Царская сотня с караваном только под вечер добралась до города Челепта. Гайя с сыном оглядели его с высокого холма.

Массинисса удивился увиденному: если мятежный Чамугади был огорожен хотя бы ненастоящей стеной, то город Челепта вообще не имел ограждения. Здесь было несколько уцелевших и вновь отстроенных каменных одноэтажных домов, но в основном стояли шатры, в которых нумидийцы обычно жили во время больших кочеваний. Людей в городе было почти не видно.

– Царь, неужели за столько лет этот город так и не восстановил свои силы? – поинтересовался Массинисса. – Судя по этим шатрам, не всем горожанам под силу построить себе добротные дома.

Гайя тяжело вздохнул.

– К сожалению, это так. И здесь не только их вина… С одной стороны, им действительно крепко досталось: пунийцы очень испугались того, что воинственные и многочисленные челепты поддержали восстание наемников. Армия Карфагена в ответ вырезала здесь почти всех мужчин, сровняла стены города с землей, уничтожила большинство домов, забрала всю городскую казну и все личные ценности челептинцев… Хотели вообще заставить горожан бросить это место. Но Наргавас тогда уговорил их пощадить хотя бы то, что осталось. Карфагеняне пощадили, но в наказание запретили горожанам Челепты возводить стены. Мне даже какое-то время приходилось держать там отряд для защиты от разбойников, пока не подросли их мальчишки, которые могли держать оружие.

– А с другой стороны? – поинтересовался царевич.

– А с другой… Челепты – довольно хитрые люди, такие… себе на уме. При этом они так привыкли к постоянной помощи из Цирты, что почти ничего не делают сами, чтобы восстановить силы своего рода. Конечно, кочевые семьи продолжают заниматься разведением скота, а горожане чуть-чуть приторговывают. Еще они сопровождают за плату караваны по своей территории, иногда ведут их на юг, в Капсу, или на север – в Чевесту. Но плохо, что всему этому чаще всего челепты предпочитают другое… Впрочем, сейчас сам все поймешь…

Массинисса уловил в тоне отца легкое раздражение и поинтересовался:

– Отец, ты говоришь о них так, будто не особо их любишь.

– Ох, Массинисса, доля царя – любить и беречь всех своих подданных, как бы я к ним лично ни относился. Мне нельзя делить массилов по сортам и помогать только тем, кто больше нравится. Это неизбежно приведет к недовольству и внутренним противостояниям в стране, а отсюда прямая дорога к смутам и войнам. Но все же я не только царь, но еще и живой человек и порой не могу скрывать свои чувства – ни плохие, ни хорошие. Да, это неправильно, но поделать с собой ничего не могу. Эти хитромудрые челепты, откровенно говоря, меня бесят! Они даже больше злят, чем прямолинейные бунтари-чамугади…

Когда царская сотня въехала в городскую черту, которая теперь едва угадывалась по остаткам фундамента стен, все воины железной сотни услышали приглушенный женский плач. Затем они увидели на нескольких жилищах вывешенные красные полотнища – символ умершего здесь человека.

– Кажется, мы пожаловали в этот город в не самое подходящее время, – оглядывая многочисленные траурные знаки, проговорил царь.

На центральной площади Челепты стоял одинокий безрукий старик-инвалид – правитель этого города. На его худые плечи была наброшена алая материя.

Не успел Гайя подъехать к нему, как к царю стал пробиваться один из командиров армейских сотен, призывно махая руками и стараясь привлечь к себе внимание царя. Остановленный воинами ближней десятки, он прокричал:

– Царь! Важное сообщение!

Гайя остановился и сделал жест, чтобы этого сотника к нему пропустили.

Тот тихим голосом быстро доложил:

– Мы допросили пленных. Они говорят, что напали на караван купца Анибы по приказу правителя города. Это он велел им выдать себя за разбойников.

– Доставьте пленных к городской черте и по моему сигналу приведите сюда, на площадь, – распорядился царь.

Армейский сотник кивнул и бросился исполнять приказание.

Затем вместе с воинами ближайшей десятки Гайя подъехал к правителю. Выдержав небольшую паузу, глядя в полные откровенной ненависти к нему глаза старика, он сказал:

– Здравствуй, Аштзаф! Я вижу, что сегодня в Челепте не рады своему царю. Никто, кроме тебя, не удосужился меня встретить. А ведь я привез вам свои царские дары, которые вы так любите…

Аштзафа даже передернуло от этой полной плохо скрываемого презрения фразы царя. Тем не менее, не меняя недовольного выражения лица, он ответил:

– Прости, царь, у нас большое горе. Мы потеряли своих сыновей в битве с ливийскими разбойниками.

– Но что делать в вашей небогатой провинции ливийцам? – поинтересовался Гайя. – Они же наверняка знают, что у вас нечего взять!

Правитель молчал: возразить ему было нечего.

– Аштзаф, ты, видимо, наивно думаешь, что твоя очевидная ложь послужит спасением после твоей несусветной глупости? – строго спросил царь. – Зачем ты отправил ваших мальчишек в разбойничий набег? Кажется, я неоднократно говорил тебе о том, чтобы вы, челепты, прекратили разбойничать!

Аштзаф сохранял упрямое молчание.

– Зачем я кормил и одевал вас всех целых пятнадцать лет? Чтобы теперь мои подданные на меня же и напали?! Так сказать, в благодарность?!

Тут правитель сделал большие удивленные глаза:

– Я лишь велел им атаковать пунийский караван, который шел в Чевесту через Капсу… Его хозяин, купец Аниба, сам виноват: он не согласился на нашу охрану, долго торговался и не хотел платить нашу цену. Мы не знали, что твои воины возьмутся охранять его! Если бы не это, то никакого нападения не было бы…

– Ну, извини меня! – издевательски поклонился ему царь. – По-твоему, получается, царь виноват! Не предупредил тебя и твоих головорезов, что взял этот караван под свою охрану. Вот безобразие!..

Гайя выдержал паузу, затем продолжил:

– Но ведь ты же точно знал о моем обещании всем купцам, что мои воины и лично я всегда будем охранять их караваны на территории Массилии. И ты прекрасно понимаешь, для чего я это делал! Мне, царю, приходилось, уняв свою гордость, упрашивать этих торгашей из разных стран, чтобы они пролагали свои караванные маршруты через наши земли, а не сворачивали к пунийцам или, того хуже, не шли через территорию наших врагов и конкурентов гарамантов. Тебе известно, что я крайне заинтересован в развитии торговли, чтобы в казне были деньги, необходимые для помощи нуждающимся, в том числе тебе и твоему городу…

– Чтобы потом попрекать нас этим! – с кривой усмешкой проговорил Аштзаф, явно вызывая царский гнев.

Гайя покраснел и даже положил руку на меч, но, заметив многозначительный взгляд Массиниссы, понял, что сам совершил ошибку, напомнив правителю о своих благодеяниях.

– Я напоминаю, что одним из условий моей помощи Челепте было прекращение грабежей караванов! – продолжил царь. – Ты неоднократно слышал это от меня, обещал мне мир и покой в землях рода челепта. И что?.. Все равно толкнул своих мальчишек на набег!

Правитель понял, что терять ему нечего, и закричал:

– Мы устали жить на твои подачки, царь! Ты хорошо знаешь, что челепты – храбрый и гордый народ! Это наши земли, и мы имеем право на свою часть дохода от всего, что здесь есть! Я лишь хотел, чтобы парни научились быть воинами, добытчиками. Они не собирались нападать на царя, они атаковали караван…

– Ты прав, Аштзаф! Храбрости и гордости вам не занимать! Ума бы еще только где-нибудь раздобыть, – усмехнулся Гайя. – Неужели, увидев, что за воины им противостоят, в каких они доспехах, твои мальчишки так и не поняли, с кем имеют дело? Или ты, старый и мудрый воитель, не научил их, что прежде, чем атаковать, следует разведать силы неприятеля?

– Челепты не привыкли разглядывать врага! Мы атакуем, невзирая на то, сколько их и какие они! – пронзительно вскричал правитель города.

Он волновался и накручивал себя, чувствуя, что терять ему теперь нечего. Теперь ему важно было выглядеть смелым и решительным, чтобы показать и царю с его людьми, и соплеменникам, что он ничего не боится, даже если его поступок сейчас будет стоить ему жизни. От Аштзафа не ускользнуло, что Гайя уже один раз потянулся к мечу, но смерти старик не страшился.

На его громкий крик к городской площади стали подтягиваться челептинцы, преимущественно старики, женщины и дети. Многие из них тоже были в красных траурных накидках. Массинисса обратил внимание, что у некоторых стариков, так же, как и у правителя города, почему-то не было правой руки. Собравшиеся недовольно переговаривались, и на площади стал подниматься глухой гул.

Увидев сородичей, вдохновленный их поддержкой, Аштзаф продолжил:

– Вспомни, царь, как во время неудачного восстания наемников именно Челепта… ну и Чевеста тоже, закрыли собой Массилию от карфагенского вторжения! Мы немало тогда потеряли в этом противостоянии – людей, богатства, жилища, скот, – в то время как все остальные массилы тихо отсиживались в своих городах и множили свои состояния. Мой род многим пожертвовал, так что челепты достойны уважения и лучшей участи, чем быть бедными родственниками в твоем царстве, царь!

Собравшиеся горожане громкими криками поддержали своего оратора. Царь мрачным взглядом, не обещавшим ничего хорошего, медленно оглядел челептинцев, что стояли ближе к нему, и шум на площади сразу стал значительно тише.

– Послушайте меня, мои непослушные и неблагодарные челепты! – обратился к ним Гайя. – Раз у нас здесь вечер воспоминаний, давайте освежим в памяти события тех лет… Хотя твои мальчишки, Аштзаф, убили моего лучшего историка Балганона, я и сам хорошо знаю, что тогда происходило. Начнем с того, почему произошло карфагенское вторжение, на которое ты тут жаловался! Пунийцы пришли к вам после того, как вы примкнули к восстанию наемников, не так ли? К тому же вы не сразу это сделали, а решили поддержать чужеземных воинов только тогда, когда они уже осадили Карфаген. Вы, челепты, почему-то решили, что столице мира конец и можно будет хорошо поживиться в случае падения этого города. Вы влезли в этот конфликт, хотя вас тогда предупреждали, что пунийцы собирают силы и смогут справиться с восстанием…

– Но твой дядя Наргавас тоже примкнул к наемникам! – перебил царя Аштзаф.

Это было правдой. Царь Массилии Наргавас привел к наемникам свои конные отряды, которые очень помогли справиться с полевыми войсками Карфагена.

Гайя досадливо поморщился, но продолжил:

– Да! Но он это сделал в самом начале восстания, понадеявшись, что с помощью наемников удастся избавиться от Карфагена. Царь Наргавас решил, что это шанс всей Африки избавиться от этой… столицы мира. Когда же он увидел, что наемники не собираются уничтожать Карфаген, а хотят лишь получить свои деньги и поскорее убраться домой, то перешел на сторону пунийцев, выпросив прощение для восставших массилов, которые пришли с ним. И тут в войну влезли вы, да еще и вместе с чевестами… Наргавасу тогда еле удалось уговорить карфагенян помиловать вас, ведь пунийцы считали, что вы вероломно нарушили только что заключенный союзный договор, и не собирались давать вам пощады. Дяде едва удалось большими уступками и огромными деньгами повлиять на Карфаген, чтобы там решили простить вас, неразумных бунтовщиков…

– Простить?! Они отрубили всем выжившим мужчинам моего рода правую руку, чтобы мы не могли держать оружие! – Аштзаф протянул царю обрубок своей руки. – Это, по-твоему, прощение?!

– Вообще-то они собирались отрубить вам еще и головы, – напомнил правителю царь. – Ты и с одной рукой успел после этого наделать четверых детей и стать правителем Челепты, разве нет? И после этого жалуешься? А сколько мужчин-челептов расплатились жизнями за вашу глупость?..

В толпе послышались всхлипы женщин, вспоминавших те страшные времена. Сконфуженный Аштзаф умолк.

– Из-за вас, челепты, мы тогда потеряли очень много людей, да и вообще едва не лишились царства и своей земли. Я вынужден теперь отдавать в заложники Карфагену моих детей, мы платим пунийцам большую дань и бесплатно поставляем в их армию воинов. Вся Массилия до сих пор расплачивается за вашу жадность, челепты! И ты, Аштзаф, еще смеешь предъявлять мне претензии?! Я велел вам больше не разбойничать, и ты в прошлом году клялся, что ни один челептинец не пойдет против моей воли. Ты обманул меня и теперь при всех стараешься оправдать свой обман? Ответь мне, правитель: чего заслуживают подданные, которые обманывают, предают и нападают на своего царя?..

– И все равно ты не должен был всех поголовно казнить, – тихо пробурчал упрямый старик.

– Кого это я казнил? – искренне удивился Гайя.

– Те из наших ребят, кто спасся, сказали, что всех остальных, попавших в плен, твои люди по твоему приказу стали убивать.

– Те из «ваших ребят, кто спасся», бежали с поля боя так шустро, что не видели того, что произошло в конце битвы, – раздраженно проговорил царь.

Наступила звенящая тишина. Гайя сделал жест рукой, и сигнальщик царской сотни затрубил в боевой рог.

Вскоре на площадь привезли павших челептинцев, привели раненых и невредимых пленных, поставив их на колени. Увидев своих детей живыми, матери стали сбрасывать траурные накидки и хотели броситься к парням, но воины армейских частей, оцепившие площадь, их не пустили.

– Ваши дети напали на своего царя! – возвестил Гайя. – И без наказания они не останутся…

К стоящим на коленях пленникам подошли воины царской сотни с кинжалами в руках. Испуганные возгласы заполнили площадь Челепты. Помимо ужаса это были крики отчаяния. Дело в том, что провинившихся массилов обычно казнили мечами, что считалось достойной смертью для воина. Умерев таким образом, казненный мог рассчитывать на лучшее положение в загробном мире. А вот умерщвление кинжалом воспринималось в народе как позорная казнь, поскольку это оружие считалось больше подходящим для бытовых нужд. То есть такая смерть считалась унижением для самого казнимого и была страшным позором для его семьи.

У некоторых из коленопреклоненных парней на глазах выступили слезы. Как же они жалели, что не умерли славной и быстрой смертью в бою! Казнь же кинжалом предполагала постепенное и медленное перерезание горла, чтобы казнимый успевал помучиться. Такое страшное наказание полагалось преступникам, разбойникам и мятежникам.

Массинисса встретился глазами с одним из несчастных, самым юным, возможно его ровесником. Царевич увидел такое отчаяние и страх в его взгляде, что ему самому стало страшно. Он потрогал свое горло и представил, что в него неторопливо и неотвратимо врезается холодная острая сталь кинжала. Брр!

«Нужно это остановить! Но как?!» – лихорадочно соображал Массинисса. Нужно было придумать что-то необычное и убедительное…

Решение вскоре пришло на ум. Оно было довольно необычное и рискованное, но стоило попробовать, чтобы потом не жалеть о несделанном.

Царевич быстро спрыгнул с коня, подошел к пленным и, встав на колени в один ряд с ними, обратился к отцу:

– Царь! Подари мне их жизни!

На площади наступила звенящая тишина. Гайя недоуменно смотрел на сына. Видеть его таким же коленопреклоненным, как и пленники, было, с одной стороны, неприятно. С другой стороны, рассерженный царь вспомнил, что пленники – такие же дети для тех, кто сейчас находился на площади. К тому же Массинисса явно неспроста пошел на такое унижение: нумидийцу добровольно вставать на колени можно было, только поклоняясь богам в храме, показывая уважение к родителям и, в исключительных случаях, в знак просьбы о большой милости.

– Зачем тебе эти предатели, царевич? – спросил царь.

– Нам с тобой, царь, предстоит долгая разлука, и мы оба грустим об этом. Это больно, печально, но неизбежно. Представь, что ты сейчас разлучишь этих парней с родителями навсегда, хотя этого можно избежать…

Царь сделал упреждающий жест рукой, и воины с кинжалами замерли.

Обрадованный Массинисса осмелел и решил завершить начатое уместной шуткой:

– К тому же, царь, если ты сейчас казнишь всех молодых мужчин Челепты, то кем же я здесь буду править, когда придет мой черед?..

Сначала Бодешмун, а за ним и другие воины железной сотни одобряюще заулыбались: Массинисса нашел нужные слова, чтобы затронуть сердце царя. Гайя это тоже осознал. А еще он быстро сообразил, что его сын сейчас может стать настоящим героем-спасителем в глазах всех жителей Челепты. И кто знает, может, когда-нибудь в будущем это ему пригодится?..

Выдержав долгую паузу, чтобы каждый пленник прочувствовал холод лезвия кинжала у своего горла, царь сделал рукой жест, отменяющий казнь, и услышал шумный вздох облегчения, вырвавшийся у матерей города.

Массинисса поднялся на ноги.

– Но запомните, молодые челепты! – обратился царь к пленникам. – Ваши жизни теперь в руках моего сына! Клянитесь отдать их за него!

Все пленники посмотрели на царевича, встали перед ним на одно колено и поднесли руку к сердцу.

– Вы поклялись в этом перед небесами, своим царем, своими родителями и народом Массилии! Не забудьте эту клятву! – торжественно проговорил Гайя. – А теперь идите к своим матерям!

Пленные недоверчиво косились на своих конвоиров, которые теми же кинжалами, которыми только что чуть не казнили их, разрезали веревки на их руках и отошли в сторону. Первым встал на ноги тот самый юноша, что встретился с Массиниссой взглядом. Он вновь посмотрел на него, только сейчас в его взоре было столько радости и благодарности, что царевич смутился и лишь кивнул ему в ответ. Парень бросился к толпе и попал в объятия матери и однорукого отца.

Увидев это, вначале медленно, затем все быстрее и остальные пленники стали подниматься, после чего побежали к толпе горожан. Вскоре они буквально растворились среди ликующих мужчин и женщин.

Гайя сделал еще один жест. На площадь тут же привезли товары, закупленные на средства от проданных в Капсе грузов каравана из Тингиса. Здесь были ткани и посуда, зерно и овощи, конская упряжь и хозяйственный инвентарь. Царь старался приучить своих буйных подданных к более мирной жизни через эту бесплатную помощь.

Челептинцы поначалу недоверчиво смотрели на все это, пораженные великодушием и добротой царя. Им поначалу даже не верилось, что он в один день и подарит жизнь их детям, нарушившим царскую волю, и как ни в чем не бывало тут же одарит их нужными в обиходе товарами.

Видя их сомнения, Массинисса вопросительно посмотрел на царя. Тот понял, что хочет сделать сын, и согласно кивнул. Царевич подошел к товарам, взял рулон ткани и мешок с зерном и, подойдя к одному из семейств, буквально вложил все это им в руки. Мужчина и женщина хотели было поцеловать его ладони, но он заблаговременно убрал их за спину. Тогда семейная пара с плачем и словами благодарности принялась обнимать его. К царевичу потянулись руки благодарящих родителей, рядом с которыми находились помилованные сыновья. А еще несколько хорошеньких девушек успели поцеловать его и прижаться к лицу царевича своими нежными щечками…

Тут Массинисса почувствовал, что его ноги отрываются от земли и какая-то сила буквально выдергивает его из этой благодарной толпы. Он повернул голову и увидел, что это Бодешмун с Оксинтой решили прервать его общение с челептинцами.

– Ну зачем?! – возвращаясь к царской сотне, возмущенно проговорил царевич, который был на седьмом небе от счастья при виде облагодетельствованных им людей.

– Опасно! Найдется среди всех хотя бы один недовольный тобой, ударит тебя ножом – и что потом? Вырезать всю Челепту? А после этого воевать с Карфагеном из-за нарушения договора о заложнике? – наставительно проговорил Бодешмун.

Напоминание о том, что скоро он станет не всеми любимым царевичем, как сейчас, а лишь заложником, пусть и почетным, в чужом городе, где никому не нужен, заставило Массиниссу погрустнеть.

– Ну что, не дали тебе насладиться народной любовью? – с усмешкой поинтересовался царь, когда сын приблизился к нему. – Не волнуйся, еще успеешь! А ты молодец, царевич! Сегодня явно твой день!

Царь кивнул на челептинцев, которые после поступка Массиниссы решились, привычно выстроились в очередь и стали получать товары. При этом каждый, проходя мимо Гайи и царевича, горячо и искренне благодарил их. А потом почти все эти люди с лютой ненавистью смотрели на стоявшего поблизости Аштзафа.

– Думаю, тебе лучше будет уехать с нами, – сказал ему царь. – Иначе, боюсь, родственники погибших припомнят тебе твою плохую идею о нападении на караван Анибы.

Заметив, что на некоторых горожанах остались траурные накидки, Гайя подозвал их к себе.

– Примите мои соболезнования! И пусть это хоть как-то скрасит горечь вашей потери!

По приказу царя родителям погибших выдали по несколько серебряных монет. Люди сдержанно поблагодарили Гайю за помощь и сочувствие.

Когда почти все горожане ушли с площади, Аштзаф, взятый под стражу, спросил царя:

– Что теперь будет со мной, царь?

– Поедешь с нами в Чевесту, в гости. Посмотришь, как там и что…

– Чевестинцам хорошо: у них есть и уголь, и руда. Они могут делать металлические вещи. А что у нас здесь, в Челепте, кроме пересыхающих рек?

Гайя посмотрел в глаза старику.

– Я предлагал твоим людям добывать соль, ловить речную рыбу, засаливать ее и продавать в Карфаген. Этот город может поглотить любое количество самых разных продуктов. Там любят рыбу, но она у них в основном морская. Редкая речная рыба из Челепты могла бы составить ей серьезную конкуренцию. А не хотите возиться с рыбой, добывайте одну только соль! У вас же здесь большие ее залежи! Соль тоже нужна Карфагену, там ее всю скупят, сколько ни привези. Почему мне приходится объяснять тебе эти очевидные вещи, Аштзаф?

– Да потому что мы не рыбаки, не ремесленники и не торговцы! – раздраженно проговорил Аштзаф. – Челепты – воины! Почему ты не разрешаешь нашим ребятам наниматься в карфагенское войско? Тогда они возвращались бы домой с добычей и им не приходилось бы грабить караваны!

– Ты же знаешь, старик, что вас не так много осталось после нападения пунийцев! Я так ждал, пока вырастут эти парни, чтобы они женились, завели детей, восстановили численность твоего рода, чтобы челептов стало больше. А ты что же, торопишься отправить их на смерть?

– Война и набеги – это наш образ жизни. Ни мне, ни даже тебе, царь, этого не изменить, – развел целой рукой и обрубком другой Аштзаф.

– Посмотрим. Иди к себе, собирайся! Завтра едешь с нами!

Когда разжалованный правитель Челепты ушел, Гайя снова взглянул на царевича. Понимая, что отец сейчас начнет выговаривать ему за его поступок, Массинисса начал было:

– Царь, прости меня…

– Подожди, Массинисса! – прервал его тот. Спрыгнув с коня и подойдя поближе к царевичу, он тихо проговорил: – Ты меня сегодня здорово выручил, сын! Знаешь, когда этот старик начал злить меня своими упреками, я сгоряча хотел казнить всех пленных на глазах их родителей. Хотелось причинить упрямцу боль, сделать его виноватым, чтобы старика потом убили свои же челепты за то, что он натворил. Я дал волю гневу и из-за этого мог быть несправедливым. Ты не дал царю совершить большую ошибку, и мне радостно видеть, что мой сын оказался сегодня мудрее своего отца!

Он обнял Массиниссу и продолжил:

– Когда мои воины были готовы казнить пленных, я уже почти передумал лишать их жизни… Только как я мог изменить свое решение? Под каким благовидным предлогом? Согласись, царь, который приказывает казнить виновных и тут же отменяет свое решение, выглядит смешно. Я был весь в терзаниях, и тут вышел ты! Получилось и достойно, и красиво! И всем хорошо… Ну или почти всем.

Они отправились ночевать во дворец правителя. Там за ужином Гайя назначил нового правителя Челепты, велев ему похоронить Балганона на городском кладбище и построить погибшему достойную усыпальницу.

– Отец, а где караван Анибы? – спросил у царя Массинисса.

– Я оставил его подальше за городом под охраной Муттина. Наверняка не все в городе считают Аштзафа виновным в том, что произошло с их детьми. Так что лучше ему не раздражать челептинцев своим видом. К тому же Аниба направляется в Чевесту, вот туда мы его и сопроводим, там он пусть и торгует.