Утром царская сотня покинула Челепту, увозя с собой мятежного правителя. Перед отъездом Гайя несколько раз задумчиво взглядывал на Массиниссу, но ничего не сказал. Однако, когда за городом они объединились с караваном Анибы и отправились в путь все вместе, царь прислал к младшей десятке одного из воинов – позвать сына к себе.

Бодешмун и Оксинта хотели отправиться следом за Массиниссой, но гонец сделал упреждающий знак:

– Царь зовет только царевича, – и они остановились.

Обгоняя караван, Массинисса с тревогой думал, зачем отец его позвал. Вроде в Челепте он был им доволен. Но, может, царевич все же сделал что-то не так?

Когда он поравнялся с царем, Гайя сделал Харемону знак, чтобы тот отстал от них.

– Сын, – начал разговор царь, когда они отъехали подальше от воинов и каравана, – скажи мне честно: есть ли у тебя в сердце обида на меня за то, что отправляю тебя заложником в Карфаген?

По тому, как Гайя спросил это, стараясь не глядеть ему в глаза, царевич понял, насколько тяжело отцу говорить на эту тему.

– Я хочу это выяснить сейчас, а то вдруг потом у меня не будет возможности спокойно переговорить с тобой наедине, – пояснил Гайя. – А то я и так… слишком долго тянул с откровенным разговором.

Массинисса вначале хотел с веселой улыбкой сказать, что вовсе не обижается: в конце концов, ему всего лишь предстоит жить в главном городе земли. Но он понял, что отец ждет от него серьезного ответа.

– Знаешь, отец, я бы соврал, если бы сказал, что мне не жаль расставаться с тобой, мамой, Бодешмуном, Циртой, Массилией… – ответил царевич. – Ты показал мне нашу прекрасную страну, и я уже сейчас знаю, что именно мог бы улучшить в ней, помогая тебе управлять ею… Если бы, конечно, был рядом. Но ты связан договором, невыполнение которого принесет всем нам, массилам, войну, много горя и разрушений. Самое меньшее, что я могу сделать для того, чтобы избежать этого, – стать почетным заложником Карфагена. Пунийцы, зная, что в любой момент смогут убить наследника царя, будут спокойней относиться ко всем изменениям, что ты будешь проводить в стране. Это даст тебе, отец, время сделать Массилию сильной. И в подходящий момент мы перестанем быть данниками Карфагена и вновь обретем свободу. А я, даже будучи на чужбине, постараюсь сделать все, чтобы приблизить это время…

– Ты рассуждаешь совсем как взрослый, хотя до дня твоего взросления еще целых полгода, – с улыбкой сказал царь. – Многое бы я отдал, чтобы быть в этот день рядом с тобой… Но мне не дадут! Пунийцы не зря настаивали на том, чтобы тебя отправили к ним до этого заветного дня, когда ты станешь взрослым массилом, со всеми правами и обязанностями. Эти полгода тебя будут усиленно обрабатывать, стараясь сделать так, чтобы ты вел себя как Мисаген… Не отказывайся от визитов, общайся с пунийцами, но помни одно: они наши враги. И что бы ни скрывалось за их приятными улыбками и сладкими речами – не верь! Не верь их изнеженным мужчинам-торгашам, не верь их ветреным женщинам!

Тебе скажут, что Карфаген – самый величественный город мира! Нет, он просто самый большой! Карфагеняне покупают верность и силу чужих воинов, потому что всего этого уже не хватает в них самих. Да, пунийцы – неплохие ремесленники, хорошие мореходы, повелители слонов… Но с нашей нумидийской конницей их воины не сравнятся. И если когда-нибудь у нас будет сильный союзник, мы еще покажем пунийцам нашу силу! – Отец тронул сына за руку. – Но до поры до времени разговоры об этом ни с кем не веди! Пусть это будет только наша с тобой тайна!

– Да, отец! Я сохраню все это в секрете.

Какое-то время они ехали молча.

– Есть у меня к тебе одна просьба, сын… Возможно, она покажется странной… и даже неприятной…

– Я ее выполню, отец. Скажи, что нужно сделать?

Гайя задумчиво потер подбородок.

– В Карфагене ты можешь встретить Верику – сына царя Сифакса. Вообще-то он такой же заложник, как и ты… Но у него, в отличие от тебя, высокие покровители из карфагенского сената. Если тебе удастся с ним встретиться, попробуй с ним… подружиться, что ли. Хотя Сифакс до сих пор довольно крепок и силен, но он не вечен. Никто не знает, когда он освободит трон для своего наследника, но рано или поздно он это сделает. Если бы тебе удалось как-то наладить отношения с Верикой и мы с массесилами начали бы путь к примирению, это было бы большим делом. Со временем, став союзниками, мы могли бы добиться от Карфагена отмены дани и избавились бы от обязательства поставлять воинов в пунийскую армию. Ну и заложников можно было бы больше не посылать…

– Я понял, отец, постараюсь с ним подружиться.

– Ты-то да… Но вот он… Верика гораздо старше тебя, это очень избалованный и высокомерный парень. Мисаген по моей просьбе пытался найти к нему подход… Тот сделал вид, что принял его в свою молодую компанию, где твой брат только и делал, что пил и развратничал… До серьезных разговоров у них дело так и не дошло.

– Я попытаюсь с ним встретиться и серьезно поговорить с глазу на глаз…

– Ни в коем случае! – перебил его Гайя. – За тобой в Карфагене наверняка будут следить. Если увидят, что ты сам пытаешься встретиться с массесильским царевичем, сразу заподозрят в этом заговор нумидийцев! Так что ваша встреча должна быть абсолютно случайной… И будь осторожен с массесилами: они так сблизились с пунийцами, что, может, даже забыли о том, что они нумидийцы…

Снова последовало молчание. Массинисса понял, что сейчас то время, когда можно задавать все мучившие его до этого неудобные вопросы.

– Отец, скажи, а почему Мисаген вернулся из Карфагена таким… нездоровым?

– Неумеренное питье вина и разгул никого не делают сильным и крепким. А он к тому же пытался одновременно заниматься учебой и выполнять мои задания. И ничего у него толком не получалось, вот он и переживал, боялся… Ну и, как говорит его врач-грек, однажды перешагнул ту грань, которая отделяет светлый разум от безумия.

Массинисса был доволен тем, что отец общается с ним как со взрослым. Он решил заодно выяснить все семейные тайны, раз пошел такой разговор.

– Отец, а почему охладела твоя любовь к матери? Мне рассказывали, что когда-то тебе никто не нужен был, кроме нее… А теперь у тебя несколько наложниц, да еще среди них попадаются такие, как Аришат, которая едва не убила меня. Зачем тебе такие опасные женщины, когда есть моя мать, которая продолжает любить тебя?..

Царь на всякий случай оглянулся и, убедившись, что никто их не слышит, произнес:

– Вообще-то я не могу тебе этого говорить до дня твоего взросления… Да, и кое-что тебе не следовало бы знать вообще. Скажу так: мы с царицей Аглаур оба совершили одну ошибку, за которую нам теперь стыдно друг перед другом. Из-за этого наши отношения охладели… Но она была и будет единственной царицей Массилии, это я тебе обещаю! А что до других женщин… Знаешь, царевич, когда ты станешь мужчиной и познаешь женскую любовь, мне ничего не нужно будет тебе объяснять. Так что просто потерпи…

Массинисса нахмурился: только что начавшийся откровенный разговор с отцом так же быстро и закончился.

Поняв, что это выглядело не очень хорошо, Гайя решил продолжить эту тему, но немного изменил направление:

– Дам тебе такой совет, сын: будь всегда осторожен с женщинами! Они непредсказуемы! Ты можешь положить к их ногам все богатства мира и получить в ответ измену, а можешь беззастенчиво пользоваться их любовью, делать все, как тебе заблагорассудится, изменяя им и обижая их, но они будут оставаться рядом с тобой. Большая удача в жизни, если твоя любовь окажется взаимной! Тогда ты сможешь стать одним из самых счастливых людей на земле. Но так, к сожалению, случается очень редко… Не лучший способ получить женщину, взяв ее силой, если только она для тебя не просто военная добыча. И еще одно: если тебе будет суждено отказывать кому-то из них во взаимности, помни, что ты наживаешь врага, который может ударить тебе в спину в самый неподходящий момент. Моя история с Аришат – лучшее подтверждение этих слов. К сожалению, этот ее удар по мне пришелся на тебя…

Массинисса вспомнил свое противостояние со змеей и поежился.

– Постарайся не покупать любовь женщин. Пойми: подарки тебе в этом не помогут, если ты сам не будешь им интересен. Надоедливый поклонник, у которого нет шансов, но который старается завоевать женское внимание одними лишь подношениями, – очень жалкое зрелище. Научись обрывать ненужные связи! Да, будет больно и обидно, но это необходимо. Терзаясь личными невзгодами, всегда помни о том, что тебя ждет Массилия и когда-нибудь ты непременно станешь ее царем. Это будет тебя поддерживать и поможет преодолеть твои горести. У тебя есть будущее, и я надеюсь, оно будет не просто большим, а великим.

«Сказать ли ему про гадания жрецов? – подумал Гайя. – Наверное, лучше не нужно… Если они не сбудутся, царевич может разочароваться в богах и в самом себе. А вот если сбудутся… Тогда вряд ли он вообще о них вспомнит».

Массинисса, вздохнув, сказал:

– Твои слова, отец, очень вдохновляют… Если не вспоминать о том, что сейчас я еду к чужим людям, которые меня ненавидят и с которыми мне суждено прожить немало лет. Кто знает, когда Карфаген соизволит выпустить меня из своих знаменитых белых стен?

Про белые стены пунийской столицы, которыми она славилась по всему Средиземноморью, царевичу когда-то рассказал покойный ныне Балганон.

– Когда мне суждено вернуться домой? Через десять лет? Через двадцать? И кто будет помнить меня в Массилии, когда… придет мое время царствовать в Цирте? – расстроенно выговаривал он отцу.

Гайя вздохнул. Потом, положив руку на плечо сына, произнес:

– А я почему-то думаю, что тебе не придется жить там двадцать лет! Я верю в то, что ты вернешься гораздо раньше. Грядет большая война между Карфагеном и Римом. Оба этих главных хищника Средиземноморья сейчас копят силы и внимательно следят друг за другом. Они просто выжидают удобного момента, чтобы вцепиться друг другу в горло. И когда начнется их война, пунийцам очень понадобятся и наши деньги, и наши воины. А еще им будет нужен спокойный и надежный тыл здесь, в Африке. Ради этого они станут гораздо сговорчивей. Вот тогда я и потребую тебя вернуть! Иначе…

Последовало многозначительное грозное молчание царя. Царевич взглянул в его глаза.

– И ты думаешь, что в такой опасный для них момент пунийцы согласятся отпустить меня, зная, что ты ненавидишь их? Ведь, вернув меня, ты можешь отказать им в помощи.

– Ты уже рассуждаешь как пуниец, – улыбнулся Гайя. – Как жаль, что твой юный, но острый ум в самое нужное время будет далеко от родины, которой он мог бы принести много пользы… Да, возможно, у них появится такое опасение… Но тут важно будет правильно сыграть на том, что для них важнее будет сохранить наш вынужденный союз любой ценой и согласиться на твое возвращение в Массилию. И дать понять, что их отказ – это риск получить в лице массилов врага в своем тылу в самое неподходящее для пунийцев время!

Царевич положил ладонь на отцовскую руку:

– Спасибо, что ты даришь мне эту надежду!

Они снова ехали какое-то время, не говоря ни слова. Массинисса оглянулся и, увидев мятежного правителя Аштзафа, ехавшего под конвоем, поинтересовался:

– Скажи, отец, а зачем ты везешь этого старика в Чевесту? Чтобы что?..

– Конечно же, переделать его не получится: он вырос строптивым, жил своевольным и умирать будет убежденным в своей правоте… Но я везу его не затем, чтобы он раскаялся, а чтобы помучился, как бы жестоко это ни звучало… Казнить его было бы легче всего: одно мгновение – и человека нет. Однако Аштзаф принес много горестей своим челептам и доставил немало неприятностей всей Массилии. Вот я и хочу сделать так, чтобы он увидел, каким неправильным был его жизненный путь и как много он потерял из-за того, что жил по-своему. Думаю, это будет занятным зрелищем…

– Но ты же сам только что говорил, что это его не изменит!

– Его страдания послужат наглядным уроком тем из чевестинцев, кто сейчас внешне выражает покорность, а мысленно думает об измене. Иногда искренннее раскаяние предателей запоминается людям лучше, чем быстрая казнь.

– Ты не веришь и чевестинцам?

– Верю большинству из них! И особенно верю их правителю – Абасканту. Это порядочный и мудрый человек, такой, как и большинство его соплеменников: работящий, спокойный, мастеровитый. Знаешь, сын, честно признаюсь тебе: будь моя воля, я бы оставил в Массилии только наших воинов-ламбаэсси и тружеников-чевестинцев, а всех остальных разогнал бы по всей Большой степи! Но… Боюсь, в этом случае они бы сразу перебежали к Сифаксу и все вместе тут же пошли на нас войной.

Отец так горестно усмехнулся, что Массиниссе стало жаль его: в очередной раз он ощутил, какой тяжелый груз несет на себе его родитель, которому приходится ежедневно различными путями сшивать разноплеменное государство, да еще и окруженное враждебными странами. «А смогу ли я это сделать, когда придет мой черед? – подумал царевич, но тут же оборвал себя: – Тебе вначале нужно выжить в Карфагене и вернуться оттуда! Там будет видно…»

* * *

Ниптасан сидел за хозяйственными свитками и недовольно хмурился. Молящиеся все реже посещали самый главный храм страны. Раньше, когда на востоке Массилии шла война и всей стране грозило нашествие пунийцев, сюда, под эти своды, спешили почти все богатые и бедные жители Цирты. Всем хотелось услышать слова успокоения из уст верховного жреца и убедиться посредством гаданий в своем благополучном будущем.

А теперь, когда все стало относительно спокойно, вера людям оказалась уже не так нужна. Впрочем, бедняки как ходили, так и продолжали ходить постоянно. Они просили богов о здоровье для близких, о хорошем приплоде скота, молились о том, чтобы выжили их сыновья, отправлявшиеся на военную службу. Но их медные и мелкие серебряные монеты не делали погоды в кассе храма, у которого было так много различных расходов…

Тревожную ситуацию с поступлениями денег от верующих мог бы значительно поправить царский кошель с золотыми монетами. Однако это подношение Ниптасан расценил как свой личный доход и не собирался им делиться с собратьями-жрецами. Если бы кто-то узнал, что верховный жрец Массилии, которого все считали святым бессребреником, тайно копит деньги, то, возможно, не поверил бы этому. Резонный вопрос: зачем они человеку, который занимает третье-четвертое место по положению в стране и живет на всем готовом?

Ниптасан не смог бы толком ответить на это вопрос, потому что конкретных планов на то, что делать с ними, у него не было. Тем не менее деньги он собирал, финансы эти постепенно росли и, по его подсчетам, скоро могли сравниться с казной какого-либо из городов Восточной Нумидии… О его деньгах знали только двое верных слуг, которые были немыми и не владели письменностью. Мысли о том, чтобы поддержать свой храм в трудное время из собственных средств никогда у верховного жреца не возникало.

Его печаль об оскудении храмовой казны прервал один из младших жрецов. Он вошел в его комнату и, поклонившись, сообщил:

– Тебя хочет видеть царица Аглаур.

Верховный жрец бросил на него недоуменный взгляд и спросил:

– Царица?! Здесь?!

Младший жрец кивнул своей наголо бритой головой и, не поднимая глаз, остался ждать распоряжений.

– Сообщи ей, что я сейчас приду в большой зал. Пусть немного подождет, – распорядился верховный жрец.

Когда служитель вышел, Ниптасан поднялся и растерянно прошелся по комнате. Конечно, он очень хотел увидеть эту женщину, но что принесет ему эта встреча? Прекрасная, царственная Аглаур нечасто посещала их храм, а если делала это, то только по великим праздникам и в сопровождении царя. Поговорить с ней наедине Ниптасану никогда не удавалось.

Ну а после того как из Карфагена привезли больного царского сына, ее здесь не было уже давно. А ведь могла бы прийти, обратиться за помощью к богам, заказать все необходимые ритуалы! Глядишь, и помогло бы это, в отличие от бестолковых мазей и эликсиров этого чужеземца-грека. Нет же, то ли гордость не позволила, то ли неверие в силу нумидийских богов! Впрочем, чего можно было ожидать от женщины, которая родилась и воспитывалась не в степях Массилии, а в Ливии?

И все-таки любовь всей его жизни теперь здесь! Он ее не забыл… Впрочем, это не значит, что она сохранила к нему те же чувства, которые когда-то связывали их неразрывно. Как им тогда казалось…

Ниптасан надел свое праздничное облачение, надушился благовониями. Нет, он ничего не ждал от этой встречи, просто ему хотелось показать, что его жизнь без нее не остановилась. К чему ей знать, что за этой яркой благоухающей оболочкой скрывается его сердце, до сих пор кровоточащее от раны, нанесенной ее отказом?..

Царица задумчиво разглядывала величественную статую Баал-Хаммона. Услышав за спиной его шаги, Аглаур неторопливо и изящно повернулась к нему.

«Сколько лет прошло, а она все так же хороша! – подумал он. – А вот я, боюсь, уже не тот прыткий юноша, которого она хотела назвать своим мужем…»

Да, царице было почти сорок лет, но она сохранила гибкость и грацию той девушки, которую привезли из Ливии много лет назад. Тогда она приехала еще ничьей невестой: царь Массилии Наргавас еще не определился, кому из двух братьев отдать трон, а кому жезл верховного жреца – ему или Гайе. Тогда оба они были царевичами и могли претендовать на руку ливийской принцессы. Конечно, Ливия была государством, покоренным Карфагеном, и особой чести родство с нею не сулило. Но с Аглаур прибыло множество сундуков богатого приданого… Впрочем, в то время женитьба на этой смуглой красавице для обоих братьев была бы гораздо большей наградой, чем все сокровища мира.

Юная принцесса быстро поняла, что завоевала сердца юношей, но до поры до времени старалась не отдавать никому из них своего предпочтения…

– Приветствую тебя, верховный жрец, – подпустив царственной интонации в голос, произнесла Аглаур и чуть склонила голову, украшенную богатой диадемой.

Как это сухое приветствие было непохоже на тот ее мелодичный голос, которым она впервые произнесла его имя! Однако они здесь были не одни, и ему приходилось довольствоваться лишь ее официальным тоном.

Он тоже изобразил небольшой поклон:

– Я рад приветствовать царицу в нашем святилище!

– Царь перед отъездом поручил мне побывать в храмах, поинтересоваться их состоянием, узнать, какая необходима помощь, побеседовать о важных государственных делах, – выразительно глядя ему в глаза, вдруг произнесла царица.

Ниптасан понял, что ей необходимо переговорить с глазу на глаз.

– Наш разговор может слышать только великий Баал-Хаммон! – строго сказал он и посмотрел на склонившихся в поклоне жрецов, торжественно выстроившихся в зале в связи с визитом царицы.

Перехватив его взгляд, те быстро и бесшумно удалились из главного зала.

Аглаур поступила проще, повелительно взмахнув рукой. Ее служанки поклонились и засеменили к выходу, недовольно бурча. Видимо, эти любопытные женщины надеялись послушать, о чем будут говорить царица и верховный жрец.

Выждав, пока все удалятся, царица спросила голосом уже прежней Аглаур:

– Ну как ты поживаешь, Ниптасан? Обрел ли душевный покой после нашего расставания?

Верховный жрец грустно улыбнулся.

– Рядом с Баал-Хаммоном я не могу тебе врать, царица. Нет мне покоя до сих пор! Знаю, что жизненные дороги наши определены и никогда более не пересекутся. И все же я бы отдал многое за возможность все изменить и быть с тобой вместе…

– У тебя была такая возможность! – с укоризненной улыбкой произнесла она и подошла к нему. – Если бы ты был чуть решительней не только на ложе любви, но и вне его…

Ниптасан опустил голову.

– Ты вновь бередишь мою незаживающую рану… Зачем, царица? Что это изменит? Ты ведь никогда не простишь мне моего малодушия!

Она положила руку ему на плечо и ободряюще похлопала:

– Не все для тебя потеряно, мой нерешительный друг… У тебя может появиться шанс заслужить мое прощение и вернуть свое душевное спокойствие!

– Скажи – как?! И я все сделаю!

– Не спеши, милый Ниптасан, – обходя вокруг него так, чтобы он полюбовался ее статью и плавным движением бедер, произнесла Аглаур. – Быть может, то, что ты услышишь сейчас, будет тебе не по силам…

– Ты слишком долго идешь к главному, царица, – нетерпеливо произнес Ниптасан.

Глядя на эту зрелую, но обворожительную женщину, к тому же до сих пор им любимую, он начал опасаться, что позабудет о своем священном сане, клятвах безбрачия и, в конце концов, о том, что перед ним жена брата. У него даже в горле пересохло…

Удовлетворившись эффектом, оказанным на своего бывшего возлюбленного, Аглаур вдруг прямо произнесла:

– Я хочу, чтобы ты, верховный жрец, помог мне после ухода из жизни Гайи посадить на трон Мисагена!

Ниптасан, казалось, лишился дара речи. Он удивленно выпучил глаза и, открыв рот, долго ничего не мог произнести.

– Почему ты сейчас обращаешься ко мне с этой просьбой?! Ты что-то знаешь про здоровье Гайи? – спустя некоторое время спросил ошеломленный верховный жрец. – И почему Мисагена? Кажется, в Массилии его, кроме тебя, никто больше не любит! Уж прости, милая Аглаур, но это правда!

Царица вспыхнула от гнева, и в этот момент ее красивое лицо стало еще прекрасней. Взяв себя в руки, она вновь заговорила царственным тоном:

– Гайя, да продлят боги его жизненный путь, еще силен. Тебе это может подтвердить любая из его двадцати наложниц. Но я прошу помощи для Мисагена потому, что царь не оставил никаких распоряжений насчет старшего сына. Наследником он прилюдно назвал Массиниссу, а вот что будет с его братом, главным конкурентом за царскую власть, Гайя так и не сказал.

– Царь будет ждать возвращения нормального наследника, потому что больного царевича массилы в качестве своего правителя не примут. Ты должна была понять за те годы, что живешь здесь, что нумидийцы ценят смелость, силу и воинское мастерство. Вряд ли нездоровый Мисаген когда-либо сможет все это продемонстрировать…

Лицо царицы исказила гримаса боли, на глазах выступили слезы. Но, не замечая этого, отвернувшийся от нее Ниптасан продолжил говорить неприятные для нее вещи:

– Он и мальчишкой-то рос трусливым, слабым и подлым. Карфаген его сделал еще и больным. И ты хочешь, чтобы я, верховный жрец храма Баал-Хаммона, призвал людей принять царем такого человека, пусть даже и твоего сына?

Аглаур смахнула платочком слезы и вдруг тихо произнесла:

– Что ж… Не хочешь поддержать моего сына, быть может, поможешь своему?..

– Что?! – вздрогнув, словно от удара, обернулся к ней Ниптасан. – Что ты сказала, царица?!

– Не кричи так громко! Или твои люди прибегут, или мои служанки… Да, дорогой Ниптасан! Когда Гайю выбрали наследником и моим женихом, то со свадьбой долго тянуть не стали, как ты помнишь. Но я-то уже полюбила тебя… Помнишь, как я тайно пришла к тебе, предложила стать твоей, а потом уговаривала вместе сбежать в Египет или Испанию? К сожалению, тебе хватило смелости только на первое…

– Но я…

– Да, я помню все твои отговорки: «Не могу подвести брата», «Нас все равно догонят», «Может начаться война из-за нашего бегства»… Ты хотел меня, но не собирался подвергать себя опасности! И тебя не волновало, как рисковала я, выходя потом за Гайю замуж не девственницей, да еще и нося твоего ребенка! Ты никогда об этом не думал?!

– Ты же сказала мне тогда, что последствий не будет…

– А что мне оставалось делать? Я тогда увидела, что отдалась не решительному мужчине, готовому для меня на все, а перепуганному мальчишке, который переспал с невестой брата, а потом не знал, как ему поступить. – И, погладив гладкую голову верховного жреца, царица добавила: – Ты вот наутро сбрил свои кудри, которые я так любила гладить, взял жезл верховного жреца, надел одеяние и скрылся от меня в этом храме. А мне нужно было как-то выходить из положения… Я почти двадцать лет тебя ни о чем не просила, Ниптасан, но сейчас прошу! Пойми: если Мисаген не станет царем, его убьют как явного претендента, чтобы не мешал. Помоги своему сыну, верховный жрец! Исправь свой грех правильным поступком!

Ниптасан задумался. Потом, посмотрев прямо в глаза царице, спросил:

– А как же Массинисса?.. Он ведь тоже твой сын. Если Мисаген станет царем, он его не пощадит!

– Я не хотела этого ребенка… Но когда маленький Мисаген стал часто болеть, Гайя настоял, чтобы я родила еще одного сына – «на всякий случай!» Массинисса не просто любимчик царя. Он унаследовал от него все лучшее и, боюсь, все худшее… Впрочем, главное, чему Массинисса научился от отца, – умению выживать. Ты слышал об истории со змеей, которую ему подбросила в спальню наложница царя Аришат?

– Кое-что об этом и до нас доходило.

– Думаешь, если бы ей никто не помогал, она бы так легко проделала свой трюк? Во дворце есть люди, которым не нравится правление Гайи, а также они не в восторге от Массиниссы, который явно будет продолжать править так, как его отец. Если, конечно, получит власть… И эти люди рано или поздно придут ко мне и предложат посадить на трон нашего с тобой сына. А вот когда «подлый», как ты его назвал, Мисаген придет к власти, как, думаешь, он отнесется к верховному жрецу, который палец о палец не ударил, чтобы ему помочь?.. Подумай, Ниптасан! Только недолго. Мне нужно знать, на кого я смогу рассчитывать в будущем.

Царица провела рукой по лицу верховного жреца и, судя по его испуганным глазам, поняла, что уже знает ответ. Аглаур пошла к выходу из главного зала храма и услышала за спиной хлопок в ладоши – Ниптасан звал кого-то из прислужников.

Когда царица ушла, верховный жрец строго посмотрел на подбежавшего к нему служителя:

– Пригласи завтра в храм начальника гарнизона Цирты и главу дворцовой стражи… А то они стали такими занятыми, что я уже не помню, когда последний раз видел их у нас. Надеюсь, это не проявление неуважения к великому Баал-Хамммону?..