз, миледи, я уверена, забыла свои обиды, тем более что о его поступках она знала с чужих слов. Да и чье сердце не смягчилось бы при виде этого молодого, почти отроческого лица, омраченного заботой и скорбью!

– Ах, миледи, что мне делать? – едва переведя дух, спросил он с таким смирением в голосе, что никому, кто видел и слышал его в ту минуту, не пришло бы в голову назвать его самонадеянным. – Зло этого мира сильнее меня. Я жалок в своих потугах совладать с ним. Все напрасно. Не далее как сегодня… – От волнения на него напал новый приступ кашля, и он не смог договорить.

– Дорогой мой мистер Грей, – сказала миледи (еще накануне я не поверила бы, что у нее найдется для него ласковое слово), – послушайтесь совета старой женщины и подумайте прежде о себе! Оставьте на время дела и займитесь своим здоровьем: отдохните, покажитесь доктору… впрочем, об этом я позабочусь… и когда вновь окрепнете, вы сами убедитесь, что сильно преувеличили всевластие зла.

– Нет, миледи, мне теперь не до отдыха. Зло и пороки не пригрезились мне, они существуют и множатся, и это тяжким бременем лежит на моих плечах. А у меня нет даже места, где я мог бы собирать детей и учить их всему тому, без чего им не обрести спасения. Комнаты в моем доме слишком тесны, как ни стараюсь я приспособить их для занятий. Я пытался взять в аренду участок земли, чтобы на свои средства выстроить школу – у меня есть собственные деньги. Однако, по указанию вашей светлости, в дело вмешался ваш поверенный; он ссылается на какое-то старинное феодальное право, согласно которому всякое строительство на арендованной земле невозможно без санкции владелицы поместья. Закон, вероятно, на вашей стороне, но поступать таким образом бесчеловечно… то есть было бы жестоко и бесчеловечно, если бы ваша светлость знали – уверен, что не знаете! – о нравственном и духовном состоянии моих несчастных прихожан. В отчаянии я обращаюсь к вам с вопросом, как же мне быть. Отдохнуть! Мне не до отдыха, когда дети, которых я, наверное, еще мог бы спасти, гибнут в невежестве, нечестивости, богохульстве и жестокосердии. Всем в деревне известно, что ваша светлость возражает против любых моих планов. Если вы считаете их ошибочными, глупыми, никчемными… – прежде я изучал богословие, жил в колледже и водил знакомство с людьми богобоязненными, пока не приехал сюда; возможно, я по своей наивности превратно сужу о неведомой мне греховной природе человека… – так расскажите мне о лучших планах, укажите лучший путь для достижения моей цели, но не просите меня отдохнуть, покуда Сатана надвигается со всех сторон и похищает у меня души!

– Мистер Грей, – сказала миледи, – в ваших словах, вероятно, есть доля истины. Я готова это признать, хоть и думаю, что в своем болезненном возбуждении вы все преувеличиваете. Я действительно вижу опасность в образовании для всех без разбору и сужу об этом не понаслышке, а по опыту собственной, довольно долгой жизни. Образование мешает низшим классам исполнять простые обязанности, возложенные на них по воле Божией, и подчиняться власти вышестоящих, мешает смиренно довольствоваться судьбой, назначенной им Богом, твердо знать свое место и с почтением взирать на людей, которые во всем превосходят их. Таково мое убеждение, и я никогда не скрывала его от вас, открыто выражая несогласие с некоторыми вашими идеями. Представьте же мое огорчение, когда я узнала, что вы арендовали у фермера Хейла свыше руда[74] земли и приступили к закладке фундамента под школу. Все это вы сделали без моего разрешения, каковое обязаны были испросить у меня если не по закону, как у владелицы арендованной Хейлом земли, то хотя бы из вежливости. Я положила конец вашим действиям, полагая их вредными для деревни, о благе которой я пекусь, поверьте, не меньше, если не больше, чем вы. Скажите на милость, каким образом чтение, письмо и таблица умножения (если вы намерены зайти так далеко) воспрепятствуют нечестивости, богохульству и жестокосердию? Право же, мистер Грей!.. Только принимая во внимание ваше нездоровье, я высказываю свое мнение не так резко, как высказала бы в другое время. Коротко говоря, книги тут не помогут; все дело в добром нраве, а нрав воспитывают не книги.

– Не нрав их меня заботит, но душа! Мне нужно как-то повлиять на этих детей, иначе… что будет с ними на том свете? Однако они не станут слушать меня, пока не призна́ют за мной право наставлять их – право, идущее от неведомой, непонятной им власти. В своем нынешнем качестве они признаю́т лишь физическую силу, иного авторитета для них не существует, а я не могу похвастаться силой.

– Полно, мистер Грей, не вы ли говорили, что высший авторитет они видят во мне?

– Конечно, они не сделают ничего, что могло бы навлечь на них неудовольствие вашей светлости, – когда есть опасность, что вам сообщат об их проступке. Но втайне от вас они это сделают, хоть и знают, что вы порицаете подобное поведение. Само по себе ваше мнение не остановит их.

– Мистер Грей, – сказала миледи с удивлением, в котором явственно слышалась негодующая нота, – они живут на землях Хэнбери, где жили их отцы и деды!

– Увы, мадам, я говорю вам правду, верите вы мне или нет.

В разговоре возникла пауза. У миледи вид был обескураженный и сердитый, у мистера Грея – вид человека отчаявшегося, уставшего бороться.

– Как я понимаю, мадам, – наконец произнес он, вставая, – вы ничего не можете предложить мне для улучшения того порядка вещей, который, по моему убеждению, воцарился в ваших владениях и между вашими арендаторами. Надеюсь, вы не станете возражать, если я раз в неделю, в день седьмой, буду использовать в своих целях большой амбар фермера Хейла? Фермер согласен, но ему требуется дозволение вашей светлости.

– Так или иначе, вы теперь не в том состоянии, чтобы добавлять себе работы. – (Действительно, в продолжение всего разговора его мучил кашель.) – Дайте мне время подумать. Но прежде скажите, чему вы хотите учить детей. Пока я принимаю решение, займитесь своим здоровьем, восстановите силы. Ради вашего же блага оставьте на время это дело в моих руках.

Миледи говорила очень благожелательно, но мистер Грей, находясь в припадке ажитации, был не способен оценить ее доброту, и мысль о новой отсрочке лишь усилила его раздражение. Я слышала, как он пробормотал: «На время!.. Да сколько времени мне осталось? Господи, не вмени мне греха сего!»[75]

Меж тем миледи перемолвилась с дворецким, которому я незадолго до того позвонила по ее знаку, и, отпустив его, сказала:

– Мистер Грей, у меня сохранился некоторый запас мадеры урожая тысяча семьсот семьдесят восьмого года. В прежние дни мадера, как вам, вероятно, известно, считалась лучшим средством против кашля и общей слабости. Позвольте прислать вам полдюжины бутылок. Уверяю вас, вы скоро почувствуете перемену и будете веселее смотреть на жизнь со всеми ее заботами, особенно если согласитесь показаться доктору Тревору, который навестит меня на этой неделе. К тому времени, как вы окрепнете и сможете возобновить работу, я постараюсь сделать так, чтобы дети не сквернословили и… ничем не портили вам настроение.

– Миледи, мое настроение тут ни при чем, сквернословие есть грех. Как вы не можете понять! – В голосе его прорывалась досада. (Бедный мистер Грей! Он был так слаб, измучен, возбужден…) – Я совершенно здоров и мог бы приняться за работу хоть завтра. Я должен работать, а не сидеть и предаваться тягостным мыслям о том, сколь ничтожно мало я делаю. Мне не нужно вашего вина. Намного больше пользы дала бы мне свобода действовать так, как я считаю правильным. Но на это напрасно надеяться. Видно, мне на роду написано не жить, а только небо коптить. Прошу вашу светлость простить меня за этот визит.

Он встал и пошатнулся. Миледи, глубоко уязвленная, смотрела на него с немым укором. Он протянул ей руку, и она после некоторого колебания пожала ее. Затем он как будто впервые обнаружил мое присутствие, протянул руку и мне, тут же в нерешительности отдернул, снова протянул, я ощутила на мгновение его холодные влажные пальцы, и он быстро вышел из комнаты.

Леди Ладлоу была недовольна и им, и собой. Меня тоже огорчил исход их встречи. Однако миледи не изъявила желания высказать свои чувства, а я, разумеется, не могла завести разговор о мистере Грее, если она предпочитала обойти молчанием этот предмет. Лицо несчастного, больного мистера Грея, его взгляд, полный разочарования и безысходности, все еще стояли передо мной, когда миледи приблизилась ко мне с ласковым словом, настолько ласковым, что я едва не расплакалась.

– Вы утомились, дитя мое. Прилягте в моей комнате, вам будет интересно узнать, какие целебные лакомства мы с Медликотт соберем для этого молодого человека. Бедняга! Он губит себя, нельзя быть таким чувствительным, таким чрезмерно совестливым…

– Ах, миледи!.. – начала было я, но не стала продолжать.

– Да? Что? – спросила она.

– Если б вы разрешили ему воспользоваться амбаром фермера Хейла, это было бы для него лучшим лекарством.

– Не говорите глупостей, дитя! – возразила миледи, хотя я не думаю, что она рассердилась. – В ближайшее время ему нельзя взваливать на себя никакую новую работу. Пожалуй, я сейчас же напишу доктору Тревору.

В следующие полчаса мы втроем собирали здоровые лакомства и целебные средства для бедного мистера Грея. В конце миссис Медликотт вдруг сказала:

– Вашей светлости уже известно, что Гарри Грегсон упал с дерева, сломал себе бедренную кость и, должно быть, останется на всю жизнь калекой!

– Гарри Грегсон? Это тот черноглазый мальчик, который прочел мое письмо? Все беды на свете от лишнего знания!