Ночь, опустившаяся на Степь, принесла не только густую, непроглядную тьму, но и пронизывающий ветер. От его порывов матерчатые стенки шатра вздрагивали и натягивались, словно под ударами тяжёлых кулаков.

Ярополк, закутавшись в медвежью шкуру, лежал на топчане, напряжённо вглядываясь в темноту. Шум бури тревожил его. Когда особенно мощный поток воздуха налетал на шатёр, ткань жалобно потрескивала, и княжич вздрагивал. Эти завывания казались ему не просто звуками непогоды – они напоминали голоса степных зверей, окруживших лагерь и готовых напасть в любой момент, пользуясь отсутствием в нём брата и Весемира.

Мальчик минута за минутой молча глядел в потолок. Он знал, что утром вернётся Олег, и они, наконец, отправятся обратно. Долгие дни, проведённые в этом проклятом месте, утомили юного княжича. Он устал от вынужденного заточения, от невозможности даже немного удалиться от стоянки. Потому предстоящий путь домой казался ему настоящим избавлением.

Но до рассвета было ещё далеко. Самым лучшим способом приблизить долгожданный восход солнца был сон, но он всё никак не желал приходить. Поняв, что лежать без движения бессмысленно, парень поднялся, натянул сапоги и подошёл к выходу. Осторожно откинув край плотной ткани, служивший дверью, выглянул наружу.

Там бушевала метель. Снег, начавшийся ещё днём, к ночи значительно усилился. Теперь он покрывал шатры и немногочисленные оставшиеся телеги толстым белым одеялом.

«Хорошо, что брат увёл почти весь обоз. Тащить столько поклажи по занесённым снегом дорогам было бы сущим мучением», – подумал он.

Видимость была ужасной. Лишь скудный свет нескольких костров, разведённых дружинниками, тщетно пытался пробиться сквозь обволакивающую мглу. Ярополк прислушался. Сквозь гул стихии и фырканье встревоженных лошадей до его ушей доносился ещё один звук.

Не верю я, что мой отец родной

Неупокоенным лежит в земле сырой.

Не верю я, что ро́дна мать моя

Забыла и с войны не ждёт меня.

Не верю я, не верю я…

Над лагерем едва слышно разносилась мелодия гуслей. Кто-то из дружинников, низким, тягучим, слегка простуженным голосом, старательно выводил старую песню. Сливаясь с воем метели, она казалась чем-то потусторонним, волшебным. Будто и не человек пел её, а она была таким же естественным проявлением сил природы, как ночь, снег, ветер и сама бескрайняя Степь.

Ярополк слушал, затаив дыхание.

Вскоре в его душе заскребли кошки. Он вспомнил об Олеге и Весемире. О матери, оставшейся в Радограде и о Дмитрии. О Владимире, брате, которого не видел дольше всех.

Об отце. Жив ли он ещё?

«Может, и не стоило ехать? Дождался бы брата дома…» – мелькнула тревожная мысль.

Пение не прекращалось. Хоть напев и был печальным, он нравился мальчику своей мужицкой простотой. Влекомый им, Ярополк направился к костру, плотнее кутаясь в мохнатую шкуру.

Не доходя до дружинников с десяток шагов, он опустился на корточки, облокотившись спиной о деревянное колесо телеги – так же, как однажды уже делал. Здесь, у самой земли, ветер не был столь свирепым.

Княжич замер, внимая.

Ратники, сидевшие у огня, молча глядели в дрожащее пламя. О чём они думали?

Каждый из них прошёл через битвы, терял товарищей, и печальные слова песни находили отклик в их очерствевших сердцах.

Не верю я, что девичьи глаза

От горя не заволочёт слеза,

Когда узнает милая моя,

Что боле под луною нет меня.

Не верю я, не верю я.

Не верю я, что не придёт весна,

Земля не пробуди́тся ото сна,

Что золотом не заблестят поля,

Не верю я, не верю я.

Не ве…

Внезапно голос певца оборвался, сменившись булькающим хрипом.

Ярополк выглянул из-за телеги, пытаясь понять, что произошло, и замер от ужаса.

В шее дружинника, кажется, его звали Аким, торчала стрела, и он судорожно сжимал руками горло, стараясь заткнуть рану. Чёрная, блестящая в свете костра кровь текла сквозь его пальцы, капая на упавшие в снег гусли.

Воины, замершие на мгновение, вскочили.

– Тревога! – разнёсся по лагерю крик.

Воинственный гул голосов слился с лязгом оружия – бойцы бросились к мечам и лукам, оставленным у шатров.

В тот же миг в небе вспыхнули десятки огненных полос. Новый залп стрел, теперь уже горящих, обрушился на лагерь смертоносным дождём. Вспыхнули крыши палаток. Огонь взвился над ними, яркими всполохами разрывая в клочья ночную темень.

Дружинники, ещё мгновение назад спящие, вскакивали в смятении, выкатывались из матерчатых входов, поднимались, стараясь понять, откуда идёт нападение… и тут же падали, сражённые градом из острого металла.

Стоянка, недавно погружённая в дремоту, наполнилась криками, стонами, запахами крови и пожара.

Одна из стрел с пронзительным свистом вонзилась прямо в телегу, у которой сидел Ярополк, всего в пяди от его головы. В нос ударил резкий запах жар-дерева, вязким, смолянистым соком которого были покрыты древки.

В ужасе княжич заполз под повозку, сжался, втянул голову в плечи. Лихорадочно вертя головой, он пытался понять, что происходит, кто напал на лагерь среди ночи.

«Ханаты! – пронеслось в голове. – Ханаты напали!»

Один из молодых дружинников, успевших схватиться за оружие, растерянно стоял посреди стоянки, судорожно озираясь. Он силился разглядеть врага, всматриваясь в укутанную мглой Степь, но тщетно.

Воин тяжело дышал. Из его рта валил сизый пар.

Огненный дождь прекратился.

За пределами освещенного горящими стрелами и остатками кострищ пространства тьма внезапно сгустилась и приняла вид всадников, на полном ходу выскочивших на свет.

Чёрные латы, чёрные плащи.

Они были похожи на навий, на ночных призраков, что вихрем пронеслись по лагерю, длинными копьями разя всех, кто вставал у них на пути.

Молодой дружинник с секирой застыл, не успев даже сделать выпад. Копьё насквозь пронзило его грудь.

Горячая кровь брызнула на снег. От неё поднялся густой пар. С душераздирающим криком воин раскинул руки, а его оружие, пролетев с сажень, упало рядом с телегой, под которой укрылся мальчик.

Княжич инстинктивно пригнулся. На миг замер, глядя на рукоять секиры. Потом быстро высунулся из укрытия, вытянул руку, схватил тяжёлое оружие и, будто испуганный зверёк, снова юркнул под повозку. Мощный озноб сотрясал его тело.

Всё было кончено в несколько минут.

Звуки завязавшейся было схватки, ещё недавно разносившиеся по лагерю, внезапно стихли.

Нападавшие спешились. Среди них выделялся один – высокий, худой, почти лысый. Его узкое, острое лицо было так туго обтянуто кожей, что напоминало череп. Сходство с иссущенным трупом усиливали глубоко посаженные, тёмные глаза, лишённые всякого выражения.

Его антрацитовый плащ, как заметил Ярополк, имел необычный жёсткий воротник-стойку, достающий до самого подбородка – редкая деталь одежды.

Передав поводья, воин громко, властно скомандовал:

– Всем искать мальчишку! Выживших ко мне!

Княжич похолодел.

«Наш язык! Это радонцы!»

Неизвестные дружинники, осознав, что сопротивления не будет, расслабились. Начали громко переговариваться, смеяться, стаскивать уцелевших противников в центр лагеря. Их ставили на колени перед воином в тёмном плаще. Он молча наблюдал, скрестив руки на груди.

– Осталось всего трое! – отрапортовал подошедший дружинник. – Остальные либо мертвы, либо вот-вот предстанут перед Зарогом.

– Нам больше и не нужно, – стальным голосом ответил вожак. – Мальчика отыскали?

«Меня?»

Княжич будто окаменел.

– Нет, воевода. Всё обыскали – ни живого, ни мёртвого не нашли.

– Что ж, тогда спросим, где он.

Чужак стоял спиной к телеге, в десяти шагах от Ярополка. Перед ним, на коленях, замерли трое. Княжич узнал их лица.

Иван. Ренька и его отец, Степан.

Степан – бывалый воин, прошедший с Олегом не одну битву. Весемир по его просьбе взял в поход Реньку – отец хотел приобщить молодца к ратному делу и, заодно, провести с ним время.

Все трое смотрели перед собой, опустив головы.

Княжич сжал губы. Сердце его бешено стучало от предчувствия надвигающейся беды.

Тот, высокий, который был за главного, медленно, словно стараясь не потревожить смердящий гарью воздух, склонился над Иваном, стоявшим к нему ближе всех.

– Где мальчик? – голос мужчины прозвучал ровно, но в нём чувствовалась неприкрытая угроза.

– Ка-какой мальчик? – заикаясь, переспросил Иван, подняв широко распахнутые глаза.

От тяжёлого дыхания над его головой сгустилось сизое облако.

– Не валяй дурака. Ярополк. Радонский княжич. – Воевода говорил отрывисто, по-военному чётко. – Светловолосый. Голубоглазый. Два аршина ростом. Где он?

– Не было с нами мальч…

Лезвие сверкнуло в свете костра, и в следующий миг голова Ивана покатилась по снегу.

Ярополк даже не понял, что произошло.

Брызнула кровь, густыми пятнами окрашивая белое покрывало, устлавшее землю. Тело, будто не успев осознать потери головы, продолжало дёргаться у ног убийцы, пачкая его сапоги.

Ренька, задыхаясь от ужаса, глядел на Ивана, ещё мгновение назад живого. Молодой дружинник был готов упасть в обморок.

– Что ж, теперь твой черёд. – Воевода шагнул вперёд, хлюпая ногами по остывающей на ветру крови. – Надеюсь, ты окажешься смышлёнее.

Ярополк, будто заворожённый, смотрел, не в силах отвести взгляд.

«Из-за меня… Всё это из-за меня!»

Несмотря на ледяной ветер, ладони мальчика вспотели. Ярополк сильнее сжал рукоять секиры. Разве он может оставаться в безопасности, когда за него убивают верных людей?

– Ну, где мальчик? – настойчиво повторил высокий, наступив на отсечённую голову Ивана.

– Я не знаю! – истерично выкрикнул Ренька, сотрясаясь всем телом.

«Сейчас его убьют!» – осознал княжич.

Они успели подружиться с молодым дружинником. Хотя тот был на несколько лет старше, приятели многое делали вместе: таскали воду, собирали хворост, ухаживали за лошадьми.

«Владыка, что мне делать? Я не могу позволить ему умереть!»

Мальчик медленно стянул с плеч шкуру, стесняющую движения, и, прижавшись к земле, подполз к краю телеги. Замёрзшие пальцы крепче перехватили древко. Он уже был готов к броску, но…

В последний миг встретился взглядом со Степаном. Тот видел его, сумел различить в тени, под дном повозки.

Княжич тут же прервал движение. Он даже дышать перестал. Степан едва заметно покачал головой.

«Он понял, что я хочу сделать… и отговаривает меня.»

– И ты тоже не знаешь? – разочарованно протянул воевода. – Как досадно!

– Но я правда не знаю! – всхлипывая, выкрикнул Ренька. – Был тут, а куда делся – не знаю! Владыкой клянусь! Не убивайте, прошу!

– Прими смерть с достоинством, Реня, – мрачно проговорил стоящий рядом отец. – Не позорь себя перед предками. Всё кончится быстро. Через минуту мы встретимся в Славийских кущах.

Но Ренька продолжал рыдать. По его гладкому, безбородому лицу ручьями текли слёзы и сопли, влажно поблёскивающие в свете пожара.

Воевода смотрел на него сверху вниз. Несколько секунд он молчал, словно взвешивая возможные варианты.

Потом задумчиво произнёс:

– Верю, что не знаешь. Вижу, что правду говоришь.

Ренька замер. Надежда вспыхнула в его зарёванных глазах.

– Но раз ты не знаешь, где мальчик, тогда ты мне не нужен.

Лицо юноши изменилось. Он снова всхлипнул, но его плач резко оборвался. Меч вошёл в тело у ключицы и вышел под рёбрами с противоположной стороны.

Ренька тяжело охнул. Воевода, уперевшись ногой в его шею, с усилием дёрнул клинок. Брызнувшая из раны кровь густо покрыла лицо отца.

Ярополк беззвучно заплакал.

– Тебе, я так понимаю, тоже не известно, где он? – ровным голосом спросил мужчина, обращаясь уже к Степану.

Тот ещё раз коротко поглядел на сидящего под телегой Ярополка, готового броситься вперёд.

– Нет! – громко произнёс он и мальчик понял, что произнесённое слово предназначалось не врагу, а самому княжичу.

Верный дружинник предостерегал его от необдуманных действий. Затем, подняв глаза на воеводу, он повторил уже тише:

– Я не знаю, где он.

Повисла напряжённая тишина. Человек в чёрном плаще на мгновение задумался, словно взвешивая услышанное, а затем, пнув ногой голову Ивана, хмыкнул и, будто размышляя вслух, сказал:

– Видимо, я выбрал неверную тактику. – Он развёл руками. – Я убиваю вас слишком быстро. Вы не боитесь и потому не хотите говорить. Давай-ка попробуем иначе.

Он повернулся к стоящему рядом воину.

– Принеси-ка мне во-о-он ту колоду.

Рука в чёрной перчатке указала на массивное полено, которое использовали в лагере для рубки дров.

Пыхтящий воин направился за ней, но, сделав пару шагов, поскользнулся на луже Ренькиной крови и упал прямо на припорошенные снегом тела. Стоящие вокруг воины рассмеялись. Воевода разочарованно выдохнул.

– Прости, Роман, тут натекло, не видел…

– Неси уже! – оборвал его командир.

«Роман. Его зовут Роман», – отметил про себя Ярополк.

Воин, весь перепачканный, поспешно поднялся и, отряхнувшись, поднял колоду. Согнувшись под тяжестью сырого дерева, донёс её до ног воеводы, и с глухим стуком бросил на мёрзлую землю.

– Не вспомнил, где юный княжич?

Дружинник, дрожа всем телом, молча покачал седой головой и, вместо ответа, начал шептать молитву.

– Прими меня Владыка в чертоги свои. Смилостивись надо мной в это…

Воевода вздохнул, явно разочарованный.

– Что ж, ты сам сделал выбор. Кладите его руку на колоду.

Несколько человек навалились на Степана. Он рванулся, пытаясь освободиться, но силы были неравны. Нападавшие скрутили его и вытянули правую руку, прижимая её к влажному, шероховатому дереву.

Степан взглянул на княжича и снова, едва заметно, покачал головой. Ярополк сжал побелевшие губы, слёзы текли по щекам горячими ручьями, падая в притоптанный снег.

Короткий свист. Степан охнул.

Воевода ногой оттолкнул отрубленную руку в сторону.

Удар пришёлся прямо по локтю. Лезвие рассекло сустав, и на мокрой колоде в свете пожара влажно блеснули осколки кости.

Степан закрыл глаза, подавляя вопль.

– Ну как, не вспомнил, куда мальчишка сбежал? – вновь послышался бесстрастный голос Романа.

Дружинник открыл глаза. Из уголка его рта тонкой струйкой текла кровь. Видимо, он прикусил язык или щёку, стараясь сдержать крик. Посмотрев на Ярополка, он с трудом выдавил:

– Н-нет.

– Вторую руку!

Мгновение. Свист. Удар.

Степан тяжело выдохнул и завалился назад. Из обрубков, ещё недавно бывших его руками – могучими, крепкими, способными держать меч, – били багряные ручьи. Жизнь стремительно покидала его.

– Владыка! – захлёбываясь, хрипло прокричал он в ночное небо. – Прими меня, я иду к тебе!

Роман усмехнулся.

– Ты слишком спешишь. Мы ведь ещё не закончили. Перетянуть ему руки!

Воины, подхватив раненого под мышки, поспешно стянули его раны ремнями. Кровь остановилась. Степан обмяк, голова его бессильно повисла, ударившись подбородком о грудь.

Воевода снова наклонился, почти касаясь губами его уха. Ярополк весь обратился в слух, пытаясь разобрать тихий, холодный голос Романа.

– Сегодня ты попадёшь к Владыке без ушей, языка, глаз и яиц, – лязгнул он, словно клинок о камень. – Твои предки ужаснутся, увидев тебя. Тебе не будет места в Иридийском дворце. Ты сдохнешь, как собака, и твой труп на рассвете по кускам растащат стервятники.

Услышав это, юный княжич задохнулся. В ушах его зазвенело.

"Нет… Нет… НЕТ!"

Он больше не владел собой.

Мальчик выскочил из-под телеги. На бегу поднял тяжёлую секиру, стиснув рукоять до боли в ладонях. Он намеревался вложить все силы в один единственный удар. Прямо в ненавистную спину! Пригвоздить чёрный плащ к плоти, укрытой им. Убить эту мразь, не имеющую чести!

Мальчик сделал шаг. Второй. Третий.

Дикий крик сорвался с его губ.

Те, кто стояли вокруг Степана, обернулись.

Княжич, не сбавляя скорости, нанёс удар. Настолько сильный, насколько позволяли его детские руки.

Как во сне, он будто посмотрел на себя со стороны. Увидел, как вражеский воевода в последний момент сделал быстрый, даже молниеносный шаг в сторону…

Мальчик увидел, как, промахнувшись, под тяжестью увесистой секиры потерял равновесие…

Как, упав, бессильно растянулся на припорошенной снегом луже крови до конца оставшихся верными ему дружинников.

Всё пропало.

Жертвы Ивана, Реньки и Степана были напрасными. Осознав, что случилось, Ярополк бессильно зарыдал, уткнувшись носом в холодную землю.

– Ну вот, – подвёл итог Роман. – А говорили, что всё обыскали. Связать его!

До ушей княжича донесся уже знакомый ему пронзительный свист лезвия, рассекающего студёный воздух. Тело Степана тяжело рухнуло рядом с неподвижным сыном.