Перекресток Потерянных Ключей был таким же, как и сотни других в Нижнем Городе, за исключением одной детали – фонарного столба. Он был старым, чугунным, с матовым, покрытым изнутри грязью стеклом, и обладал дурной, хорошо известной в округе привычкой давать непрошеные характеристики прохожим. Лаки Кэш стоял под ним, чувствуя, как тот мерцает при его приближении – короткая вспышка, затем приглушенный свет, будто фонарь прищурился, разглядывая незваного гостя.

«А, Кэш, – пропищал тонкий, металлический голосок, доносящийся словно из самой сердцевины чугуна. – Идешь проигрывать последние штаны? Слышал, ты снова в игре».

– А, вот и наш местный критик, – отозвался Лаки, засовывая руки в карманы и ощущая под ногами неровности брусчатки. – И не просто в игре, а в самом ее эпицентре. А я здесь, чтобы оспорить твое заявление относительно моего приятеля. Ты назвал его «блеклым». Непорядок. Портишь человеку репутацию.

Фонарь мерцал с возмущением, и Лаки почувствовал легкое, едва уловимое покалывание в пальцах – статический заряд раздражения, исходящий от уличного светильника.

«Он и есть блеклый! Ходит, шепчется с пылью. Никакой харизмы! Никакого стиля! От него пахнет старыми газетами и чужими секретами!»

– А, по-моему, у него больше стиля, чем у тебя, – парировал Лаки, снимая очки и делая вид, что внимательно изучает потускневший чугун. – Он может услышать музыку в шелесте асфальта и прочитать новости в трещинах на стене. А ты что можешь? Менять цвет, когда мимо проходит хорошенькая девушка? Это не стиль, это гормональный всплеск уличного освещения. Примитивно.

«Это эстетический выбор!» – фонарь вспыхнул ярко-розовым в знак протеста, и в этот момент Лаки почувствовал нечто большее, чем просто статическое электричество. От столба повеяло волной теплой, почти живой энергии – капризной, самовлюбленной, но, несомненно, магической. Это было похоже на легкий ветерок, пахнущий пудрой и самодовольством.

– Давай решим это спором, – предложил Лаки, с наслаждением ощущая эту странную вибрацию. Она была совсем не такой, как тяжелая, пустотная аура Тени. Это была энергия чистой, глупой суеты, и в ней была своя притягательность. – Я ставлю на то, что ты не сможешь продержаться минуту, не сказав ничего язвительного. Если проиграешь – извинишься перед Шептуном мысленно. Я знаю, что ты до него докричишься. Вы же, неодушевленные предметы, на своей волне.

«Легко!» – фонарь погас, демонстрируя сосредоточенность, и его магическая аура сжалась, стала плотной и напряженной, словно комок разгневанной ваты.

Лаки достал карманные часы – старые, с крышкой, доставшиеся ему неведомо от кого. Он щелкнул крышкой. Тишина длилась ровно десять секунд. Воздух вокруг столба звенел от сдерживаемого раздражения.

«…Твой галстук криво повязан», – не выдержал фонарь, и его аура с облегчением взорвалась розоватой вспышкой.

– Время! – торжествующее Лаки, щелкая крышкой часов закрыть. – Минута еще не прошла. Ты проиграл. Твое высокомерие снова взяло верх над твоей волей.

Фонарь заморгал желтым, раздраженным светом, и теперь от него исходили короткие, колючие импульсы, похожие на стрекот сороки.

«Ладно, ладно… передам ему, что… что он не настолько блеклый, как кажется. Доволен?»

– Вполне, – ухмыльнулся Лаки, снова ощущая тот самый легкий, суетливый поток энергии. – Всегда рад внести вклад в уличную дипломатию и поставить на место зазнавшееся светило.

Он уже хотел двинуться дальше, когда из подворотни напротив, пахнущей кошачьей мочой и влажным камнем, вышли трое. Они вышли не случайно. Они вышли целенаправленно, перекрыв ему дорогу. Это были не обычные громилы. Их пальцы были длинными и гибкими, словно собранными из проволоки и старых пружин, а глаза отливали тусклым металлическим блеском, как гайки. Гремлины. Мелкие вредители из техногенных подпольев, нанятые для грязной работы. От них пахло озоном, машинным маслом и злым, неразумным упрямством.

– Кэш, – проскрежетал один из них, почесывая зазубренным суставом кирпичную кладку. Следы оставались на штукатурке. – Слышал, ты суешь нос не в свои дела.

– Мои дела – это и есть чужие дела, – философски заметил Лаки, медленно отступая к холодной, шершавой стене. – Это основа моей бизнес-модели. Чем могу помочь, джентльмены? Не нужен ли вам совет, как правильно точить когти?

– Можешь отдать карту, – сказал второй, щелкая каким-то внутренним механизмом, похожим на кусачки. Звук был сухим и угрожающим. – И забыть дорогу к Вейнам.

– Карта? Какая карта? – Лаки сделал удивленное лицо. – А, вы про ту, что я выиграл у миссис Глимм? Извините, но она сейчас составляет основу моего пенсионного фонда. Не могу просто так ее отдать. Накопительная часть, понимаете ли.

– Тогда мы ее заберем, – просипел третий, и все трое начали сходиться, их металлические суставы издавали тихое, мерзкое поскрипывание.

Лаки оценил обстановку. Трое на одного. Побег через улицу отрезан. Ситуация пахла не просто проигрышем, а болезненным и унизительным проигрышем. Но Лаки Кэш никогда не играл по правилам оппонента. Его взгляд упал на фонарь, который все еще раздраженно мигал желтым.

– Стойте! – вдруг крикнул он, поднимая руку. – Я вызываю на спор!

Гремлины замедлились, озадаченные. Азарт был их второй натурой, вшитой в них на уровне ржавых шестеренок.

– Что? – спросил лидер, его глаза-гайки сузились.

– Я спорю, – сказал Лаки, быстро окидывая взглядом улицу, – что ни один из вас не сможет дотронуться до моей персоны, пока тот фонарь, – он ткнул пальцем в все еще розовато мерцающий столб, – не сменит цвет на зеленый.

Гремлины повернулись к фонарю. Тот, заслышав свое название, вспыхнул от неожиданности и замер в розовом свечении, его аура снова сжалась, на этот раз от любопытства.

– Он сейчас розовый, – констатировал главарь. – Он никогда не бывает зеленым. Он считает это вульгарным.

– Вот и интересно, – улыбнулся Лаки. – Ставка – карта. Ваша ставка – мое беспрепятственное прохождение. Идет?

Гремлины переглянулись. Это был идиотский спор. Но азарт уже зашевелился в них, как смазанная шестеренка, издавая тихое жужжание.

– Идет! – хором проскрежетали они.

И замерли, уставившись на фонарь, их тела напряглись, как пружины.

Лаки, не теряя ни секунды, спокойно повернулся и зашагал прочь вдоль стены, чувствуя на себе их взгляды, впивающиеся в спину.

– Эй! – крикнул один из гремлинов. – Стой!

– Условия спора не обязывают меня стоять, – не оборачиваясь, ответил Лаки. – Только вас – не двигаться с места, пока он не позеленеет. Внимательнее читайте правила. В них нет ни слова о моей неподвижности.

Он слышал за спиной яростное скрежетание и возмущенный, визгливый писк фонаря: «Зеленым? Это же банально! Я не намерен опускаться до уровня светофора! Я – произведение искусства!»

Через минуту Лаки уже сворачивал в соседний переулок, оставив позади трех ошалевших гремлинов и фонарь, который с возмущением доказывал им, что принципы уличного эстета не позволяют ему опуститься до банального, плебейского зеленого цвета, даже ради срыва сделки.

Отдышавшись в тени арки, Лаки почувствовал, как по спине пробежал холодок, уже не магический, а самый обычный – холодок осознания. За ним уже следили. И следили серьезно. Значит, он на правильном пути. Он достал зажигалку отца. Пламя вспыхнуло ровно, с первого раза, без единой осечки. Он смотрел на него, и в памяти всплыло лицо Финнегана Кассиди – обаятельное, вечно улыбающееся, с хитринкой в глазах, которая исчезла в тот день, когда он поспорил не с тем человеком.

«Сынок, помни, самое главное в любой игре – не карты в твоей руке, а те, что твой оппонент думает у тебя на руке. Управляй ожиданиями, и ты управляешь реальностью. А иногда реальность – это всего лишь глупый фонарь, который слишком любит розовый цвет».

Управлять ожиданиями… Может, в этом и был ключ? Не в том, чтобы переиграть Тень в силе или знании, а в том, чтобы заставить ее поверить в то, что у него на руках совсем другая игра? Та, в которой ее безличная мощь окажется бесполезной?

Он потушил пламя и посмотрел на темный переулок, ведущий в самое сердце Нижнего Города. Следующим шагом должен был стать визит в Отдел Аномальных Происшествий. Пора было узнать, что официальные власти думают об исчезновениях, пахнущих пустотой. И, возможно, найти союзника в лице циничного лейтенанта Бульского. Или, по крайней мере, понять, насколько он одинок в этой странной охоте на ветер и тень.