Выдержав почтительную паузу, я поинтересовалась, как дальше жила мадам де Креки, мать Клемана.

– Она никогда не спрашивала о сыне, – сказала миледи. – Должно быть, знала, что он умер. Хотя как она могла узнать, осталось для нас тайной. Впоследствии Медликотт вспоминала, что примерно в те дни, если не в тот самый день, когда ее сына казнили, девятнадцатого июня, – Медликотт до сих пор уверяет, что именно в этот день! – мадам де Креки перестала румяниться и вставать с постели, словно жизнь кончилась для нее. Я могу лишь подтвердить, что это случилось примерно в то время. Но Медликотт находилась под сильным впечатлением от «вещего» сна мадам де Креки (рассказ о котором, как я говорила вам, поразил также милорда): во сне мадам видела женскую фигуру – единственное светлое пятно посреди непроглядного мрака – и каким-то образом понимала, что это Виргиния. Девушка словно бы плыла во тьме и с улыбкой манила за собой Клемана, все дальше, дальше, пока наконец ее светлая призрачная фигура не замерла на месте. Тогда глаза мадам де Креки начали кое-что различать в темноте: со всех сторон ее обступали мрачные сырые стены, которые однажды она видела наяву и с той поры не могла забыть, – стены старого склепа под фамильной капеллой де Креки в церкви Сен-Жермен-л’Оксеруа[62]. Молодые люди, последние в роду де Креки, тихо легли рядом со своими почившими предками – и мадам де Креки в ужасе проснулась: ей почудилось, будто тяжелую дверь, которая вела наружу, с шумом захлопнули и заперли на замок… Так вот, Медликотт, сделавшись очень суеверной под влиянием этого сна, утверждала, что мадам де Креки неким таинственным образом узнала о смерти сына в тот самый день и час, когда он был казнен, и что все ее тревоги отлетели, сменившись безысходным отчаянием.

– Что же сталось с нею, миледи? – снова спросила я.

– Что? Да ничего, – ответила леди Ладлоу. – Она отказывалась встать с постели, хотя после отъезда сына прожила больше года. Лежала в комнате с задернутыми шторами и поворачивалась лицом к стене, когда к ней заходил кто-нибудь, кроме Медликотт. Она ни с кем не говорила и умерла бы с голоду, если бы не ласковая забота Медликотт, которая совала ей в рот кусочки пищи, кормила ее, как взрослая птица кормит птенца. На время летней жары мы с милордом уехали из Лондона. Хотели и ее взять с собой в Шотландию, но доктор (тот же, что приходил к ней на Лестер-сквер) запретил перевозить ее, и на сей раз я уступила его доводам. При ней оставались Медликотт и горничная, ей был обеспечен наилучший уход. Она дожила до нашего возвращения. Мне даже показалось, что за время нашего отсутствия ее состояние ничуть не изменилось, хотя, по мнению Медликотт, мадам слабела с каждым днем. И однажды утром, когда я проснулась, мне сообщили, что она умерла. Я послала за Медликотт. Бедняжка успела привязаться к своей подопечной и очень горевала. По ее словам, часа в два ночи ее разбудило необычайное беспокойство мадам де Креки. Она подошла к постели мадам и увидела, что несчастная женщина беспрестанно поднимает и опускает свою исхудавшую руку, жалобно повторяя: «Я не благословила его, когда он оставил меня… я не благословила его!..» Медликотт дала ей ложку желе и стала гладить ее по руке, успокаивать, пока мадам не уснула. Наутро она была мертва.

– Грустная история, миледи! – сказала я после недолгого молчания.

– Да, грустная. Но когда долго живешь на свете, перед глазами проходят жизни и судьбы многих людей – начало, середина и конец… Нам тяжело говорить об этом, ибо зачастую память о былом священна для нас и ворошить прошлое – значит касаться самого потаенного, чувствительного, сокрытого от всех уголка своей души или души того, кого уже нет среди живых; вот почему невозможно рассказывать о тех людях и тех событиях так, как рассказывают обыкновенную историю. Но молодым всегда нужно помнить, что у стариков за плечами великий жизненный опыт – на нем основаны все наши мнения и суждения, и это не какие-то отвлеченные теории. Под молодыми я не имею в виду мистера Хорнера, он немногим моложе меня, кажется всего лет на десять; сейчас я думаю о мистере Грее с его неуемной жаждой нововведений, с его школами, образованием для бедных, «седьмым днем» и не знаю чем еще. Он сам не понимает, к чему все это ведет: ему не довелось это видеть.

– Как жаль, что он не слышал рассказа вашей светлости о судьбе несчастного месье де Креки!

– Тут не о чем сожалеть, моя милая. Молодому человеку его положения и возраста, чей опыт весьма и весьма ограничен, просто не следует настаивать на своем, когда я придерживаюсь иного мнения; довольно того, что у меня есть на то причины, а какие – не его ума дело; я вовсе не обязана разъяснять ему свои доводы (пусть скажет спасибо, если соблаговолю их изложить) и тем более раскрывать все обстоятельства, которые заставляют меня думать так, а не иначе.

– Но возможно, миледи, его бы это убедило, – сказала я с излишней, пожалуй, настойчивостью.

– А надо ли убеждать? – спросила она с сомнением в голосе. – Все, что от него требуется, – не перечить мне. И хотя назначил его мистер Крокстон, я здесь хозяйка имения, и приходский священник всегда должен помнить об этом. Впрочем, относительно дальнейшей судьбы того злополучного мальчика, Грегсона, я должна говорить с мистером Хорнером. Боюсь, у нас нет способа изъять из головы юного Грегсона проникшие туда вредные знания. Его несчастный ум уже опьянен новыми возможностями, которые, не будучи уравновешены твердыми принципами, могут довести до беды. Бедный мальчик! Боюсь, он кончит жизнь на виселице!

На следующий день явился мистер Хорнер с извинениями и объяснениями. Судя по его тону – разговор шел в соседней комнате, и я все слышала, – он был чрезвычайно раздосадован тем, что ее светлость узнала об уроках, которые он давал мальчику. Миледи говорила с высоты своего положения, имея веские причины для недовольства. Мистер Хорнер отлично знал ее мнение по поводу образования для бедных и все же посмел действовать ей наперекор. Он признал свою вину и заверил миледи, что, если бы не особые обстоятельства, он никогда не поступил бы подобным образом без ее дозволения…

– Которого вы бы от меня не дождались! – вставила миледи.

…Но дело в том, продолжал мистер Хорнер, что этот мальчик от природы необыкновенно сметлив и быстро нахватался бы всего самого дурного, если бы никто не направил его таланты по иному пути. Однако же здесь, как и всегда, мистер Хорнер действовал в интересах миледи. В последнее время ему все труднее справляться с обязанностями управляющего – корреспонденция и бухгалтерия съедают уйму времени при нынешнем состоянии дел.

Леди Ладлоу догадывалась, куда он клонит, – сейчас припомнит ей залог, который пошел на улучшение шотландских угодий милорда, что, по мнению мистера Хорнера, было крайне неразумно, – поэтому поспешила заметить:

– Понимаю, мистер Хорнер, и меньше всего мне бы хотелось, чтобы вы сверх меры утруждали себя и расстраивались, но давайте поговорим об этом в другой раз. Теперь же я хочу, если еще не поздно, исправить ошибку, допущенную в отношении бедного мальчика Грегсона. Скажем, тяжелая полевая работа не поможет ли ему самым естественным, здоровым образом выбросить из головы вредные знания?

– Признаться, миледи, я надеялся, что вы позволите мне выучить его на секретаря или письмоводителя, – невольно вырвалось у мистера Хорнера.

– На кого?.. – изумленно переспросила миледи.

– На писца… своего рода помощника управляющего, который мог бы переписывать письма и вести счета. Он и теперь уже красиво и грамотно пишет и быстро считает.

– Мистер Хорнер, – с достоинством произнесла миледи, – сын бродяги и браконьера не может быть допущен к переписке, касающейся фамильных владений Хэнбери; во всяком случае, это будет не Грегсон. Меня удивляет, что вы, зная, как он давеча распорядился своим умением читать письма, решились высказать намерение сделать его своим подручным, которому можно всецело доверять, – странно слышать такое от человека, посвященного в дела нашей семьи. Да ведь он выучит наизусть все наши тайны (у всякого благородного древнего рода есть свои тайны, как вам известно, мистер Хорнер!) и расскажет о них первому встречному!

– Я надеялся воспитать его, миледи, привить ему со временем понятие о приличиях.

– Воспитать! Попробуйте воспитать деревенского петуха, чтобы тот стал фазаном, мистер Хорнер! И даже эта задача будет полегче. Но в одном вы правы – в том, что упомянули не честь, а приличия. Это подразумевает заботу о последствиях поступков, тогда как честь выражается в самом поведении, будучи скорее врожденным инстинктом, нежели похвальной привычкой. Возможно, вам в конце концов и удалось бы воспитать в нем уважение к чужим секретам.

Мистер Хорнер молчал, не пытаясь ей возразить. Миледи тут же смягчилась и, как всегда в подобных случаях, начала опасаться, что слишком сурово обошлась со своим визави. Я поняла это, даже не видя выражения ее лица, – и по ее последующим словам, и по тону, каким они были произнесены.

– Но мне, право, жаль, что вы чрезмерно обременены делами, во многом из-за некоторых моих решений, которые добавили вам хлопот. Вам нужна помощь, это ясно, и я постараюсь что-нибудь предпринять. Вы говорите, речь идет прежде всего о письмах и счетах?

Мистер Хорнер, конечно, надеялся обрести себе помощника в лице нынешнего смышленого мальчугана – не прямо теперь, а со временем, – но неосмотрительно раскрыл свой заветный план, желая оправдаться перед миледи. Он уже хотел взять назад неуместную жалобу на чрезмерную загруженность и уверить госпожу в том, что покамест не нуждается в чьей-либо помощи, однако миледи опередила его и после минутного раздумья вдруг объявила:

– У меня есть идея! Мисс Галиндо с радостью согласится помогать вам, не сомневаюсь. Я сама переговорю с ней. Раз уж нам нужно нанимать писца, вот пусть она и получает жалованье, ей оно очень пригодится!

От удивления я чуть не воскликнула, вторя мистеру Хорнеру:

– Мисс Галиндо!

И было чему удивляться, но вам этого не понять, если я не расскажу вам про мисс Галиндо хотя бы все то, что сама знаю о ней. Мисс Галиндо много лет жила в здешней деревне, соблюдая за скудостью средств строжайшую экономию, однако ухитрялась всегда держать в доме служанку. Служанок она выбирала за какой-нибудь явный физический недостаток, который других хозяек отпугивал. В разное время у нее перебывали и хромые, и слепые, и горбатые. Однажды она взяла к себе безнадежно больную чахоточную, потому что иначе бедняжке пришлось бы идти в работный дом и там голодать. Бедняжка, разумеется, не справлялась ни с одной из обычных обязанностей служанки, и мисс Галиндо сама была при ней и служанкой, и нянькой.

Ее последняя (уже на моей памяти) служанка росточком едва дотягивала до четырех футов, хотя характер имела – не приведи господь! Никто, кроме мисс Галиндо, не стал бы ее терпеть. Хозяйка и служанка без конца препирались и ссорились, в душе оставаясь лучшими друзьями. Просто у мисс Галиндо была одна особенность: постоянно совершать добрые, подчас самоотверженные поступки – и постоянно говорить обидные вещи. «Колченогая», «безглазая», «уродка», «карлица» то и дело слетало у нее с языка, когда она выговаривала прислуге; и только чахоточная ни разу не слышала от нее резкого слова. Но я все же думаю, не было служанки, которая не любила бы мисс Галиндо, несмотря на ее вспыльчивый нрав и несуразные выходки: все знали, что в действительности у нее добрейшее, поистине золотое сердце. Кроме того, она обладала бесподобным юмором, и очень часто ее гневные речи не столько задевали, сколько забавляли; и наоборот, какая-то остроумная дерзость прислуги могла до того рассмешить ее, что в разгар перебранки она вдруг заливалась хохотом.

Россказни о том, как мисс Галиндо выбирала и третировала служанок, хоть и были излюбленной темой деревенских кумушек, никогда не достигали ушей леди Ладлоу, но, без сомнения, во всей красе доходили до мистера Хорнера. Что же знала миледи о мисс Галиндо? А вот что. В те времена у состоятельных дам графства завелся обычай учреждать в каждом городе, где заседали ассизные суды[63], так называемый лабаз под присмотром какой-нибудь почтенной старушки – вдовы священника, например. За ее деятельностью надзирал, впрочем, комитет из числа дам-учредительниц, которые платили ей небольшое жалованье в виде некоего процента от суммы проданных товаров; товары эти представляли собой мелкое рукоделие и вещицы, сделанные руками бедных или вовсе неимущих женщин, чьи имена обозначались лишь инициалами или не обозначались никак (по желанию автора).

Неумелые акварели, рисунки синей и черной тушью, каминные экраны и ширмы с украшениями из мха и высушенных листьев, «картины» на бархате и прочее в том же роде размещалось в глубине лавки. А так как окна там были самые простые, подъемные, с тяжелыми грубыми рамами – применительно к лабазу именно такие окна считались почему-то хорошим тоном, – то света внутрь проникало немного, и я не могла судить о достоинствах «художественных произведений», собранных под соответствующей табличкой. Зато на другой, светлой стороне, под надписью: «Полезные изделия» – были выложены разнообразные образцы рукоделия необычайно высокого качества, в чем каждый легко мог убедиться. Какое искусное шитье! Какая строчка! Какие петельки!.. Сколько чулок и носков превосходной вязки, а главное – в глазах леди Ладлоу – сколько мотков тончайших льняных нитей!

И наилучшие, самой искусной работы изделия, как отлично знала леди Ладлоу, выходили из рук мисс Галиндо. Правда, при всем изумительном мастерстве белошвейки, мисс Галиндо не успевала за модой и, к примеру, дюжина ночных чепцов, на материю для которых она потратила свои кровные деньги, а на изготовление – свое драгоценное время и зрение, месяцами лежала печальной стопкой, никого не привлекая и мало-помалу желтея. Мне рассказывали, что в подобных случаях мисс Галиндо забавляла всех даже сверх обыкновения – саркастические шутки, приправленные самоиронией, сыпались из нее как из рога изобилия. И совсем иная картина наблюдалась в то время, когда мастерице «К» (инициал, который она избрала для себя) поступал большой и выгодный заказ: тогда мисс Галиндо целыми днями сидела за шитьем и почем зря бранила служанку. Эту странную закономерность сама она объясняла так:

– Когда все усилия пошли прахом, остается только лечь и помереть, если не придавишь тоску доброй шуткой. Но когда надо с утра до ночи сидеть с иголкой в руке, должна же я как-нибудь разогнать кровь по жилам, не то меня удар хватит! Вот и бранюсь с Салли.

Таковы были порядки и образ жизни в доме мисс Галиндо. Вне дома, в деревне, ее не очень-то жаловали, хотя, случись ей уехать в другие края, о ней бы скучали. Она задавала хозяйкам слишком много въедливых (чтобы не сказать неприличных) вопросов касательно их средств и трат (а даже последний бедняк не любит докладывать посторонним, на что он потратил свой грош), совала нос в чужие кладовки, выискивая тайные следы расточительства, и допытывалась, каков у семьи недельный расход масла… покуда однажды не нарвалась на дерзкий отпор; всякий другой на ее месте оскорбился бы, а мисс Галиндо только посмеялась.

По своему обычаю, она хотела без приглашения зайти в какой-то деревенский дом и в дверях столкнулась с хозяйкой, выгонявшей за порог утку. Женщина была так занята провинившейся птицей, что посетительницу вроде как не заметила.

– Пошла вон, мисс Галиндо! – сердито кричала она утке. – Вон отсюда!.. Ой, извините, – сказала она, словно бы только сейчас увидев гостью. – Ишь, проныра: чуть зазеваешься – она в дом! Вон, тебе говорят, мисс Гал… – повторила она утке.

– Вы зовете утку моим именем, я не ослышалась? – осведомилась мисс Галиндо.

– Ой, да, мэм, это муж мой удумал. До чего ж, говорит, любопытная тварь, вечно лезет куда не просят.

– Ха-ха-ха! Ну насмешили! Значит, ваш муж остряк? Ну-ну! Скажите ему, пусть вечером зайдет ко мне, нужно проверить дымоход в гостиной. Никто лучше его не разбирается в дымоходах.

Хозяин утки пришел вечером к мисс Галиндо и был так очарован ее живостью и редкостным пониманием тайн его ремесла, вернее, ремесел (он был и каменщик, и трубочист, и крысолов), что, вернувшись домой, обругал жену, когда та снова назвала утку именем, которым он сам же ее и окрестил.

Хотя мисс Галиндо была, конечно, дама с причудами, она умела вести себя как благовоспитанная леди, когда хотела. И такое желание неизменно возникало у нее в присутствии леди Ладлоу. (По правде сказать, я не знаю никого, будь то мужчина, женщина или ребенок, кто не старался бы предстать перед миледи в лучшем свете.) Соответственно, миледи не имела понятия о тех странностях, которые наверняка заставляли мистера Хорнера думать, что с эдаким помощником не оберешься хлопот, и горько сожалеть, что подобная «идея» пришла в голову ее светлости. Однако делать было нечего, в тот день он уже вызвал недовольство миледи и усугублять его явно не стоило, поэтому он лишь перечислил связанные с ее выбором затруднения – в расчете, что их не удастся преодолеть. Но леди Ладлоу легко разбила все его доводы. «Переписка писем?» Не о чем говорить. Мисс Галиндо будет приходить в Хэнбери-Корт; ей отведут комнату для работы; почерк у нее прекрасный; и писать намного безопаснее для глаз, чем шить. «Умение вести счета?» У миледи и на это был готов ответ, как и на многое другое, о чем мистер Хорнер даже не спрашивал. А главное – мисс Галиндо по своему рождению и воспитанию человек чести и строгих правил; она постарается забыть содержание писем, которые пройдут через ее руки, и уж во всяком случае никому ничего не расскажет. «Вознаграждение?» О, это леди Ладлоу бралась уладить самым деликатным образом – сегодня же пошлет к мисс Галиндо и пригласит ее вечером на чай; от мистера Хорнера требуется только сообщить, сколько приблизительно часов, по его мнению, мисс Галиндо придется выкраивать ежедневно для бумажной работы. «Три? Вот и славно». Когда мистер Хорнер проходил мимо окон комнаты, где я лежала, вид у него был хмурый. Перспектива обзавестись помощником в лице мисс Галиндо его не обрадовала.

Приглашение леди Ладлоу имело силу королевского приказа. К тому же деревня жила очень тихо, и вечерами, за редкими исключениями, все сидели по домам. Лишь иногда мистер и миссис Хорнер устраивали чай и ужин для главных арендаторов; тогда приглашали также местного священника, мисс Галиндо, миссис Медликотт и еще одну-другую старую деву или вдовицу. Украшением стола было роскошное блюдо, приготовленное в замке миледи: холодный жареный павлин с торчащим кверху, как у живого, огромным хвостом-веером. Целое утро миссис Медликотт возилась с перьями, создавая из них правильный полукруг, а наградой ей служили возгласы изумления и восторга. В знак признания ее заслуг мистер Хорнер непременно звал ее к ужину и сажал против царственного блюда, которому она мило улыбалась все время, пока длилось застолье. Но с тех пор как миссис Хорнер разбил паралич, даже эта традиция прервалась, и мисс Галиндо, нисколько не покривив душой, в ответ на приглашение леди Ладлоу написала, что вечером совершенно свободна и почтет за честь и удовольствие посетить миледи.

Всякий приглашенный к миледи трапезничал с нею вместе на подиуме в присутствии всех ее воспитанниц, моих прежних подруг. Я же увидела мисс Галиндо несколько позже, так как после чая девушкам было велено принести ей на просмотр свое шитье и пряжу, дабы выслушать замечания из уст выдающегося знатока. И только потом миледи привела гостью в комнату, где я лежала (помнится, это был один из моих скверных дней), для разговора тет-а-тет. Мисс Галиндо нарядилась, разумеется, в свое лучшее платье, хотя подобный фасон встречался мне только на картинах – до того он устарел. Спереди и с боков платье прикрывал белый муслиновый передник с изысканной вышивкой, но как-то криво надетый – намеренно, вскоре призналась она (ладно бы мне, но – леди Ладлоу!): иначе было бы не скрыть пятно от лимонного сока, обесцветившего ткань. Перекошенный передник производил очень странное впечатление, особенно когда я услышала о причине. Гостью так заботило удержание передника в правильном положении на неправильном месте, что она поспешила объяснить, почему он криво надет, и обеспокоенно спросила миледи, полностью ли закрыто большое линялое пятно, которое тут же и продемонстрировала нам, отогнув муслиновый край.

– Пока жив был мой отец, я всегда брала его под правую руку, если мы шли вместе, и на всех своих платьях для прогулок стала перемещать испорченные куски материи на левый бок. В этом смысле кавалер очень выручает. Но вдовы и старые девы должны изобретать иные способы. Ах, милочка! – обратилась она ко мне. – Когда вы перебираете в уме подарки судьбы – хотя она может казаться вам в чем-то жестокой, – не забудьте, что ваши чулки не нуждаются в штопке, вы же почти все время лежите! По мне, легче связать две пары новых чулок, чем починить одну старую.

– Должно быть, вы и теперь что-нибудь вяжете – новую прелестную вещицу? – любезно поинтересовалась миледи, усадив мисс Галиндо в лучшее кресло и устроившись на маленьком плетеном стульчике с работой в руках, чтобы перейти наконец к занимавшему ее предмету.

– Увы, нет, ваша светлость! Виной отчасти погода, ибо в жару люди не думают о том, что наступит зима; а отчасти то, что все, кто мог бы отдать за пару чулок четыре с половиной шиллинга, вероятно, накупили их впрок.

– В таком случае позвольте вас спросить, не располагаете ли вы свободным временем? – задала миледи вопрос, приближавший ее к предложению, которое она намеревалась сделать, но которое, по-видимому, у нее самой вызывало некоторую неловкость.

– О, не беспокойтесь, ваша светлость! Когда мне не надо ни шить, ни вязать, я всегда найду себе дело в деревне. Как вам известно, вещи, которые я отдаю в лабаз, помечены буквой «К», потому что с нее начинается имя Ксантиппы[64] – непревзойденной ругательницы, насколько я знаю, жившей в стародавние времена. Не представляю, право слово, что было бы с миром, если бы люди прекратили ругаться. Должно быть, он погрузился бы в вечный сон и солнце стало бы на месте.

– Мне трудно помыслить, что я могла бы прибегнуть к брани, мисс Галиндо, – с улыбкой заметила миледи.

– Вы – нет, за вас это делают другие. Не обессудьте, миледи, только мне кажется, что всех людей можно разделить на святых, ругателей и грешников. Скажем, вы, ваша светлость, – святая, потому что, во-первых, у вас золотой характер и беспорочная душа и, во-вторых, у вас есть люди, которые всегда доведут ваше недовольство и гнев до тех, на кого они направлены. А Джонатан Уокер – грешник, потому что сидит в тюрьме. Но я ни то ни другое: характер мой, говоря откровенно, оставляет желать лучшего, при этом я ненавижу грех и все, что ведет к нему, – расточительство, сумасбродство, злословие… За примерами далеко ходить не надо, все тут же, в деревне, прямо под носом у меня, а я не настолько святая, чтобы не замечать безобразия, вот и бранюсь… И хотя лучше б мне быть святой, я по-своему служу добру, хочется верить.

– Без всякого сомнения, дорогая мисс Галиндо, – поддержала ее леди Ладлоу. – Однако я не думала, что в деревне так много испорченности, это неприятно и огорчительно.

– О, простите, ваша светлость, не нужно мне было касаться этого. Просто к слову пришлось – я только хотела сказать, что, когда у меня нет заказов, я выхожу из дому и стараюсь вразумить моих ближних, дабы уберечь их от происков диавола. Не то, как говорится, «для праздных рук найдет занятье Сатана»[65]. Только это я и хотела сказать, миледи.

Бесполезно было бы продолжать попытки деликатно, исподволь подойти к главной цели беседы: словоохотливость мисс Галиндо не знала удержу, и на любой вопрос она отвечала столь пространно, что в конце концов исходная точка вовсе терялась из виду. Поэтому леди Ладлоу без околичностей приступила к делу:

– Мисс Галиндо, я хочу просить вас об одном одолжении.

– Миледи! Знали бы вы, какой бальзам для меня ваши слова! – прочувствованно, почти со слезами на глазах ответила мисс Галиндо (все мы желали услужить миледи не по обязанности, а по зову сердца).

– Дело вот в чем. Со слов мистера Хорнера я знаю, что в последнее время у него сильно прибавилось бумажной работы и он не успевает сам копировать все письма, поэтому я хочу взять ему в помощь надежного и верного человека, который мог бы переписывать письма и от случая к случаю проверять кое-какие счета. Теперь относительно места: рядом с конторой мистера Хорнера (вы ведь знаете, где его контора – по другую сторону малого холла?) есть уютная небольшая гостиная, и, если бы вы согласились приходить к завтраку и проводить здесь три часа каждое утро, мистер Хорнер приносил бы вам сам или с кем-нибудь присылал все нужные бумаги…

Миледи внезапно осеклась, увидев, как вытянулось лицо мисс Галиндо. Должно быть, та вспомнила о серьезном препятствии, мешавшем исполнить желание леди Ладлоу. Обретя наконец дар речи, мисс Галиндо растерянно вымолвила:

– Как же мне оставить Салли?

Леди Ладлоу не знала, кто такая Салли. А если бы даже знала, не смогла бы понять ужасного замешательства мисс Галиндо при мысли, что отныне ее неуклюжая забывчивая карлица должна будет ежедневно оставаться без хозяйского надзора. Леди Ладлоу, привыкшая жить в доме, который работал как отлаженный часовой механизм, бесшумно и точно, благодаря многочисленной, хорошо оплачиваемой, тщательно отобранной и вышколенной прислуге, – леди Ладлоу даже отдаленно не представляла себе, каков тот сырой материал, из которого выходят слуги. К тому же в ее безупречном хозяйстве ни с кого не требовали мелочной экономии в делах, всего важнее был достойный результат. Тогда как мисс Галиндо считала каждый пенс – каждые полпенса! И когда перед ее мысленным взором возникли капли пролитого молока и выброшенные корки хлеба, у нее до боли сжалось сердце. Но из почтения к леди Ладлоу и горячего желания услужить ей мисс Галиндо пересилила свои страхи. Никто не знает, чего ей стоило смириться с тем, что теперь каждое утро, три часа кряду, некому будет смотреть за Салли и распекать ее.

– Иди к черту, Салли! – вслух вырвалось у мисс Галиндо. – Ах, простите, миледи, я часто разговариваю сама с собой, привычка, знаете ли, чтобы вовсе не отучиться говорить, только не всегда отдаю себе в этом отчет. Три часа каждое утро!.. Ах, я на все готова ради вашей светлости, почту за великую честь. Надеюсь, мистер Хорнер будет ко мне снисходителен на первых порах. Кстати, вы знаете, что я чуть было не сделалась писательницей? Видимо, судьбе было угодно, чтобы я проводила время за письмом.

– Впервые об этом слышу! С вашего позволения, мы еще вернемся к разговору о работе с бумагами. Так вы чуть не сделались писательницей, мисс Галиндо? Кто бы мог подумать!

– Да, представьте. Все к тому шло. Я брала уроки музыки у доктора Берни – не потому, что подавала надежды, а потому, что мой батюшка мне велел. И дочка этого учителя написала книгу – совсем еще юная особа, как мне говорили, и всего-навсего дочь учителя музыки. Ну я и подумала: чем я хуже?

– И что же?

– Ну что: купила бумаги, с полсотни хороших перьев, бутылку чернил…

– А дальше?..

– Села писать. Но все кончилось тем, что сказать мне было абсолютно нечего. Хотя иногда я беру в руки книгу и сама себе удивляюсь: почему столь незначительная причина могла остановить меня? Других же не останавливает!

– Нет, вы хорошо сделали, что вовремя остановились, – сказала миледи. – Я решительно против того, чтобы женщины посягали на мужские виды деятельности, как это происходит в наши дни. Но возможно, нет худа без добра и стремление написать книгу улучшило ваш почерк. Мало кто пишет так же разборчиво.

– Я не выношу неряшливости на письме, – не без гордости согласилась мисс Галиндо.

Потом миледи повела гостью взглянуть на шкаф-кабинет с разными диковинами и редкостями, который лорд Ладлоу привез из Гааги. Вероятно, пока они находились вдвоем, и был решен вопрос вознаграждения – при мне об этом ни до, ни после не говорили. Возвратившись, дамы принялись обсуждать мистера Грея, и мисс Галиндо высказывалась о нем беспощадно, заходя в своих претензиях к нему намного дальше миледи – по части выбора слов так уж точно.

– Вы только посмотрите на него: сам маленький, хлипкий, чуть что – дрожит и краснеет, точно девица; и такой человек приезжает к нам в деревню… деревня не хуже, если не лучше многих, скажу я вам!.. и во всеуслышание объявляет нас всех греховодниками – можно подумать, тут живут сплошь убийцы или не знаю какие еще злодеи!.. Он выводит меня из себя, миледи. И каким образом он собирается помочь нам войти в Царствие Небесное – обучая читать по слогам: а, б – аб; б, а – ба? А ведь именно так он намерен спасать души бедных детей. Ах, я знала, что ваша светлость согласится со мной! Моя матушка была истинно ангельское создание, поверьте, и если она не в раю, то мне такого рая не надо. А между тем она даже алфавита не выучила. И неужели мистер Грей думает, что Господу Богу есть дело до этого?

– Я не сомневалась, что наши мнения совпадают, мисс Галиндо, – сказала миледи. – Мы-то с вами помним, к чему привели французов разговоры о просвещении – один их Руссо чего стоит с его возмутительными сочинениями!.. – к торжеству террора и диким кровавым расправам.

– Боюсь, этот Руссо и мистер Грей – одного поля ягоды. – Мисс Галиндо сокрушенно покачала головой. – А все ж таки надо признать за молодым человеком и доброе начало. Намедни он ночь напролет просидел с Билли Дэвисом, чтобы дать отдых его жене – та совсем выбилась из сил, ухаживая за мужем.

– Вот как! В самом деле? – И лицо миледи озарилось радостью, как бывало всякий раз, когда она слышала о великодушном поступке, кто бы ни совершил его. – Тем обиднее, что он заразился новомодными революционными идеями и ратует за подрыв общественных устоев!

Мисс Галиндо произвела на хозяйку столь благоприятное впечатление, что, простившись с гостьей, она вслух поздравила себя:

– Ах какого помощника добыла я для мистера Хорнера! Он и за двадцать лет не сделал бы из этого мальчишки Грегсона порядочного писца. А мальчика я отправлю от греха подальше в Шотландию, под присмотр управляющего имением милорда.

Но прежде чем ее решение было исполнено, с мальчиком кое-что приключилось.