Выйдя от Бульского, Лаки почувствовал знакомое покалывание на затылке – ощущение, что за ним следят. На этот раз более настойчивое, как будто несколько пар глаз впились в его спину, не отрываясь. Он свернул в узкий переулок, пахнущий мокрым кирпичом и чужими секретами, и рискнул оглянуться. Тени зашевелились. Не метафорические – самые что ни на есть настоящие, длиннорукие и проворные.

Гремлины. Уже не трое, а штук пять или шесть. Они двигались по стенам, как насекомые, их металлические суставы поскрипывали в темноте. Лаки понял: после провала у фонаря наняли подкрепление. Кто-то очень не хотел, чтобы он копал дальше. Воздух звенел от их сконцентрированной злобы, создавая неприятный фон, похожий на гул перегруженной электросети.

«Ну что ж, – мысленно вздохнул он, сунув руку в карман и сжимая свою счастливую зажигалку. – Придется провести небольшую экскурсию по городским крышам. Надеюсь, я не забыл, как это делается».

Он резко рванул в сторону пожарной лестницы, ржавые ступени которой звали его наверх с обманчивой надежностью. Его дорогие, хоть и потрепанные ботинки, застучали по железу. Сзади послышался визгливый скрежет – гремлины, недолго думая, полезли за ним прямо по кирпичной кладке, впиваясь в нее когтистыми пальцами, оставляя глубокие царапины.

Крыша встретила его порывом ветра, пахнущим озоном, свободой и голубиным пометом. Нижний Город лежал внизу, как лоскутное одеяло из огней и теней. Лаки не стал бежать наугад. Он на мгновение замер, зажав в кулаке зажигалку. Он не зажигал ее, а просто чувствовал. Это был старый трюк, которому научил его отец – не столько магия, сколько умение слушать тонкие вибрации мира. Зажигалка в его руке была не просто инструментом – она была компасом, настроенным на его собственную удачу.

«Сюда», —сказало ему чутье, и он рванул налево, перепрыгивая через вентиляционные трубы, из которых сочился пар, и уворачиваясь от лесa телевизионных антенн, которые норовили зацепить его за рукав, словно живые. За спиной он слышал все более громкий топот и злобное стрекотание. Гремлины были легче и, возможно, быстрее на вертикальных поверхностях, но на горизонтали их механическая неуклюжесть давала ему шанс.

– Эй, ребята! – крикнул он, не оборачиваясь, перескакивая через низкий парапет. – Не хотите ли заключить пари? Ставлю, что я добегу до водонапорной башни быстрее вас! Ваша ставка?

Ответом был свист чего-то острого, пролетевшего в сантиметре от его уха. Нож? Отвертка? Неважно. Второй метательный снаряд вонзился в деревянную балку рядом, ядовито звеня.

Прыжок на следующую крышу был широким, над темным провалом переулка. Сердце на мгновение ушло в пятки, но старые инстинкты не подвели. Он приземлился, перекатился, чувствуя, как гравий впивается в ладони, и вскочил, отряхиваясь. Гремлины, визжа, последовали за ним, их прыжки были более резкими, менее грациозными. Один из них чуть не сорвался вниз, уцепившись за водосточную трубу в последний момент.

Лаки снова сжал зажигалку. Его внутренний компас подсказывал: прямо, потом направо, к старому зданию фабрики с широкими черепичными скатами. Он побежал, чувствуя, как адреналин бьет в голову, смешиваясь с привычным азартом. Это была тоже игра, просто с более высокими ставками.

Но гремлины уже отрезали его. Они растекались по крыше, окружая его, их глаза-бусинки светились в темноте злым, голодным блеском. Их было пятеро. Тупик.

– Ладно, – сказал Лаки, останавливаясь и поворачиваясь к ним лицом. Он тяжело дышал, но улыбка не сходила с его лица. – Похоже, переговоры окончены. Придется импровизировать. Спорим, вы не сможете до меня дотронуться?

Он окинул взглядом крышу. Вентиляционная решетка, несколько кирпичей, оставленных ремонтниками, и… детская вертушка, впустую крутящаяся на слабом ветру. Идеально. Его взгляд упал на решетку. Зажигалка в кармане словно подсказывала: это твой выход.

– На самом деле, я передумал, – громко сказал он, обращаясь к лидеру гремлинов. – Новый спор! Я спорю, что вы не сможете дотронуться до меня, пока эта вертушка не сделает три полных оборота. Конкретнее, да?

Гремлины замерли. Их примитивные, но азартные умы не могли устоять перед вызовом. Они дружно уставились на вертушку. Та, подгоняемая ветром, лениво крутилась.

Лаки не стал ждать. Пока они смотрели на вертушку, он рванул с места, не к краю крыши, а к вентиляционной решетке. Один мощный, отчаянный удар ногой, от которого больно отдало в пятку, – и решетка с грохотом отлетела, открывая черную, пахнущую пылью и тайной дыру воздуховода.

– Жульничаешь! – проскрежетал гремлин, оборачиваясь.

– В правилах ничего не сказано про то, что я не могу сбежать через вентиляцию, пока вы считаете обороты! – парировал Лаки и, не раздумывая больше ни секунды, прыгнул в черный, зияющий прямоугольник отверстия.

Он пролетел в абсолютной, слепой темноте пару метров, ударился обо что-то мягкое, упругое и до смерти испуганное (раздался писк и быстрый топот крошечных лапок), и рухнул на груду старых, пропитанных временем матрасов, хранившихся на чердаке. Столб пыли, поднявшийся вокруг, заставил его закашляться. Он лежал, отряхиваясь и слушая сверху яростные, бессильные крики и яростный скрежет когтей по металлическому краю вентиляции. Гремлины были слишком велики и угловаты, чтобы пролезть в узкое отверстие. Он их переиграл. Снова.

Он выбрался из пыльного кокона матрасов, нашел на ощупь скрипучую деревянную лестницу, ведущую вниз, и, тяжело дыша, прислонился к холодной, шершавой стене. Сердце колотилось как сумасшедший барабан в его груди, но на его лице была блаженная, уставшая улыбка. Он не просто убежал. Он выиграл спор. И что еще важнее – он понял, что его преследователи боятся не его самого, а того, что он может узнать. А значит, он движется в правильном направлении. И его зажигалка, все еще теплая и успокаивающе тяжелая в кармане, подтверждала это. Она всегда знала, куда бежать.

Он вытащил ее, щелкнул крышкой. Пламя вспыхнуло ровно, освещая его запачканное сажей и пылью лицо. И в этом свете память отбросила его на много лет назад.

Он стоял на том же самом перекрестке, только тогда он был мальчишкой, а дождь лил как из ведра. Финнеган Кассиди, его отец, только что исчез в скрючившемся такси, увозимый срочным «делом», которое, как Лаки понимал теперь, было очередной авантюрой. Но перед этим он обернулся, его обаятельное, вечно улыбающееся лицо на мгновение стало серьезным. Он сунул руку в карман и достал эту самую зажигалку.

«Держи, сынок, – сказал он, и его голос заглушал шум дождя. – Она простая. Но надежная. Зажигается всегда. С первого раза. Запомни: в этом мире все может подвести – люди, удача, даже тень от собственного дома. Но не она. Пока она с тобой, у тебя есть хоть один верный друг. И один верный огонек во тьме».

Он взял зажигалку. Она была теплой от руки отца. А потом такси тронулось, увозя Финнегана в ту самую игру, из которой он так и не вернулся. А Лаки остался стоять под дождем, сжимая в кармане единственное, что от него осталось.

Лаки потушил пламя. Зажигалку он берег не потому, что она была магической. А потому, что она была правдой в мире, полном лживых игр. И пока она была с ним, он знал – у него всегда есть один верный ход. Один шанс зажечь свет в самой густой тьме. Даже если этой тьмой окажется сама Пустота.