Когда царская сотня вновь отправилась в путь, то после Ламбаэсси ей предстоял самый большой переход между городами за все время путешествия. После того как они заехали на земли провинции Капса, чтобы как-то разнообразить длинный путь, царь разрешил устроить небольшую тренировку для молодых воинов. На охране запасных лошадей и имущества сотни сменила одна из старших десяток.

– А ну-ка, юноши, проверим ваше мастерство наездников! – возвестил Гайя.

После этого он глазами указал царевичу, чтобы тот занял место среди молодых воинов. Рядом с ним расположился Оксинта. Бодешмун остался в основном строю.

– Скачите вон до тех гор и обратно! – указал царь на синеющие вдали небольшие горные хребты. Расстояние было приличным. – Победителю – царский подарок!

По команде всадники рванулись с места. Эльт, верный скакун Массиниссы, резвый белый жеребец, легко ушел от менее породистых лошадей воинов. Царевич даже стал понемногу сдерживать скакуна, который недоуменно поворачивал голову назад и словно старался сказать: «Хозяин, ты что делаешь?» Массиниссе было немного неудобно перед соперниками, потому что его Эльт был явно породистей и лучше их коней. Состязание было заведомо неравным.

Самым близким к царевичу оказался Оксинта, но все же и он отстал, и, удерживая его на довольно значительном расстоянии, царевич через некоторое время оказался неподалеку от небольших гор. Здесь он притормозил, решив дождаться всех отставших, чтобы стартовать отсюда всем вместе. Это показалось ему справедливым.

Пока было время, он стал смотреть на небольшие горы, которые от времени растрескивались на большие валуны и образовывали небольшие ущелья. Когда-то, много тысяч лет назад, здесь были приличные вершины, но время и природные стихии очень сильно сгладили их. Теперь они причудливо возвышались над скудной растительностью здешних степей. В этих краях уже отчасти чувствовалось дыхание постепенно надвигающейся пустыни, но здешняя природа пока как могла противостояла поползновениям песчаной стихии.

Чуть полюбовавшись непривычным для Большой степи горным пейзажем, царевич стал ждать приближающегося Оксинту, собираясь предложить ему свою идею – дождаться всех и стартовать еще раз. Вдруг внимание его привлек странный дымок из глубины небольшого горного хребта. «Что это? Вроде вулканов у нас в степи не наблюдается», – с усмешкой вспомнил он уроки географии старого грека Пеона. Но появились новые клубы сизого дымка, и это было довольно необычно для этих явно безлюдных мест.

Он показал рукой в сторону увиденного дыма подъехавшему Оксинте и громко спросил:

– Смотри! Что это?

Массинисса ожидал, что тот несерьезно отнесется к его находке, и был готов к насмешкам более опытного воина. Однако Оксинта как-то настороженно оглядел вершины, достал из сумки-чехла дротик, взял его на изготовку и прошептал:

– Тише, царевич!

Его тревога передалась и Массиниссе. Когда к ним подъехали оставшиеся молодые воины, все очень удивились, что лидеры скачки задержались у горной гряды.

– Что случилось? Почему вы остановились? – поинтересовался десятник.

Он сделал жест рукой, приказывая всем остальным прекратить состязание и собраться вместе. Негласно теперь командир молодой десятки отвечал за жизнь Массиниссы, и он очень обрадовался, увидев его в полном порядке.

– Я думаю, царевич нашел логово разбойников, – предположил Оксинта. – У нас в Чамугади всегда стараются уничтожать этих людей, как только находят их. Мы с царевичем видели дым, возможно, от их костра. Он был вон там…

Все посмотрели в ту сторону, куда показал мулат. Однако с гор подул легкий ветерок, и от дыма не осталось и следа.

– Может, вам показалось?

Десятнику очень не хотелось рисковать жизнью царевича и лезть в логово разбойников, если оно там было. С другой стороны, его задели слова Оксинты «у нас в Чамугади», и он недовольно отметил:

– Вообще-то у нас в Ламбаэсси этих людей тоже не жалуют.

– Тогда давай проверим это место и, если это разбойники, уничтожим их! – предложил Оксинта.

Его горячо поддержали все остальные воины, но командир сомневался.

Массинисса пристально вглядывался в вершины гор и сказал десятнику:

– Там был дымок, я его точно видел. Давай проверим?..

Места эти казались довольно дикими, пустынными и неудобными для обитания, и потому десятник с большим сомнением вновь поглядел в ту сторону, куда указал рукой царевич. «В конце концов, скорее всего, там никого нет. Почему бы не разрешить царевичу и всем остальным сходить на разведку?» – подумал он. Ему не хотелось в глазах всех остальных выглядеть трусом, и он уже собрался согласиться…

Вдруг Массинисса неожиданно побледнел.

– А сейчас я услышал приглушенный крик! Будто человек пытался закричать во всю силу, но ему не дали. Давайте все-таки посмотрим, что там?

Командир десятки ничего не видел и не слышал. Но он рассудил, что лучше повиноваться царевичу и проверить его слова, а после в случае неудачи тихонько посмеяться над ним, чем отказать, рискуя навлечь неудовольствие царя или, что еще хуже, гнев Бодешмуна.

В руке десятника появился меч, который он поднял, и окружавшие их воины, весело переговаривавшиеся, тут же приумолкли. Сигнал означал боевую готовность.

Оставив двоих парней охранять лошадей, десятник с сомнением взглянул на царевича.

– Я пойду! – упрямо заявил тот. – Я первым это увидел и имею право знать, что там! В конце концов, я ваш царевич!

– Только будь осторожен, царевич, – досадливо поморщившись, попросил десятник.

– Я буду рядом с ним, – пообещал ему Оксинта, вызвав неподдельное удивление царевича.

Ни Массинисса, ни десятник не были в курсе замыслов царя в отношении этого мулата, но обоим пришлось рисковать, доверяя недавнему пленнику. Командир вздохнул и скомандовал идти вперед. На всякий случай одному из воинов он все-таки велел приглядывать за Оксинтой и царевичем. Остальным скомандовал взбираться наверх.

Когда они вскарабкались на хребет невысоких гор с большим, отдельно стоявшим камнем, Массинисса первым наткнулся на дремавшего в нише этого валуна дозорного разбойника. Это был невысокий щуплый парень, вооруженный лишь каким-то кривоватым коротким копьем. Видимо, в этой шайке он был самым забитым и слабым человеком, которого постоянно заставляли караулить, да еще и вооружили чем попало.

Царевич вынул кинжал, приблизился к нему и… замер: убивать людей ему еще не доводилось. Не внушал опасности этот плохо одетый человек с измученным от недосыпания лицом. Его и убивать было как-то жалко…

Колеблющийся Массинисса с кинжалом в руке неловко потоптался на месте, и из-под его ног с легким шуршанием посыпались вниз мелкие камушки. Разбойник то ли услышал этот шум, то ли почувствовал взгляд Массиниссы, резко открыл глаза и, неожиданно ловко подхватив копье, ткнул им в царевича, едва не поразив его. Массинисса едва увернулся и испуганно уставился на острие копья, блестевшее на солнце. Теперь справиться с караульным он вряд ли бы смог: кинжалом не достать, а вынимать меч не было времени. К тому же разбойник уже открыл рот, чтобы предупредить остальных об опасности.

«Сходили на разведку! Все пропало! И эта неудача из-за меня!» – с сожалением успел подумать Массинисса.

Тут что-то вылетело у него из-за спины, просвистело над ухом, и в горло караульного вонзился дротик. Одним большим прыжком ловкий мулат подскочил к падающему телу и помог ему бесшумно опуститься на камни. Оксинта действовал быстро, легко и грациозно, почти как Бодешмун. Массинисса даже залюбовался его ловкими, отточенными движениями.

– Благодарю! – прошептал царевич.

Оксинта с ободряющей улыбкой кивнул ему и повлек за собой вниз, к остальным.

Убедившись, что других дозорных здесь нет, молодые воины стали окружать небольшую ложбинку с пещерой. У входа в нее стояли несколько десятков караванных лошадей с тяжелой поклажей. Десятник и Массинисса переглянулись. Обычно такой большой караван охраняла довольно многочисленная стража, и, чтобы уничтожить ее и захватить имущество, понадобился бы немалый отряд разбойников. В пещере их могло быть несколько десятков человек.

– Позовем подкрепление? – спросил командир царевича.

Тот, растерявшись, пожал плечами.

Зато зашептал Оксинта:

– Лучше напасть на них сейчас и застать врасплох, пока они не стали менять дозорного. В караване, скорее всего, были вино и невольницы, так что разбойники натешились и наверняка крепко спят.

Десятник согласно кивнул головой. Он приказал самому ловкому воину пробраться в пещеру на разведку. Тот, отдав товарищам дротики и меч, с одним кинжалом бесшумно скользнул внутрь.

Вскоре он выбрался наружу, одновременно показывая знаками, что нужно соблюдать тишину и можно заходить.

– Они все какие-то вялые и почти не шевелятся. Я двоих самых крепких зарезал, когда они пришли в себя и пытались сопротивляться.

По приказу десятника двое воинов остались снаружи вместе с Массиниссой, охраняя его и держа дротики наготове, на случай если кто-то из разбойников все же вырвется из пещеры. Остальные, включая Оксинту и командира, с мечами наголо последовали за разведчиком.

Массинисса не стал напрашиваться идти с ними, памятуя про свой конфуз с дозорным. Стоя с двумя воинами у входа, он сжимал вспотевшей ладонью дротик и терзался мыслями. С одной стороны, царевич хотел реабилитироваться за свою растерянность, уничтожив лично хоть одного разбойника, а с другой – в глубине души думал: хорошо бы, если б сегодня ему никого не пришлось убивать.

Боги услышали его мысли, и воины десятки вскоре вышли из пещеры, вытирая кусками материи окровавленные мечи. Оксинта нес на руках израненную девушку в изорванной и окровавленной одежде.

– Закололи совсем недавно, – пояснил Массиниссе десятник. – Видимо, натешились и решили избавиться, чтобы не кормить. Ее крик, наверное, ты и услышал, царевич…

Девушку положили на тюки с богатыми тканями, не обращая внимания на то, что она пачкает их своей кровью. Нумидийцы всегда были довольно равнодушны к предметам роскоши, предпочитая им хорошее оружие, верного коня и красивую женщину.

Кто-то из воинов подал Оксинте кувшин с водой. Он поднес тонкий носик сосуда к разбитым губам девушки. Невольница, жадно отпив несколько глотков, приоткрыла глаза. Мулат аккуратно смыл кровь с ее лица и убрал растрепанные волосы.

И вдруг стоявший рядом десятник потрясенно вскричал:

– Аришат?! Ее же вся Цирта искала! Думали, она у пунийцев в Иоле, а она, оказывается, здесь!

Массинисса, услышав это, подошел поближе и убедился, что истерзанная красотка – действительно бывшая любимая наложница царя и его, Массиниссы, несостоявшаяся убийца. Жалость, испытанная им при виде ее растерзанного тела, тут же уступила место ненависти в его сердце. Перед глазами царевича ярко всплыла картинка нападения змеи. Вспомнились тогдашние страх и отчаяние при виде немигающего взгляда рептилии.

– Зачем ты пыталась убить меня, Аришат? – наклонившись к девушке, спросил он.

Та едва открыла глаза, узнала, и в ее угасающем взоре было столько ненависти, что царевич невольно отшатнулся.

– Мне до тебя не было никакого дела… Но твой отец обещал подумать о нашей женитьбе… Я даже хотела подарить ему нового наследника. Решила, это его обрадует… Но он сказал: «У меня есть только один наследник – Массинисса!» – и велел своим лекарям сделать так, чтобы лишить меня моего ребенка… – с трудом проговорила бывшая наложница. – Раз так, я решила и царя оставить без его любимого наследничка!

Аришат закашлялась, и на ее скривившихся губах запузырилась кровь.

– Это была моя ошибка… Тебя, наверное, берегут боги, – проговорила девушка. – Иначе ты бы не смог спастись от самой страшной змеи Великой пустыни… Я принесла ее в кожаном мешке и усыпила охрану, а прежде чем подбросить эфу тебе, ударила ее несколько раз об пол. Змеи этого не любят… Она очень разозлилась и не успокоилась бы, пока не укусила бы первого попавшегося ей в этот момент. Если бы не твое проклятое везение, от разъяренной эфы тебе было бы не уйти…

– Зачем ты втянула в это дело Демейю? Неужели не могла выбрать кого-либо другого?

– Ах, вы уже и про нее знаете… Сама виновата: слишком верно служила твоей мамаше. Вот я и захотела заодно и Аглаур отомстить – лишить ее любимой служанки.

– Тебе ее совсем не жалко?

– А чего мне ее жалеть, эту подстилку твоего братца Мисагена? У нее нет ни чести, ни гордости, а только слепая животная покорность своей царице.

– Как ты оказалась здесь? Ты же выехала на север через Иольские ворота. Почему оказалась на юге, да еще и в такой компании?

– Что мне было делать в Иоле? Нумидийкам без денег там один путь – в дом утех. Я хотела пробраться в Капсу. В этом Золотом городе умеют ценить красивых и умных женщин… Нашла бы какого-нибудь богача, вышла бы за него замуж… Я какое-то время действительно ехала на север в сторону Иола, а потом резко свернула, сделала крюк вокруг Цирты и поехала на юг. Эту глупышку Демейю уже должны были поймать и разоблачить, так что искать меня на юге уже не стали бы.

Она попросила еще воды и, отпив пару глотков, продолжила рассказ:

– Обогнув Ламбаэсси, я вскоре нагнала караван купцов из Тингиса. Мавретанцы разрешили ехать с ними при условии, если я буду готовить им еду. Один из следовавших в караване слуг предложил мне для готовки какую-то редкую, очень вкусную приправу. Я подсыпала ее в общий котел, и почти все караванщики и большинство стражников после еды крепко уснули. Тут на нас и напали разбойники… В живых оставили того, с приправой, это был их человек, и меня, сами понимаете зачем…

Меня насиловали много раз, пока везли сюда, затем часто насиловали здесь… Когда поняла, что живой мне отсюда не уйти, хотела отравиться ядом, который был у меня с собой при нападении, но тогда я не успела им воспользоваться. Однако потом решила, что уж лучше отравлю моих мучителей. Отравы этой оказалось мало, чтобы убить их всех… Кто-то из разбойников, кто послабее, сразу слег, а другие, оказавшиеся покрепче, догадались об отравлении и принялись меня бить, потом ударили мечом… Так я расплатилась за свои грехи…

Голос ее становился все тише, затем взгляд широко раскрытых глаз остановился. Оксинта прикрыл их ладонью.

Десятник отправил одного из воинов к царю – сообщить обо всем произошедшем. Тем временем остальные, выставив дозорных, принялись выносить из пещеры разбойничью добычу.

Когда в ложбинке появился царь с ближней десяткой, остальные воины железной сотни окружили близлежащие высоты кольцом. Они приготовились к отражению возможных нападений сообщников разбойников – на тот случай, если какая-то их часть осталась в живых и могла вернуться к логову.

А воины молодой десятки все выносили и выносили из пещеры караванные тюки с товарами, а также имущество и оружие разбойников, запасы пищи. На отдельно развернутый большой кусок дорогой ткани выкладывались различные монеты и драгоценности. Здесь были серебряные деньги испанской чеканки и золотые монеты из Египта, привычные нумидийцам пунийские монеты и редкие медяки-оболы из Рима. Попались даже несколько талантов – слитков серебра, были мешочки с золотым песком. Еще более внушительным был ассортимент украшений: браслеты наручные и те, что красотки надевают на щиколотки ног, диадемы и ожерелья из жемчуга, простенькие кольца из серебра и дорогие золотые перстни со сверкающими камнями, серьги маленькие и большие, с изумрудами и рубинами. Было несколько комплектов богато украшенного оружия, вроде того, что Гайя подарил Исалте.

Судя по разнообразию и количеству найденных сокровищ, разбойничья шайка, их добывшая, довольно давно и успешно промышляла в этих краях. Все стоявшие вокруг восхищенно переговаривались, глядя на растущую гору ценностей.

Когда последний воин вынес из пещеры большой, еще теплый котел с мясом и вывалил отравленную пищу на землю, он возвестил:

– Всё. Теперь там только мертвецы…

– Пусть там и остаются без погребения! – велел царь. – Пусть эта пещера пропитается болезнями и запахом гнили, чтобы никто не вздумал здесь больше скрываться и разбойничать!

Затем он подошел к бездыханной Аришат. Посмотрев на свою бывшую любимицу, царь велел воинам занести ее в пещеру к разбойникам.

– Она натворила достаточно, чтобы остаться в этой преступной компании! – сказал он при этом.

Массинисса, встретившись с отцом взглядом, согласно кивнул, поддерживая его решение.

После этого приступили к более приятной церемонии. Гайя подошел к драгоценностям, лежавшим на земле, оценивающе поглядел на них и громко спросил молодых воинов:

– Кто первым заметил логово разбойников?

– Массинисса! – хором прокричали воины молодой десятки. – Он первым увидел дым от их костра и услышал крик из их пещеры!

Гайя с довольной улыбкой выбрал самый крупный перстень, с зеленым изумрудом, и протянул сыну:

– Держи, царевич. Это твоя первая военная награда за удачную разведку. В походе очень важно быть внимательным и полагаться на зрение и слух!

Воины царской сотни одобряющими криками поддержали решение царя.

Затем Гайя продолжил награждать украшениями, спрашивая, кто и как отличился: кто первым вошел в пещеру, кто больше убил разбойников, кто выручил товарища…

– Оксинта! – тут же крикнул Массинисса. – Он спас мне жизнь, убив разбойничьего караульного.

Гайя поначалу нахмурился, но затем понимающе кивнул и, выбрав среди драгоценностей массивный золотой браслет, протянул его сыну мятежного правителя со словами:

– Я строго караю отступников, но по справедливости ценю воинское мастерство. Спасти своего товарища – это достойный и важный поступок, и неважно, царевич он или простой воин. В следующий раз спасенный тобой может спасти тебя!

По рядам воинов прошел восхищенный гул: такой дорогой браслет был не только ценной, но и уважаемой наградой. Все поняли, что сын мятежного правителя прощен царем и этим поступком переводится в категорию доверенных людей.

Оксинта, заметно волнуясь, сдержанно поблагодарил. При этом он с видимым удовольствием тут же надел царскую награду и бережно погладил браслет. Массиниссе понравилось, как скромно, с достоинством вел себя при этом его новый товарищ. Еще сильней царевич обрадовался, когда Оксинта посмотрел на него и благодарно кивнул.

Когда награждение завершилось, оставшиеся драгоценности собрал в свои безразмерные сумки царский казначей. Этот человек следовал вместе с царской сотней и считался одним из воинов ближней десятки. Однако в сражениях его главной задачей было сберечь царскую походную казну, куда входили монеты на текущие расходы и украшения для награждения отличившихся воинов. Как звали казначея, никто толком не знал. Он отзывался на должность и был доволен, когда именно так к нему и обращались.

Тем временем Гайя перешел к большой куче монет, которую он мечом разделил на четыре равные части.

– Добытчики! – возвестил он.

Молодая десятка взревела от восторга. Их десятник вышел из строя и, взяв указанную часть добычи, тут же на глазах у всех поделил ее между молодыми воинами, не забыв отсыпать часть монет Оксинте и Массиниссе.

– Сотня! – вновь раздался голос царя.

Теперь радостные крики издали все остальные воины. Вторую четверть разобрали командиры десяток, которые тоже распределили ее между своими людьми.

Это был непреложный закон царской сотни: никто никогда и ничего не утаивал от товарищей. Люди, непосредственно добывшие деньги или ценности, всегда получали свою четверть, невзирая на их количество, даже если это был один человек. Еще четверть делилась между всеми остальными в царской сотне, чтобы ни у кого не было обид и зависти, а вырабатывалось чувство единства и появлялось желание совместно добывать новые средства. Две другие четверти шли в казну и лично царю. Здесь тоже ни у кого не было никаких обид, потому что все знали: из своей доли царь частенько награждал отличившихся, а из казны они регулярно получали жалованье.

Оглядев большое количество стоявших у пещеры лошадей с грузами каравана из Тингиса, Гайя сказал:

– А это мы продадим в Капсе и поддержим жителей Челепты и Чевесты.

Менее восторженный возглас сотни явно показал, что этой новости воины радовались гораздо меньше, но, разумеется, с царем никто не спорил.

– Девятая десятка поможет молодой, – скомандовал Стембан, видя большое количество охраняемого имущества.

Царь одобрительно кивнул: ценности требовалось хорошо охранять.

Когда царская сотня, отягощенная добычей и пополнившаяся лошадьми каравана, двинулась далее, Массинисса спросил отца:

– А почему не все воины были в восторге оттого, что ты поддерживаешь наши пострадавшие города?

– Людей можно понять, – ответил царь. – С одной стороны, они лишаются той части добычи, которую могли бы получить сами, а с другой – очень многие были недовольны тем, что роды чевеста и челепта поддержали восстание наемников против Карфагена.

– А что это было за восстание? – поинтересовался Массинисса.

– Балганон! – позвал царь историка и, когда тот появился рядом, велел ему: – Просвети царевича насчет восстания наемников!

– Это было в тот год, когда ты появился на свет, – начал свой рассказ Балганон. – В то время, после неудачной войны с Римом, у Карфагена не оказалось достаточно средств для того, чтобы рассчитаться с большой армией наемников. Кто-то из пунийцев, явно не очень умный, придумал собрать их в лагеря неподалеку от главного города страны, чтобы проще и быстрее было доставлять им деньги. По мере появления средств у властей Карфагена предполагалось начинать рассчитываться с наемниками. Тех, кому уже заплатили, собирались небольшими партиями поскорее отправлять кораблями в их родные края: иберийских пехотинцев – в Испанию, балеарских пращников – на их острова в Средиземном море, гоплитов-спартанцев – в Пелопоннес и так далее. Проще было с ливийцами: их родина была неподалеку, но они, как подданные подчиненной Карфагену страны, могли и потерпеть…

Только средств у проигравшей страны появлялось не так много, потому что те, кто платил ей дань, почувствовали слабость пунийцев и решили на этом сыграть – либо вовсе ничего не платить, либо отправлять мало денег, ссылаясь на различные трудности. Наемники начали роптать: расчет происходил слишком медленно.

И тогда кто-то в Совете тридцати, который правит пунийцами, предложил сказать наемникам, что раз война Карфагеном проиграна, то им заплатят меньше, чем обещали. Дескать, раз вы сражались хуже воинов вражеской армии, то и условия контракта меняются в худшую сторону. О том, что проигравшими наемными воинами руководили их бестолковые полководцы и благодаря их непутевому руководству в основном и была проиграна война, пунийцы почему-то не вспоминали…

Зато это очень хорошо помнили наемники, которые после унижения от военного поражения видели, что их еще и норовят обмануть с оплатой. Это взбесило воинов. У них появились вожаки, которые повели их на Карфаген. А у пунийцев тогда не было достойной армии, чтобы справиться с этими закаленными в боях ветеранами, пережившими несколько сражений. Карфаген оказался в очень большой опасности, можно сказать смертельной… Вся надежда была на его высокие стены и городское ополчение, которое по численности могло сравниться с войском восставших.

Совет тридцати позвал помощь из всех союзных и подвластных земель, но ее еще следовало дождаться, а восставшие уже осадили столицу мира. Штурмовать только не спешили: стены Карфагена уж очень высоки и крепки, на них полно метательных машин, а граждане – мастера бросать дротики и стрелять из пращи. Только что пережившим войну наемникам не очень хотелось гибнуть от их сильного стрелкового огня. Они решили взять Карфаген измором.

В городе этому только обрадовались. Совет тридцати надеялся, что вскоре к ним подойдут союзники и помогут снять осаду. И они подошли! – с многозначительной интонацией произнес Балганон. – В восточных провинциях Массилии решили поддержать наемников и вместе с ними разграбить столицу пунийцев. Это были племена чевестов и челептов. Восстали против карфагенян не только кочевники, но и их города, центры провинций – Чевеста и Челепта. В них перебили пунийских купцов и сборщиков дани, там собрали отряды и направили их на поддержку армии наемников. Однако бунтовщики просчитались: пунийцы нашли способ перехитрить восставших, разделить их, разгромить по частям и наемников, и пришедших к ним на помощь массилов.

В Карфагене тогда очень испугались всех этих событий и страшно разозлились на всех массилов в целом. Они могли даже уничтожить наше царство полностью. Но глава нашего рода ламбаэсси, Наргавас, выступил в то время на стороне Гамилькара Барки – пунийского полководца, подавившего восстание, и очень выручил его. Тем не менее карфагенский полководец в отместку за бунт все-таки разорил Челепту и Чевесту и основательно пограбил наши восточные владения. Остановился он, лишь вняв настойчивым просьбам Наргаваса о милости к уцелевшим бунтовщикам и их семьям.

После этого, узнав о наших бедах и трудностях, к границам Массилии подступили с запада наши соплеменники, массесилы, а из южных пустынь пришли племена гарамантов. Атакуй они нас в тот момент – и мы бы не устояли против их натиска с нескольких сторон. Царство бы пало…

Балганон потянулся к глиняной походной фляге, смочил водой пересохшее горло и продолжил:

– Пунийцы нас тогда ну не то чтобы пожалели… Просто в Карфагене предпочли, чтобы с ними по-прежнему граничили мы – вменяемые и спокойные массилы, нежели горячие и непредсказуемые массесилы и уж тем более дикие и кровожадные гараманты. Пунийцы назначили нам очень большую дань, но при этом царь Западной Нумидии и вожди гарамантов были предупреждены, что мы под защитой Карфагена. Соседи сразу же отвели свои войска от наших границ. И именно тогда пунийцы вменили нам в обязанность отдавать Карфагену важных заложников…

– Одним из которым теперь буду я? – горько усмехнувшись, завершил его рассказ царевич. – Хорошо же мне удружили эти Челепта и Чевеста!

Балганон опасливо посмотрел на царя и умолк. Ехавший рядом и все внимательно слушавший Гайя тяжело вздохнул и тоже потянулся к фляге с водой.

Сделав знак, чтобы Балганон их оставил, царь сказал:

– Массинисса, я не в силах изменить то, что тебя ждет. Ты, безусловно, имеешь право обижаться на меня за то, что твои лучшие молодые годы пройдут вдали от родных мест и любимых людей. Тебе обидно, что именно ты рассчитываешься за глупость и жадность челептов и чевестов, и можешь затаить на них обиду, и это тоже справедливо: плохо, когда за ошибки одних отвечают другие. И все же постарайся понять: то, что ты царевич, не только дает тебе определенные преимущества и положение в обществе, но и налагает обязанности, в том числе и неприятные. Одна из них – стать почетным заложником для исполнения важного договора. В этом нет ничего зазорного, так поступают во многих странах, если хотят сохранять мирные отношения. Жаль, конечно, что эта доля выпала именно тебе: ты бы мне очень пригодился в Массилии, особенно сейчас, когда почти вырос и многое понимаешь…

Царь произнес это с такой грустью, что Массинисса пожалел о том, что его фраза показалась отцу упреком и он был вынужден оправдываться. Царевич уже хотел сказать, что все понимает и не обижается, как Гайя продолжил:

– А еще, честно говоря, я очень надеюсь, что ты сможешь обратить время пребывания в Карфагене на пользу, причем не только себе, но и всей Массилии. Как это сделать? Очень просто. Внимательно изучай и хорошо запоминай, в чем сила этого города: как они ведут дела, почему им удается сохранять силу и могущество в самые трудные для них времена, какие в политике и торговле Карфагена есть слабые места. Возможно, с помощью всех этих сведений, добытых тобой, нам когда-нибудь удастся избавиться от очень невыгодного союза с пунийцами. Только для этого все равно придется обращаться за помощью к другой, более сильной стране: сами мы войну с Карфагеном не осилим. Кто станет нашим будущим союзником в противостоянии со столицей мира, я пока не знаю…

Пунийцы не дают нам возможности выстраивать отношения с другими странами Средиземноморья – ни торговые, ни политические. Нам разрешено общаться лишь с массесилами, которые с нами враждуют, с гетулами, которые нас не любят, да с гарамантами, которые только и мечтают нас ограбить. О нашей стране мало кто знает в далеких краях. И твое присутствие в Карфагене, Массинисса, может стать нашим шансом рассказать чужеземцам о нашей Массилии.

– Понял, отец. Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

Царевич был удивлен словами Гайи, который, по сути дела, будто бы отправлял его на важное задание в неприятельский город. Оказывается, его поездка имеет очень большое значение для Массилии, и отец честно говорит ему об этом, возлагая на сына определенные надежды.

Если были минуты, когда Массинисса немного жалел себя и очень не хотел уезжать из Цирты, то теперь у него появились другие чувства и тревоги: «А справлюсь ли я со всем, что отец мне поручил? Я же буду один в чужом городе – без наставников и без людей, на которых могу положиться…» С другой стороны, он видел, как трудно отцу управлять страной, где не все были довольны его властью, как Гайя расстраивается и переживает за все свои неудачи. Царевичу не хотелось нагружать отца еще и собственными сомнениями и опасениями. «Справлюсь как-нибудь сам! Я же его сын! Отец справляется, значит, и я смогу!» – решил он для себя.

Большое количество лошадей с грузом разбойничьего добра и товарами каравана несколько замедлили движение царской сотни, и поэтому путь к Капсе занял гораздо больше времени, чем рассчитывали. Количество дневок и ночевок увеличилось. Однако, благодаря запасам пищи, захваченным у разбойников, на рационе воинов это никак не сказалось. Среди них нет-нет да и слышались довольные разговоры:

– А хорошо, что с нами такой зоркий воин, как царевич Массинисса! И с питанием дела еще лучше пошли, да и столько денег без боя заработали!

Царевичу было приятно это слышать. Теперь Массинисса чувствовал себя полноправным членом этого дружного воинского коллектива. Он поучаствовал в настоящей вылазке, пусть и не совсем удачно. Зато, благодаря ему, воины вскрыли разбойничье логово и обогатились. Да и его денежные запасы пополнились.

А еще он заметил, что неподалеку от него теперь почти всегда находился Оксинта. Он не приближался слишком близко, не говорил ему ни слова, только всегда устраивался на ночлег или для приема пищи так, чтобы держать в поле зрения Массиниссу. Свой наградной золотой браслет мулат больше на руке не носил, спрятав его в походную сумку.

– Почему он так изменился? – как-то на привале спросил Бодешмуна царевич.

– Он благодарен царю за то, что тот милостиво обошелся с его семьей. А тебе он обязан своей наградой, и только его гордость мешает ему подойти к тебе и поблагодарить.

Массинисса помолчал, а потом, покраснев, шепотом честно рассказал о том, как Оксинта спас ему жизнь, убив караульного разбойника. Царевич ожидал, что наставник расстроится из-за того, что его ученик не смог уничтожить врага и едва не стал его жертвой, однако Бодешмун неожиданно с удовлетворением сказал:

– Значит, он уже делает то, что от него требуется…

– Ты это о чем, Бодешмун?

– Позже узнаешь, и лучше не от меня. Это идея твоего отца, вот пусть сам царь тебе об этом и скажет, – заявил старый воин.

Массинисса понял, что насчет Оксинты у царя какие-то планы, но какие именно, пока не сообразил.