Похоже, сам Раждайкин не собирался участвовать в допросе и досмотре, но явно без него здесь не обошлось. Вариантов было несколько. Либо это была проверка со стороны Ширяя, выполненная Кашпировским и Раждайкиным, либо — реальное задание Савоси, считай, Ширяя, а Раждайкин, ставил мне палки в колёса и хотел, чтобы я это задание завалил. Так или иначе, заваливать его я не собирался.
— В чём дело, граждане начальники? — спросил я. — У меня самолёт скоро, и я из-за ваших действий могу опоздать.
— Да нас это как-то это вообще не колышет, — спокойно ответил первый полицейский и положил рюкзак на стол. — Давай, вытаскивай всё.
— Да на каком основании-то?
— На том основании, что мы имеем право задержать и тебя, и подозрительные деньги до выяснения обстоятельств. И когда объяснишь и докажешь их происхождение, тогда мы тебе их отдадим. Понятно?
— О каких деньгах речь, товарищ полицейский?
— Что у тебя там? — ткнул он пальцем в рюкзак.
— Там мои личные вещи.
— Ты сказал, что там деньги.
— Я не говорил, — помотал я головой. — Вам нужно какое-то специальное разрешение для того, чтобы проверить мои личные вещи?
— Нам ничего не нужно! — рявкнул первый мент. — Нам нужно только желание и воля. Доставай, я сказал.
— Всё что ли доставать? Вы камеру хотя бы включите.
— Включена камера, всё здесь пишет. Нон-стоп. Ты довыступаешься, точно на самолёт опоздаешь. Ещё и в обезьяннике посидишь. Давай доставай, сказал.
Я снова пожал плечами, расстегнул рюкзак, вытащил свои пожитки, зубную пасту, свитер… И, наконец, посылку, замотанную в чёрную плёнку.
— Какая здесь сумма? — спросил первый мент, явно играющий роль плохого.
Впрочем, хороший особо не проявлял свои добрые качества, а просто стоял, скрестив руки на груди и молча следил за происходящим.
— Да там не настоящие деньги.
— Фальшивые?
— Для игры в монополию. У нас клуб любителей монополии.
— Сейчас тебе Федеральная антимонопольная служба штраф выкатит. Давай, раскупоривай.
— Я не буду. Вскрывайте сами под камеру. Где она, кстати?
Я покрутил головой. Комната была небольшой. Посредине стоял офисный ламинированный стол и по два стула с каждой стороны. Больше ничего не было, ещё только одна тумбочка и кулер с водой. Второй коп, который типа хороший, подошёл к тумбочке, вытащил из неё ножницы и вернулся. Бросил их на стол.
— Режь, — сказал он.
— Полицейский произвол, — покачал я головой и воткнул ножницы под плёнку. Натянул, разрезал как ножом с двух сторон и откинул угол.
— Ну, довольны? — спросил я, показывая на красненькие бумажки, упакованные в аккуратные пачки.
— Это чё за херня? — прищурился первый коп.
Я пожал плечами.
Оба мента, облокотившись и опершись руками о стол, нависли над вскрытым свёртком и внимательно его рассматривали. Первый коп вытащил несколько пачек, и посмотрел. В бандероли лежали рекламные буклеты сложенные таким образом, что походили по размеру на пятитысячную купюру.
— Что ещё везёшь?
— Больше ничего. А, ну там жевательная резинка, паспорт. Больше ничего, смотрите сами.
Он брезгливо посмотрел в рюкзак, а потом глянул на своего напарника. Тот вытащил из свёртка несколько буклетов полистал и бросил на стол.
— Быстро собирай, чтоб духу твоего здесь не было, — недовольно воскликнул первый. — А ты, Артём, проверь, не сдавал ли он багаж.
— А я предупреждал, — ответил я. — Дайте скотч, у вас наверняка есть. Надо же залепить, как я теперь это всё повезу.
— Хрен тебе не скотч, — зло бросил первый, но второй подошёл к тумбочке и вытащил оттуда рулон светло-коричневой липкой ленты.
Я, не торопясь и максимально основательно залепил пакет и засунул в рюкзак вместе с остальными вещами.
— Всё? Вопросов больше нет, граждане начальники? — спросил я.
— Давай, вали отсюда, шутник, — зло бросил первый коп и вышел через вторую дверь, ту же самую через которую несколько минут назад выходил Раждайкин.
Собрав рюкзак я двинул прямиком на посадку.
Очередь была небольшой, потому что большинство пассажиров уже прошли. Всю дорогу до Москвы я проспал, не просыпаясь даже на завтрак и объявления стюардессы и командира корабля. Выйдя из самолёта, я двинул в сторону терминала Аэроэкспресса, а в двенадцать часов по Верхотомскому времени позвонила Настя.
— Серёж! Ты куда пропал?
— Насть, привет, — ответил я. — Да, слушай, извини, не успел тебя предупредить. Пришлось мне тут отъехать по делам.
— Куда отъехать?
— Потом расскажу, когда вернусь.
— А когда ты вернёшься-то?
— Завтра уже пойду в школу в обычном режиме.
— Загадочный какой… Занятия побоку, значит…
— Да не страшно, один денёк всего пропущу.
— Ну ладно, всё ясно, — ответила Настя довольно сухо, и я понял, что она злится, но виду не подаёт. — Спасибо, что хоть на звонок ответил. Шифровальщик.
— Ну ладно, Насть, хорош дуться.
— Ага, — сказала она. — Успеха во всех начинаниях.
Настя-Настя… Я покачал головой и купил в кассе билет. Доехал до Белорусского вокзала, а там вызвал такси. Минут двадцать стоял, ждал, пока тачка кружилась в округе и наконец-то подъехала, правда не туда, где я ждал. Пришлось бежать за угол и искать её в куче других таких же спецов. В общем жизнь менялась, а люди оставались теми же, что и раньше.
Ехать пришлось недалеко. Таксист подвёз меня к большому особняку неподалёку от Патриарших прудов. Въехать за ворота он не смог, серьёзная охрана его жёлтую колымагу не пропустила. Поэтому я вышел, подошёл к КПП и назвал имя которое указал Кашпировский.
Меня пропустили через рамку, а рюкзак просканировали, как в аэропорту и запустили в парк. Территория была ухоженной и встретила меня красивыми и вечно зелёными деревьями и кустарниками.
Я вошёл в здание, но дальше в фойе мне пройти не удалось. Нужно было снова показать паспорт и ждать, пока мне выпишут временный пропуск.
Здание показалось мне похожим на дворец. Убранство вступительного холла было великолепным — с лепниной, позолотой и мраморными скульптурами на красивых каменных тумбах.
Я подождал минут десять, усевшись на шикарный диван, а потом ко мне подошёл охранник, элегантный, как фотомодель, и попросил пройти на ресепшн. Холодная и бесстрастная девица выдала мне пластиковую карту, которую я, как пятачок в метро, бросил в щель блестящего турникета.
Я поднялся на суперсовременном прозрачном лифте на третий этаж и подошёл к двери на которой висела табличка «Кузьминцев Иван Станиславович». Золотая табличка выглядела красивой, и дверь тоже выглядела красиво, напоминая о богатстве венецианских дожей. Настоящая роскошь. Я вошёл и оказался приёмной.
— Здравствуйте, я к Кузьминцеву. Краснов.
Холодно и немного недоумённо глянув на меня, птица-секретарь кивнула. Во взгляде её было не больше тепла, чем если бы она увидела обычный булыжник.
— Минуточку, — холодно обронила она и, сняв телефонную трубку, набрала номер.
Я усмехнулся.
— Иван Станиславович, — хорошо поставленным голосом доложила она. — Краснов пришёл. Хорошо.
Она положила трубу на место и снова обратилась ко мне:
— Проходите.
Конечно, я в своих джинсах, кроссовках и с рюкзаком выглядел в этом царстве несколько чужеродно, как странник случайно оказавшийся в волшебной и немного вычурной сказке. Я открыл дверь и вошёл в огромный кабинет.
Привычного конференц-стола здесь не было, зато имелись два прекрасных дивана. Они были обращены друг к другу «лицами», а между ними стоял низкий длинный столик.
Позади диванов располагался массивный дубовый стол с зелёным сукном, за которым восседал хозяин кабинета. Он оказался довольно молодым человеком лет сорока. В костюме, белоснежной рубашке и красивом галстуке. Он был белобрыс, с большими залысинами и крупными водянистыми глазами. И такими же крупными губами, делавшими его похожим на рыбу из мультфильма.
Был он в кабинете не один. У него в этот момент находился посетитель, и посетитель этот сидел на диване, скептически смотрел на меня и также скептически улыбался. Это был господин почтенного возраста. Лицо его имело бронзовый окрас, полученный в солярии или на дорогом курорте. Одет он был в клубный тёмно-синий пиджак с золотыми пуговицами и белую сорочку с расстёгнутым воротом. На шее был повязан яркий шейный платок. Это был Ширяй.
— Здравствуйте, товарищи, — сказал я. — Какая неожиданная встреча, Глеб Витальевич. А я привёз посылку для Ивана Станиславовича.
— Привёз? — хмыкнул товарищ Ширяй. — Хватило, значит, наглости заявиться сюда?
— Прошу прощения, я не совсем понял, — улыбнулся я. — Вроде так и было условлено. Неужели я что-то перепутал?
— Наглость это даже неплохо, — усмехнулся он. — Я, честно говоря, думал, что ты не придёшь.
— Не понимаю, почему бы я не должен был прийти, — пожал я плечами. — Но в любом случае я здесь.
Я снял с плеча рюкзак, поставил его на журнальный стол и вытащил завёрнутую в чёрный пластик посылку.
— Мне передать эту бандероль Ивану Станиславовичу или вам, Глеб Витальевич?
— Да что толку её передавать? — вздёрнул он брови. — Там же, я так понимаю, денег уже нет?
— Надеюсь есть. Я не заглядывал
— Ох! — покачал головой Ширяй. — Наглость, конечно, дело хорошее, но надо уметь вовремя остановиться. Где бабки? Раз уж пришёл.
— Кашпировский… то есть Руднёв сказал, что деньги здесь, — пожал я плечами.
— Кашпировский… — хмыкнул Ширяй.
— Если их там нет, спрашивайте с него.
— Хватит уже, — недовольно бросил он и повернулся к Кузминцеву. — Вань, дай-ка мне нож для разрезания бумаг.
— У меня острый есть… — сказал хозяин кабинета, быстро встал, сделал несколько шагов и подал нож Ширяеву.
Тот вытащил лезвие и покрутил ножичек в руке. А потом сжал его, будто шёл на дело и начал вскрывать пакет.
— Ну, парень. — покачал головой Ширяй и откинул плёнку.
Откинул и замер. Потому что перед ним лежали пачки с красными бумажками. И бумажки эти были никакими не рекламными буклетами, а самыми, что ни на есть настоящими, пятитысячными купюрами. Восемнадцать с половиной миллионов, быстро сосчитал я.
— Это как понимать? — спросил он, взглянув на меня.
Я развёл руками.
— А мне доложили, что тебя шерстили в аэропорту, — нахмурился он.
— Было дело.
— И что, ты хочешь сказать, что тебя просто так выпустили с этими деньгами?
— А я им их не показывал, — пожал я плечами.
— То есть, как это ты их не показывал? У тебя был свёрток, да?
— Был, но без денег. Он был набит рекламными проспектами.
— А где были в это время деньги?
— А деньги были в чемодане, в который я напихал книг и других бумаг. Я решил приобрести багаж.
— То есть мои деньги просто так летели в багаже? Ты соображаешь вообще, что делаешь?
— Ну, как видите, результат получился гораздо более убедительный, чем если бы эти деньги ехали в рюкзаке.
Ширяй нахмурился и уставился на меня горящими глазами.
Разумеется, никакого чемодана у меня не было, и при желании и его возможностях он мог бы это выяснить. Впрочем, зачем было выяснять, когда деньги лежали перед ним? Чемодана не было, но был фельдъегерь, которого подогнал Чердынцев.
Перед вылетом я отдал пакет ему и после выхода он вернул эту пачку мне. Кто возьмёт билетов пачку, тот получит водокачку. И Ширяев сейчас так и выглядел, как та самая водокачка.
— И почему ты решил сдать деньги в багаж? — спросил наконец Ширяй.
— Видите ли, Глеб Витальевич, у меня было предчувствие, а потом оно трансформировалось в предположение, что кто-то эти денежки очень хотел забрать себе и страшно расстроился не найдя их в моём рюкзаке.
— Не говори ерунды! Кто бы их хотел забрать?
— Ну, какие-нибудь нехорошие полицейские! — усмехнулся я.
— Садись! — кивнул он на диван напротив себя. — Молодец! Выполнил задачу. Дедушка доволен.
— Отлично, — кивнул я, опускаясь на шёлк дивана.
— Сегодня вечером назад вылетаешь?
— Да, — подтвердил я.
— Чем собираешься заниматься в Москве?
— Погуляю. Город большой, интересного много.
— Гулёна, — хмыкнул он. — Ладно, пойдём завтракать. Или обедать, кто как. Не возражаешь?
— Можно и позавтракать, — пожал я плечами. — За компанию. Хотя я и не голоден.
— Не голоден. Молодец, что не голоден. Ладно, Ваня, видишь, смену рощу, с молодёжью общаюсь.
Иван Станиславович молча кивнул.
— Бывай здоров. И позвони мне сегодня вечером, как договорились.
— Конечно, Глеб Витальевич, обязательно.
Столовая скорее походила на ресторан, такой же роскошный как и другие помещения, с круглыми столами, застеленными накрахмаленными скатертями. Когда мы вошли, официант забегал, заволновался.
— Как всегда, Глеб Витальевич? — спросил он.
— Принеси нам кофе, чай, джемы, круассаны, — барским тоном распорядился Ширяй и через весь его великосветский лоск проступил мордатый убийца, державший в руках весь город. — Хочешь яичницу?
— Да, я бы скорее съел яичницу с беконом, — кивнул я.
Круассаны и джемы меня не особо впечатляли, а вот закинуть в топку белков было бы неплохо. Тем более, что позавтракать-то я и не позавтракал. Неожиданно к нам подошла милая застенчивая девушка.
— Мне сказали, что вы здесь, — улыбнулась она. — Здравствуй, Сергей.
— Привет, Ангелина, — кивнул я. — Какая неожиданная встреча.
Это была она. Выглядела скромно, в серых брюках и чёрном кардигане.
— Садись, садись, позавтракай с нами, — указал Ширяй на стул рядом со мной.
— Ой, я уже завтракала, — сказала она, но послушно уселась.
— Ну ничего, попьёшь кофе или что ты там пьёшь…
Ангелина чуть заметно поморщилась, кинула на меня очень быстрый, недовольный взгляд и тут же отвела глаза.
— Конечно, дедушка, — сказала она и снова повернувшись ко мне.
Теперь она выглядела совсем по-другому — кроткой и милой.
— Серёжа, прости меня, пожалуйста, — грустно произнесла она, — за тот дурдом, что я устроила на дне рождения. Я сама не знаю, что на меня нашло. Просто какой-то нервный срыв что ли…
Это было по меньшей мере неожиданно.
— Конечно мой друг, — сказал я и ласково улыбнулся. — Разве могу я сердиться на тебя? Да и не за что.
— Ну и хорошо. — с облегчением кивнула она и отвернулась.
Принесли еду. Мы позавтракали, и когда закончили, времени было уже около двенадцати.
— Ну что? — поднялся из-за стола Ширяй. — Продолжай трудиться с Савоськиным и с Руднёвым. Что будет нужно, узнаешь от них. А сейчас Ангелина повозит тебя по Москве, покажет какие-нибудь интересные места, куда-нибудь сводит.
— В зоопарк? — спросила она чуть более едко, чем следовало, и дед метнул в неё недовольный взгляд.
— Да, в зоопарк я бы с удовольствием сходил, — улыбнулся я.
— Значит, в зоопарк! — с нажимом сказал он и подкрепил слова суровым взглядом.
Ангелина поджала губы. Мы вышли из дворца в прекрасный сад и подошли к чёрному большому мерседесу. Я открыл дверь, галантно пропуская Ангелину на заднее сиденье, а сам уселся рядом с другой стороны.
— В зоопарк, — хмуро сказала она водителю.
И также хмуро глянула на меня, а потом отвернулась к окну и ехала молча всю дорогу. Водитель тоже ничего не говорил, ну и я разговоров не затевал. Машина привезла нас к главному входу. Водила попросил позвонить, когда он будет нужен, примерно за пять минут. Ангелина ничего не ответила. Водитель отъехал, и она посмотрела на меня в упор не очень добрым взглядом.
— Послушай, — пожал я плечами, — совсем не обязательно возиться со мной и, тем более, вести в зоопарк. Мы же не юные натуралисты…
— Зачем мы тогда сюда приехали? — недовольно ответила она.
— Ну, мне, собственно, было всё равно, куда ехать. Но тебе же перед дедом отчитываться.
— Тогда давай сделаем фотки, — деловым тоном предложила она. — Улыбайся…
Я улыбнулся.
— Не скажешь ему? — прищурилась Ангелина, когда фотосессия закончилась.
— Не скажу, — пожал я плечами.
— А ты не такой уж… — начала она и осеклась.
— И на том спасибо — кивнул я и пошёл по Баррикадной улице.
Прогулявшись немного, я поехал в Университет МВД и нашёл там Мамая. Предварительно позвонил, поэтому он был готов.
— Александр Дмитриевич, — окликнул я его, когда он вышел в фойе.
— О, Сергей, привет! Ты зачастил в столицу, как я погляжу.
— В командировку прилетел, — подмигнул я. — По заданию товарища Лещикова.
— Ничего себе! — удивился он.
— Вы вот забыли рекламные буклеты своего университета, а я вам их привёз, — усмехнулся я и отдал пачку с рекламой, ту самую которую вскрывали в аэропорту. — Хорошо выглядите.
Похоже какое-то время он не бухал.
— Да решил тут позаниматься здоровьем малость, — крякнул он и махнул рукой. — А буклеты можно было выбросить. Ладно, пойдём в кафетерии посидим. Хорошо, что ты мне позвонил.
Мы зашли в студенческую кафешку и взяли по чашечке кофе.
— Послушай… не знаю как сказать, — начал Мамай. — Мы ведь потом ещё с Садыком разговаривали все думали и думали… Пойми, мы ведь очень хотим свалить Никитоса и Ширяя прижать… Ты же знаешь, Никита мне всю жизнь под откос пустил, поэтому я на него злой. Но если у тебя что-то есть, ты дай мне ну или Садыку… Пойми тут уже дело не только в справедливости.
— Да? — удивился я. — А в чём ещё?
— Я хочу отомстить, — сказал он. — Как граф Монте-Кристо, знаешь?
— Да, слыхал, — хмыкнул я.
— Поэтому, если что-то найдёшь, или может быть уже нашёл… — он внимательно и пристально вгляделся в мои глаза.
— Нет, если бы нашёл, первым делом сказал бы вам, — покачал я головой.
— Ну, правильно, молодец, — чуть поспешно закивал Мамай. — Это хорошо. Володька, ну в смысле Владимир Кажимович, он поможет, я точно знаю. Он просто не хотел все карты выкладывать на стол. Хотел посмотреть на тебя, присмотреться. Ну и я, собственно, тоже.
— Присмотрелись?
— Немного, — пожал он плечами. — Парень, ты дерзкий, но это по молодости. Так что, я на тебя надеюсь. Если что-то раздобудешь, сразу сообщай мне.
— Хорошо, Александр Дмитриевич, сообщить-то я сообщу, а потом-то что?
— А потом… Суп с котом. Возьмём его и… открутим его поганую голову.
По идее, кому мне было доверять, как не Мамаю да Садыку? Но… какое-то неприятное чувство и дурацкая подозрительность не давали мне выложить всё начистоту. Из-за этого и дело стопорилось, но сделать с собой я ничего не мог. Ждал, надеясь получить какие-то доказательства надёжности старых друзей.
Поговорив ещё немножко, мы распрощались, я вернулся в центр, погулял, а вечером улетел домой. В аэропорту никто меня не проверял, не звонил и не чинил никаких препятствий.
Когда я зашёл в самолёт и проходил через салон бизнес-класса, увидел в кресле Нюткина, помощника заместителя губернатора по безопасности. Я его сразу узнал. Он же равнодушно скользнул по мне взглядом, каким взирал на всех пассажиров эконом-класса.
Когда я проходил мимо него, мне показалось, что он обернулся в мою сторону, вероятно, пытаясь припомнить, где видел моё лицо. Но я не остановился и прошёл на своё место. Слева от меня сидела девушка в наушниках и тыкала в телефон. На меня не взглянула. Я сел рядом с ней на среднее место. Откинул голову на подголовник и практически сразу отрубился.
Слышал сквозь сон, как инструктировала пассажиров стюардесса, как говорил командир корабля, как вибрировал самолёт, когда мы взлетали, но всё это было где-то глубоко внутри, заключённое в мягкую оболочку сна, из которой не могло вырваться и стать реальностью. А потом я утонул в приятной и сладкой темноте. Правда, через некоторое время кто-то похлопал меня по плечу, потом подёргал за локоть, но не со стороны девушки, а со стороны свободного кресла. Я повернул голову и увидел Нюткина.
— Я сплю, Давид Михайлович, — сказал я.
— Узнал своего спасителя? — засмеялся он.
— Я сплю.
— Да погоди, спать-то, — снова потормошил меня он и подёргал за руку. — Две минуты поговорим.
В салоне было темно, за бортом тоже была чернота, и все мудрые люди давно спали. Не спал только Нюткин и теперь вот ещё я.
— Послушай, на пару слов, — кивнул он, когда я чуть приоткрыл глаза. — Просто неизвестно, когда ещё доведётся пересечься.
Я не ответил и закрыл глаза.
— Скажи, почему вокруг тебя вдруг одномоментно вскипели такие страсти? Какие-то нелепые наезды со стороны ведомства Щеглова, похищения, статьи в прессе. Что это такое? Назаров опять же…
— Да, это какая-то череда… нелепых случайностей, — ответил я, — в полной мере не объяснимых и не объяснённых. И я сам пребываю в недоумении.
— Ну, перестань паясничать! — раздосадовано воскликнул он. — Почему Щеглов хотел тебя уничтожить?
— Он думал обо мне не то, что есть на самом деле.
— Что именно он о тебе думал?
— Да откуда я знаю? Давид Михайлович, вы же видели, он пытался повесить на меня убийство, которое я никак не мог совершить. Всё эти похищения дурацкие. Я не знаю, чем всё могло кончиться, если бы не Назаров.
— А почему за тебя вступился Назаров?
— Так я приятель его сына.
— В общем, не хочешь рассказать, — поджал он губы.
— Но я бы рад рассказать, Давид Михайлович, если бы знал, что. И потом, как я могу быть уверен, что вы не враг мне, а друг?
— Дружба, молодой человек, на пустом месте не возникает. Дружбу надо кропотливо выстраивать. Дружба — это, знаете ли, ого-го! Поэтому вы бы могли сделать один маленький шажок в этом направлении, а я со своей стороны тоже бы шагнул. Потом вы, потом я, и снова вы, и снова я. И, глядишь, вскоре мы могли бы стать закадычными друзьями.
Я засмеялся:
— Это правда. Я бы этого хотел.
— Ну, и я тоже. И если наши желания обоюдны, то, может быть, поговорим об этом деле?
— Давид Михайлович, давайте потом поговорим. Здесь место неподходящее.
— Я тебя понял, — кивнул он и протянул мне кусочек картона. — Вот моя визитная карточка. Позвони и мы договоримся о встрече. Я думаю, мы бы могли найти какие-то точки соприкосновения и даже оказаться друг другу полезными.
Он произнёс это многозначительно и закрепил фразу не менее многозначительным взглядом.
— Всегда, — ответил я немеркнущей фразой слесаря-интеллигента Полесова.
Из аэропорта я поехал домой. Умылся, постоял под горячими струями душа, сварил кофе и начал готовить яичницу. В дверь позвонили. Пришла Настя.
— О-о-о! — улыбнулся я. — Настя! Проходи. На тебя яичницу делать?
— Нет, — грустно ответила она.
— Ну и зря. Белок школьникам очень полезен.
— А желток?
— Желток тоже.
— Понятно. Ясно всё с тобой. Весельчак.
— Это хорошо, что тебе ясно. А вот мне с тобой ничего не ясно.
Она прошагала на кухню.
— Со мной-то всё как раз примитивно просто, — сказала она и уселась на табурет, сложив руки на коленях. — Ешь, ешь! Ты только сейчас прилетел?
— Прилетел, — кивнул я. — Но я тебе не говорил, что я улетал.
— Да. Вот я и подумала, а почему же ты мне не сказал, что улетел?
— Потому что я узнал, что лечу уже ночью. Я ездил в командировку.
— В командировку… — задумчиво произнесла она. — И кто ж тебя командировал? Амур?
— Слепой Амур пронзил меня стрелою, — пропел я, вспомнив Караченцова. — Нет, не так… Слепой Амур, в меня пустил стрелу ты… Да, точно…
Слепой Амур, в меня пустил стрелу ты,
И закипела молодая кровь.
Я не намерен ждать ни полминуты:
Пришла любовь,
Пришла любовь,
Пришла любовь!
— Ясно, — опять вздохнула Настя.
— Настя, ну что ты такая грустная-то сегодня? В чём дело? — спросил я, приступая к яичнице. — Точно не хочешь? Смотри, как красиво. И вкусно.
— Сергей… — начала она и замолчала.
— Ну, что с тобой, мой друг?
— Может быть, конечно, я себе это просто придумываю, но мне хочется думать, что ты ведёшь себя так просто потому, что не хочешь делать мне больно…
— Естественно, не хочу. Что за мысли?
— Ты вот даже сейчас говоришь мне «мой друг», а я ведь жду не этого. Но… ладно… я не буду устраивать сцен…
Она и отвернулась и украдкой провела пальцем по ресницам.
— И надоедать своими страданиями тоже не буду… Уж лучше быть друзьями, чем… вообще никем, правда? Но только она тебя не любит, а ты напрасно рвёшь душу.
— Я тебя не понимаю, — по инерции сказал я, хотя уже начал догадываться.
И мышь начала. Она жалобно пискнула и завозилась…
— Думаешь, я не знаю, что ты летал к своей ненаглядной Ангелине?
— Я летал не к Ангелине, — ответил я.
— Слушай… давай хотя бы ты выкручиваться не будешь, — с горечью попросила она и протянула свой телефон.
На экране я стоял с Ангелиной на фоне Московского зоопарка и улыбался…