Налетел порыв ветра и ударил о стекло гроздью капель. Они разбились, превратившись в мелкие брызги. Дворники, мгновенно откликнувшись на удар, экстренно начали скоблить по стеклу. Кукуша меня не слышал.

— Выходим спокойно, — сказал я, — не дёргаемся. Не беспокойся, он не полезет в глубину, просто заглянет в багажник и…

Я не договорил, потому что в этот самый момент взревел мотор и Кукуша сорвался с места. Гаишник отскочил в сторону и стоял, глядя нам вслед.

— Твою мать, дядя Слава, ну чё ты делаешь⁈ — воскликнул я.

Но было уже поздно. Кукуша сорвался с цепи и мчал по мокрому полотну асфальта вперёд. Патрульная тачка за кустом мигнула маячками и взвизгнула сиреной.

Я посмотрел на карту в навигаторе. Слева текла река Катунь, справа лежали поля и леса, а дорог практически не было. Это значило, что оставшийся путь до Бийска нужно ехать по прямой, по шоссе. А это, в свою очередь, означало стопроцентный перехват и соответствующие последствия.

Кукуша сжал челюсти и не говорил ни слова. Были слышны только рев мотора, стук дождя и скрип дворников. Садиться он больше не хотел, это было ясно, но психанул зря. Зря…

— Оторвёмся, — не слишком уверенно произнёс он.

— Пушку придётся скинуть… — сказал я. — Сбавляй, сбавляй, сбавляй!

Мы влетели в Сростки на полном ходу. Я глянул назад, лейтенант ещё не появился в поле зрения, но догонять нас ему было совсем не обязательно. Достаточно патруля впереди по ходу движения. Но Кукуша, похоже, имел план.

Он резко рванул руль налево и с лихостью заправского гонщика влетел на боковую улицу. Тут уж пришлось немного сбросить и проехать чуть медленнее.

— Там, — сказал он и показал пальцем вперёд. — Музей Шукшина.

— Отлично, — хмыкнул я. — Самое время познакомиться с экспозицией.

— Потом посмотрим, — ответил он. — Если желание будет.

С сознанием дела он свернул в ещё более узкий переулок, пролетел немного и остановился перед домом с деревянными воротами, покрашенными синей краской. Он несколько раз нажал на клаксон и посмотрел на меня. Чуть кивнул, вроде как подбадривая, и отвернулся.

Вскоре приоткрылась калитка, и из неё выглянула женская голова. Женщина недоуменно посмотрела на нас. Но когда разглядела Кукушу, глаза её широко раскрылись, и она тут же нырнула обратно. Калитка захлопнулась, и тут же начали открываться ворота.

— Отсидимся малость, — кивнул Кукуша и заехал во двор дома. — Здесь нас точно искать не будут. Номера-то у нас не местные. Зато посмотришь, как Василий Макарыч жил…

Во дворе стоял рубленый дом с синими резными наличниками — такого же цвета, как и ворота. Было ещё несколько хозяйственных построек, банька, сараюшка и что-то там ещё.

— С другой стороны, — подмигнул мне Кукуша. — Дом такой же как у Шукшина. Можешь и не ходить. Всё здесь посмотришь.

Он открыл дверь и выбрался из машины.

— Ну что, Лариса, не ожидала? — воскликнул он.

Женщина лет сорока пяти, кутавшаяся от порывистого ветра и дождя в старое пальто, улыбнулась.

— Это как же Вячеслав Олегович без предупреждения-то?

— Так сюрприз, Лара. Тебя предупреди, у тебя сто причин найдётся. А так, приехал и деваться-то тебе уже некуда.

Он засмеялся.

— Да проходите, проходите, — приглашающе взмахнула она рукой. — Проходите, гости дорогие. Ой, у меня ж нет ничего.

— Да не надо ничего! — великодушно ответил Кукуша, но она продолжила волноваться.

— Да что ж ты, Славик, позвонить что ли не мог? Заранее предупредить! Ещё и с гостем.

— Это племяш мой.

— Какой племяш? — удивилась она. — Ты ж сирота круглый.

— Названный, Ларисонька, названный. Сережкой величают.

Мы прошли в сени, сняли обувь, получили фетровые на толстой подошве тапки и двинулись дальше. Ну, конечно, здесь внутри дома было, думаю, не так, как в музее Василия Макарыча. Изба оказалась достаточно современной, со всеми достижениями цивилизации, начиная от плоского телевизора и заканчивая ватерклозетом и душевой. На полу лежали линолеум и ковёр, а стены были оклеены современными обоями.

— Ну что, Лариса, — пряча смущение под напором, спросил Кукуша, — скучала?

— Скучала, — скромно ответила она, а потом качнула головой, рассыпая копну тяжёлых пшеничных волос — Только бы мог приехать, а меня б дома не было. И что тогда?

— И где ж ты была бы?

— Как где? — всплеснула она руками. — На работе.

— Значит, пришлось бы на работу за тобой идти. А чего ж ты дома-то?

— Так я в воскресенье работала, сегодня вот отдыхаю.

— Ну, давай хоть обнимемся, что ли, — улыбнулся Кукуша и прижал Ларису к себе.

Прижал крепко, поцеловал в ухо, а она покраснела и легонько похлопала его по плечу.

— Неудобно, — прошептала она и выскользнула из Кукушиных объятий.

Она была крепкой, жилистой и сильной. Выглядела моложаво и казалась очень доброй и милой. На щеках заиграл стыдливый румянец, а большие глаза блеснули синевой. Лариса пригладила рукой растрепавшиеся волосы, а потом оправила толстовку, разгладив её ладонями. На ней были такие же тапки, как у нас и спортивные штаны.

Она забегала, начала собирать на стол в гостиной. Убегала на кухню и возвращалась с тарелками.

— Славик, достань кружки парадные из серванта, — ласково кивнула она Кукуше, и тот послушно кивнул и отодвинул стекло.

На столе, покрытом скатертью с кистями, моментально появились варенье, пироги, печенье и всякие другие сладости. Я осмотрелся. В доме многое было из советских времён. Ковёр на стене, сервант с рюмками, книжный шкаф, полный советских книг. На стене висел старый помутневший от времени фотопортрет Есенина. А с потолка свешивалась небольшая чешская хрустальная люстра.

Оказалось, Лариса — давняя возлюбленная Кукуши. Познакомились они, когда он сидел. По переписке. А потом встретились. Она приезжала к нему в Верхотомск. А он приезжал к ней в Сростки. Но у неё на руках была старая больная мать, так что переехать к Кукуше Лариса не могла. А он не хотел уезжать в деревню.

Он был ещё довольно молод и полон энергии. А потом была ещё одна ходка, когда его жёстко подставили. И их отношения окончательно перешли в разряд дистанционных. Впрочем, было это уже довольно давно.

После последнего освобождения они время от времени встречались, выбираясь друг к другу в гости. И всё медленно тянулось и продолжалось в таком ключе. Но недавно Лариса схоронила мать. И теперь стояла на перепутье, не зная, что ей делать и как дальше строить свою жизнь.

— Поедешь с нами, — сказал Кукуша, авторитетно кивнув головой. — Порося, коров и прочей живности у тебя нет, значит, закроешь всё и поедешь.

Он говорил авторитетно, по-хозяйски, но глаза его глядели с нежностью. Почти светились.

— А сад? — схватилась за голову Лариса. — А работа?

— Какой сад? Зима на носу. А до весны что-нибудь решишь, решительная ты моя. Племяш, вот смотри, считай, тётка твоя.

— Да что я там буду делать в городе-то вашем…

— Найдём, что делать, — сказал Кукуша. — В баре у меня работать будешь. Ну только, племяш, ты уж не серчай. Сегодня не поедем, сегодня гаишники нас искать будут. Чай по домам-то не пойдут?

— Вы набедокурили опять чего? — взволновалась Лариса.

— Да не остановились, — усмехнулся я. — Дядя Слава задремал за рулём и проехал мимо гаишника, когда тот палочкой махал. А потом уж поздно было.

— Так ты, значит, ко мне не собирался? — подбоченилась Лариса. — По необходимости, так сказать?

— Собирался, прям к тебе и ехал, — соврал Кукуша. — Вот, Сережкину мать в саноторий отвезли, а на обратном пути, к тебе было запланировано. До завтра побудем, так что тебе сутки на сборы. А там проедем, я знаю, дорогу через другую деревню. И выскочим, минуя Бийск. Там они нас завтра ждать точно не будут.

Попив чай, я засобирался.

— Ладно, дядя Слава, ты оставайся, сколько тебе нужно, дело молодое, как говорится.

— Так, что за прикол, я не понял, — нахмурился Кукуша.

— Да безо всяких приколов, — подмигнул я и улыбнулся. — оставайся, говорю, а я поеду. Я только рад буду, что ты душой отдохнёшь от всех проблем городских. Лариса, подскажите, как мне до Бийска добраться? Автобус-то ходит, наверное, у вас?

— Ходит, да, через полчаса будет. Надо туда пойти, где рыночек. Там все туристы останавливаются, и там остановка. До Бийска. Я провожу.

— Ну и отлично. Спасибо.

— Ты чего, племяш, какой автобус? Давай, тогда поедем, сразу, если торопишься.

— Не, дядя Слава, сразу не поедем, потому что нас стопорнут, и мы, знаешь, сколько потеряем времени. К тому же тебе нужно с Ларисой побыть, уговорить её. Лариса, вы соглашайтесь, а то что на расстоянии. Вместе же лучше.

Она покраснела.

— Блин… — стрёмно получилось, Серый…

— А ты, — сказал я ему потихоньку, когда Лариса вышла из комнаты, — инструментарий свой оставил бы здесь до следующего раза. На всякий случай. А то вдруг тормознут, и будешь потом опять отрываться.

— Так и сделаю, — ответил он. — Уже подумал. Дома-то и другие инструменты найдутся.

Он остался дома, чтобы не светиться, поскольку внешность имел запоминающуюся, а меня проводила до остановки Лариса. Постучала в окошко киоска с пирожками и набрала там много разных.

— Это наши фирменные, — сказала она, — сюда за ними со всей округи едут. Я, кстати, вот здесь и работаю. Лен, набери мне мешок побольше. Племяшу в дорогу.

Здесь было симпатично. Напротив автобусной остановки располагалась парковка для туристов. За ней находился рыночек, где продавали алтайский мёд, соленья, сушёные травы и всё в таком духе. Там была даже кровь марала.

— Уровень железа повышает, — пояснила пожилая торговка.

А ещё напротив остановки стояли киоски и павильоны с пирожками. Пирожки были крупными, мягкими, сдобными. Просто огонь.

— Съем в дороге, спасибо, — улыбнулся я принимая бумажный пакет. — Сейчас только чаю напился. Вы дяде Славе скажите, пусть не торопится. Работа не убежит.

— Скажу, — снова покраснела Лариса.

— Лариса, спасибо. Очень приятно было с вами познакомиться. Я очень рад, что у дяди Славы есть такая чудесная подруга.

Она засмущалась.

Мы обошли всю площадь, посмотрели, чем торгуют и вообще, как обстановка. Дождь вроде кончился, но каждую секунду грозил пойти снова.

— Надо же, — удивился я, — от Горно-Алтайска ехали, везде солнце светило, а тут раз и за десять минут всё поменялось…

— Осень, — улыбнулась Кукушина зазноба.

— Ну, вы приезжайте, дядя Слава хороший. Не обидит.

— Знаю, — пожала она плечами, — но всё равно трудно решиться…

Автобус опоздал на 10 минут. Но пришёл в Бийск даже раньше времени. Я доехал до автовокзала, а там практически сразу перепрыгнул в автобус, который шёл прямиком до Верхотомска. Расписание я посмотрел на телефоне, пока ехал. Так что весь день я провёл в туристическом созерцании красот природы и прибыл домой уже под вечер.

С автовокзала я рванул сразу на набережную и завалился к Сергею Сергеевичу.

— Где водка? — спросил он прямо с порога, придирчиво меня осматривая.

Выглядел он неважнецки и кажется был трезв. Я зашёл в квартиру, оттеснив его, и закрыл за собой дверь.

— Хорош бухать, Сергей Сергеевич. Хочу поговорить с вами, пока вы трезвый.

— Заблуждение! — зло ответил он. — Пока я трезвый, тебе поговорить со мной не светит. Потому что трезвый я молчу. А если и говорю, то только вещи крайне неприятные для моего оппонента. Хер ли ты припёрся, если руки пустые?

— Припёрся, Сергей Сергеевич, сказать вам вещь одну, которая целый день мне не давала покоя.

— Да мне насрать на твою вещь, — ответил он и пошёл на кухню.

Начал хлопать ящиками, что-то искал. Наконец затих и вышел в гостиную с пачкой сигарет. Вынул одну, чиркнул спичками, затянулся и закашлялся. В гостиной был порядок, что совсем не походило на обычное состояние этой комнаты.

— Это хорошо, что вы злой, Сергей Сергеевич, потому что, как раз, злой человек и способен на поступки.

— Какие поступки? — прищурился он. — Типа, как спустить незваного гостя с лестницы что ли?

— Ну что же, тоже поступок, — пожал я плечами. — Но я думаю, что пора заниматься делами посерьёзнее. Хватит киснуть и прозябать в слезах.

— Чего? В каких слезах?

— В очень простых. Невооружённым глазом видно, что вы варитесь в жалости к себе и упиваетесь слезами.

— Да пошёл ты, психолог нашёлся тут! Не слишком ли ты молод, чтобы делать столь охрененные выводы?

— Короче, Сергей Сергеевич, возвращайтесь в ремесло. Пора выходить из этого хмельного угара. Отсиделись в норе. Хватит.

— Ты порешь чушь, — сердито бросил он и стряхнул пепел прямо на пол.

— Не хотите создавать свой канал, — пожал я плечами. — Ну ладно, подумайте ещё какое-то время. Но работать начинайте уже сейчас.

— Чё тебе от меня надо, ребёнок? — недовольно буркнул он.

— Говорю конкретно. Мне надо к завтрашнему дню статью в каком-нибудь авторитетном источнике. Уважаемом и популярном.

— Таких больше нет.

— Есть. И у вас имеются в них связи.

— Много ты знаешь, — огрызнулся он.

— Короче, ставлю задачу.

— Мальчик, ты кто такой, чтобы мне задачи ставить?

— Раз больше некому, придётся задачи ставить мне. Итак завтра утром по Москве мне нужна статья о зажравшейся чиновнице, не считающейся с государственной необходимостью и работающей на свой карман. О чиновнице, а теперь и предпринимательнице, Варваре Назаровой. Впрочем, что именно писать, решите сами. Мне без разницы. Но статья должна быть очень злой, хлёсткой и грозящей её репутации.

— До свидания, молодой человек, — кивнул Сергеев и показал сигаретой в сторону прихожей. — Больше сюда не приходите. Водку слать можете, но лично вас я видеть не желаю.

— Боитесь писать про Варвару? — спросил я.

— Мне уже поздно бояться, — скривился он. — Я своё отбоялся.

— Ну вот и отлично. Значит напишете.

— Я уже всё сказал. Вон.

Ничего не говоря, я повернулся и пошёл в прихожую, но остановился.

— Утром по Москве, Сергей Сергеич, — повторил я. — Возвращайтесь! Ваших зубов и бесстрашия не хватает в застойных водах нынешней псевдожурналистики. Уделайте их всех, жёстко, наповал, как умеете только вы. Пусть видят, старая школа рулит.

Не дожидаясь ответа, я вышел из квартиры. Буква «Z» на двери Шеглова чернела во всей красе, как напоминание и предостережение.

Утром Настя за мной не зашла, чего и следовало ожидать. Ну, как бы не зашла и не зашла. С одной стороны, ничего плохого в этом не было. Как говорится, баба с возу, и волки сыты, да вот только сердце царапнула ожившая мышь. Длинно так, от верха до низу. Провела своим железным ногтем. И объяснить всё опасениями за её, Настину, безопасность в случае новых подлянок со стороны Назарова-младшего не получилось.

Я предпочёл не рыться в себе в поисках этого объяснения, а просто пошёл в школу и, глянув расписание, нашёл Настю. Она со своими одноклассниками стояла у кабинета истории, ожидая прихода учителя. Выглядела она сосредоточенно, будто что-то обдумывала.

— Настя, — окликнул я её, подходя ближе. — Подойди на минуточку, пожалуйста.

Она отвернулась. Не знала, видимо, что сделать и как ей поступить. Поколебалась несколько секунд, но потом всё-таки подошла. Подошла, встала и смерила меня холодным взглядом.

— Настя, послушай, — начал я. — Хочу с тобой поговорить.

— Мне сейчас некогда разговаривать, — пожала она плечами. — Извини, мне надо повторить тему, потому что меня сегодня будут спрашивать. Потом когда-нибудь поговорим.

Не дожидаясь моего ответа, она развернулась и вернулась к своим подружкам, которые весело щебетали, обсуждая какие-то новости. Но она с ними не щебетала, встала молча, с пасмурным видом. Не засмеялась, не включилась в разговор, но и на меня уже не обращала никакого внимания.

— Да, ситуация, — прозвучал тихий голос чуть позади меня.

Я повернулся. Это была Грошева. Она пожала плечами. В голосе её не было ни сарказма, ни насмешки, ни сочувствия. Она просто констатировала факт.

— Знаешь… — снова пожала она плечами, — ты, кстати, идёшь на урок?

— Иду, — кивнул я.

— Так вот, знаешь… — продолжила она, — мне кажется, такое бывает. Когда какой-нибудь парень становится слишком популярным и все крутятся вокруг него, ему начинает казаться, что щёлкни он пальцами, любая тёлочка ему даст, сразу влёт и без раздумий. Происходит какая-то трансформация, и под воздействием этого ощущения он начинает относиться к девушкам свысока, почувствовав себя наградой для любой из них. Желанным призом.

— Аня, ё-пэ-рэ-сэ-тэ… ты чё мне сейчас пытаешься сказать?

— Да нет. Это я не про тебя. Просто мысли вслух. И вот он как бы зазнаётся, если сказать такими старыми и примитивными словами, а потом внезапно выясняет, что через некоторое время, не сразу, конечно, но нормальных девушек рядом-то и нет. Что он сам всех распугал и разогнал своим отношением.

— Всё, Грошева, харэ. Ты из себя гибрид Плутарха с Фрейдом не изображай, пожалуйста.

— Да погоди ты, я как раз, хочу сказать, что ты-то совсем другой. Несмотря на то, что на тебя вдруг началась мода, мне кажется, что ты не переступил черту серьёзности.

— Через черту осёдлости, блин. Хорош уже мне голову морочить.

— Нет, я не морочу. Не хочешь, не слушай, но мне кажется, что человек должен относиться к себе с самоиронией. А когда эта самоирония исчезает, и когда он начинает воспринимать себя слишком серьёзно, когда любой комплимент в свой адрес он воспринимает как неоспоримый факт, то вот тут и начинается катастрофа. Ты нет, ты не такой.

— Ну ладно, спасибо и на этом.

— Краснов! — донеслось со стороны учительской.

Блин…

— Краснов, ты слышишь меня?

Это была Медуза.

— Слышу, Лидия Игоревна. И даже вижу, кивнул я, поворачиваясь к ней.

— Зайди ко мне, — кивнула она и пошла в сторону своего кабинета.

— Ладно, Анюта, забей мне место, — бросил я Грошевой и пошёл вслед за Митусовой.

Она впустила меня, закрыла дверь и встала прямо напротив, не подходя к своему столу.

— Сергей, пожалуйста, сделай, как я скажу, — произнесла она деловым тоном, пытаясь показать, что сохраняет независимость и свободу, но не забыла поддать немного трагизма. — Послушай, Серёжа, я хочу попросить, подчёркиваю, это просьба, но просьба, к которой нужно отнестись со всем вниманием. Итак, я хочу тебя попросить подождать и несколько дней не ходить в школу. Подождать, пока я всё улажу. Дело в том, я тебе объясняла, что из министерства по какой-то неведомой мне причине звонили ещё раз проконтролировать, отстранён ли ты от занятий и исключён ли ты из нашей школы. Поэтому я и прошу тебя дать мне несколько дней, пока я всё улажу.

— Лидия Игоревна, боюсь, у нас с вами возникло некоторое недопонимание. Мне кажется, что вы идёте по привычной вам схеме. Есть угроза, в данном случае с моей стороны, и вы хотите устранить проблему, возникшую с министерством, чтобы эту угрозу купировать. В качестве выкупа за мои разведданные. Я боюсь, вы не вполне поняли, что я хочу.

— Ты хочешь остаться в этой школе, насколько я понимаю. Чего тут непонятного?

— Разумеется, я хочу, потому что это моё право на основании тех правил, которые вы сами здесь и установили. Я останусь в этой школе не потому, что у меня есть компромат, а потому что я выполнил требования, которые предъявляются ко всем ученикам. Понимаете? А если вы, несмотря на то, что я выполнил эти требования, будете изыскивать возможности выжить меня из школы, я буду пользоваться законными методами, чтобы отстоять свои права. И если это мне не удастся, то я буду пользоваться другими методами, незаконными. Но справедливость я восстановлю. Я хочу, чтобы вы это очень чётко понимали. Так или иначе, справедливость будет восстановлена. Что же касается тех материалов, которые, я полагаю, вас беспокоят, я ещё не решил, что с ними делать. Чисто по-человечески, относясь к вам как к человеку, мне бы не хотелось использовать их так, как требует мой гражданский долг. Но и спускать вам с рук все эти преступления я тоже не намерен. Поэтому вопрос пока остаётся открытым. Всего доброго.

— Погоди! Краснов! Краснов!

Но я уже шёл по коридору, по направлению к кабинету информатики.

— Крас! — снова окликнули меня.

— Какие люди! — усмехнулся я, поворачиваясь на голос.

Передо мной стоял Князь.

— Как дела, фрателло? — кивнул я.

— Ну, так… — пожал он плечами.

Я посмотрел на него повнимательнее. Выглядел он не очень. Был мрачным, сутулился, втягивая голову, прятал взгляд. Вообще, потерял лоск и уверенность.

— Пойдём, отойдём, — кивнул он, — есть проблемка одна.

Он отвёл меня за угол. К лестнице.

— Перетереть надо, — будто через силу сказал Князь.

— Ну, что-то ты не очень выглядишь. Рассказывай, что там у тебя.

— Крас! Как-то всё херово… Пошло внезапно по одному месту. Весь народ кипишует. Те, кого не взяли. Короче, очень неспокойно.

— Ну, а ты-то сам как?

— Да и я тоже. Дело в том, что я… Меня вообще сейчас отстранили от всех дел. Никто со мной практически не общается. Охрану забрали. Все люди дяди Нико, кто остался на свободе, те ушли. То есть у меня сейчас вообще никого и ничего нет. Я живу в его доме, но это временно, я думаю. В школу езжу сам… Сегодня вот на тачке приехал. Но бабок-то особо нет. Понимаешь?

— Да, ситуация не очень. А ты что, не можешь обратиться к тому, кто сейчас у вас рулит?

— Да, блин, — нервно рыкнул он. — Что ты мне рассказываешь? Обращался уже. Хотят меня подержать в стороне. Не доверяют. Короче, есть разговор…

— Давай, — кивнул я. — Только сейчас здесь не очень разговаривать удобно.

— Ну, ладно, а когда?

— Ну, после уроков.

— Давай тогда после шестого урока за тиром встретимся, чтобы не отсвечивать. И перетрем.

— Давай, — кивнул я, и под ложечкой у меня тревожно заныло. — Перетрем…

Он мне не понравился. И, честно говоря, я рассчитывал, что новый мафиози, который возьмёт бразды правления, не будет его отдалять от себя. А сейчас выходило, что контроль над цыганской наркомафией был утерян. Не то чтобы контроль конечно, но возможность каким-то образом влиять.

Скорее всего, он хотел что-то попросить у меня. Возможно денег. Или какой-то другой помощи. Бросать его я, конечно, не собирался, чем смогу, как говорится, помогу, но Петя будет недоволен. Зато, может быть, одним честным человеком станет больше. Посмотрим. Посмотрим, что он скажет.

Была вероятность, что он хочет затянуть меня на разборку со своими. Но вряд ли бы они устроили кипиш в школьном дворе. После шестого урока я двинул на встречу с тяжёлым сердцем. Прошёл через спортзал и вышел на школьный двор. Только к тиру я пошёл не по прямой, а обошёл здание с обратной стороны, пробравшись через кусты. Обогнул тир и увидел Князя…

Твою мать, Князь!

Был он там не один. Мышь под ложечкой зашевелилась… С ним стояли два бродяги, явно не имеющие отношения к цыганам. Я оказался прямо за ними.

— Здорово, ромалэ, — окликнул их я.

Все трое резко обернулись.

Князь выглядел сейчас ещё хуже, чем на перемене. Вжал голову в плечи, на меня не смотрел. Он засунул руки в карманы и переминался с ноги на ногу. А вот его спутники держались гораздо более уверенно. И злобно. Лицо одного из них выражало явную агрессию, тонкие губы были плотно сжаты, шрам над бровью побелел. Сломанный нос добавлял определённого колорита.

Чувак шагнул ко мне и сунул руку в карман. Пистолет бы там не поместился, а вот нож вполне мог. Второй, невзрачный и тусклый, с холодными волчьими глазами, шагнул в сторону, перекрывая фланг.

Я шагнул назад, встав перед дырой в ограде. Мышонок Джерри жалобно запищал…

— Ну-ну, Князь, молодец, — усмехнулся я. — И кого это ты привёл?

Кент со сломанным носом резко вытащил руку из кармана, и я увидел перо. Щёлкнуло, вылетев, лезвие, и блеснуло на свету. Он сделал шаг в мою сторону, но я не дрогнул, подпуская его ближе.

— Это твои приятели, да, Жан? — чуть прищурившись, спросил я.

— Слышь, потише, братан, — проскрипел сломанный нос и сделал ещё шаг в мою сторону. — Ты мне должен, мусорок. Ты понял? Должок за тобой.

— У вас как с самоиронией, пацаны? — с серьёзным видом спросил я.

Он приставил нож к моему горлу и, криво усмехнувшись, повторил:

— Должок…