Старая почта была не просто заброшенным зданием. Она была трупом учреждения, медленно разлагающимся на окраине Нижнего Города. Ее фасад из желтого кирпича покрылся черными подтеками, словно здание плакало смолой. Окна были выбиты, и темнота внутри казалась гуще и старше, чем обычная ночная тьма – это была тьма забытых писем, невысказанных слов и сообщений, которые так и не дошли до адресатов.

Воздух вокруг почты был холодным и неподвижным, как в склепе. Лаки толкнул массивную дубовую дверь, и та с жутким, протяжным скрипом, похожим на стон умирающего, отворилась, впустив его в царство пыли и теней. Внутри пахло столетием бумажной пыли, затхлостью и чем-то еще – слабым, едва уловимым запахом фиалок, любимых духов какой-то давно умершей служащей, чей призрак, возможно, все еще бродил где-то среди стеллажей.

Он шел по длинному, темному коридору, его шаги гулко отдавались в гробовой тишине. Лучи его фонарика выхватывали из мрака гигантские деревянные шкафы с бесчисленными ящиками, каждый из которых хранил свою маленькую трагедию – неотправленное признание в любви, неполученное извещение о наследстве, последнюю весточку с фронта, затерявшуюся на полвека.

Призрак почтальона обитал в самом дальнем зале, в отделе «До востребования» – месте, где надежды приходили умирать. Лаки нашел его там, среди бесконечных стеллажей с пыльными папками, которые давно никто не открывал. Призрак, полупрозрачный мужчина в потрепанной униформе цвета увядшей листвы, с тоской перебирал конверты в ящике с пометкой «Невостребованное». Его пальцы проходили сквозь бумагу, не оставляя следов, а его форма мерцала, как свеча на сквозняке.

– Добрый вечер, – сказал Лаки, останавливаясь на почтительном расстоянии. Его голос прозвучал приглушенно, словно поглощенный ватой. – Не помешаю?

Призрак вздрогнул и обернулся. Его лицо было бледным и печальным, с тем глубоким, неизбывным горем, которое возможно только у тех, кто застрял между мирами.

– О, ещё один… – его голос звучал как шелест переворачиваемых страниц старой книги. – Если вы ищете письмо, которого не получили, его тут нет. Я ищу его уже тридцать лет. Письмо для миссис Хиггинс. С голубой маркой…

– Я ищу не письмо, а информацию, – мягко сказал Лаки, чувствуя, как холод, исходящий от призрака, пробирается ему под кожу. Это был не зимний холод, а холод пустоты, небытия. – Меня зовут Лаки Кэш. Я слышал, вы иногда… видите вещи. Вещи, которые другие не замечают. Вещи, которые не должны быть видны.

Призрак почтальона наклонил голову, и его шея издала тихий хруст, похожий на треск сухого пера.

– Я вижу многое. Люди, которые спешат, не замечают нас, тех, кто застрял между здесь и там. Мы часть пейзажа, как старый фонарь или трещина в асфальте. Но я вижу их. И иногда… я вижу других. Тех, кто не принадлежит ни здесь, ни там. Тех, для кого слова «место» и «время» не имеют смысла.

Лаки почувствовал, как у него в животе похолодело. Он осторожно достал из кармана бархатный мешочек.

– Вы видели этого человека? – он показал фотографию Арчибальда. В тусклом свете фонарика улыбка изобретателя казалась неестественной, почти зловещей.

Призрак наклонился ближе, и его прозрачные, лишенные радужки глаза сузились. От него пахнуло запахом старой бумаги и влажного камня.

– А, этот… Да, видел. Он часто получал журналы по теоретической физике. Всегда расписывался с большим энтузиазмом, будто ставил автограф на договоре с самим мирозданием. А в тот вечер… в тот вечер он был не один.

– Расскажите, – попросил Лаки, и его собственный голос показался ему чужим. – Что вы видели? Что именно?

– Было поздно. Я делал свой вечерний обход, проверял почтовые ящики на Мейн-стрит. Воздух был странным… густым, как сироп, и звенел, будто натянутая струна. И я увидел его. Он шел и… разговаривал с кем-то. – Призрак замолчал, и его форма на мгновение стала еще более прозрачной, дрожащей, словно от сильного ветра, которого не было. – Только вот… рядом с ним никого не было. Вернее, была… пустота. Не просто отсутствие света. Активная, пожирающая пустота. Как дыра в воздухе, одетая в длинный, струящийся плащ, который был темнее самой темной ночи. От нее было холодно. Не просто холодно. Это был холод, который выжимает жизнь, который останавливает время. Даже я, будучи тем, кто я есть, почувствовал это. Мое собственное не-существо сжалось от ужаса.

Лаки сглотнул. Его пальцы непроизвольно сжали мешочек с картой так, что костяшки побелели.

– И что же произошло? – его голос был всего лишь шепотом.

– Они разговаривали. Вернее, говорил ваш друг. Он что-то горячо доказывал, размахивал руками, его лицо было искажено лихорадочным восторгом и… страхом. А эта… пустота… просто слушала. Она не двигалась. Не дышала. Она просто была. Поглощала. Затем она протянула руку – вернее, нечто, напоминающее руку, тень руки, вырезанную из самой реальности, – и положила ему на плечо. И они… исчезли. Не растворились в воздухе. Скорее, воздух растворился в них. Их просто не стало. Как будто их стерли ластиком с рисунка мира. Осталось только… ощущение дыры. И холод. Я стоял там еще час, не в силах пошевелиться.

Призрак почтальона посмотрел на Лаки с внезапной, жалкой надеждой.

– А вы… вы не видели письмо? В голубом конверте, с маркой в три цента? Его должна была получить миссис Хиггинс… оно так и не было доставлено…

– Я буду внимателен, – пообещал Лаки, и в этот момент его обещание показалось ему самой страшной ложью, которую он когда-либо произносил. – А вы… вы не помните, куда именно они направились перед тем, как исчезнуть?

Призрак нахмурился, и его черты поплыли, как чернила на мокрой бумаге.

– Кажется… они шли в сторону старой скотобойни. Да, точно. В ту сторону. Но туда уже давно никто не ходит. Туда ходят только тени. И те, кто за тенями следует.

Старая скотобойня. То самое «место между», о котором говорил Шептун. Все сходилось в одну ужасающую точку.

– Благодарю вас, – сказал Лаки, чувствуя, как ледяная волна прокатывается по его спине. Информация, которую он получил, была тяжелее свинца и холоднее льда. – Вы оказали мне неоценимую услугу.

– А вы… – призрак снова стал перебирать неосязаемые конверты, его голос стал тише, слабее. – Если найдете, то письмо… вы же передадите? Оно очень важно. Без него все пошло наперекосяк…

– Непременно, – кивнул Лаки, и его слова повисли в затхлом воздухе пустым эхом. – Вы имеете слово Лаки Кэша.

Он вышел на улицу, где ночной воздух показался ему на удивление теплым и живым. Он сделал глубокий вдох, пытаясь очистить легкие от запаха тления и вечного ожидания. «Пустота в плаще». Сущность, которая могла забрать человека с собой, просто положив ему на плечо свою тень-руку. Не силой, а просто… аннулировав его присутствие.

Он посмотрел в сторону Нижнего Города, туда, где должна была быть старая скотобойня. Теперь у него было свидетельство из первых, пусть и не совсем живых, уст. И направление, ведущее в самое сердце тьмы. Оставалось самое сложное – найти способ попасть туда, куда обычные люди не ходят, и откуда, судя по всему, не возвращаются. И, возможно, сыграть в игру, ставкой в которой могла стать не только его собственная душа, но и сама реальность вокруг него.

Но сначала – мастерская Арчибальда. Теперь он знал, что ищет. Не просто подсказки, а ключ. Устройство или знание, которое позволило бы ему пройти через ту же дверь, через которую ушел Арчибальд. И этот ключ, он был почти уверен, лежал в дневнике изобретателя, среди формул и безумных схем, рядом с сухим чаем в чашке и несложившимся пасьянсом. Ключ к двери, за которой ждала Пустота.