Олег потрепал лошадь по холке и ловко спрыгнул на землю. Повернувшись к дружине, он подал знак спешиться.

Весемир, как всегда, пыхтя, тяжело опустился на ноги. Ханаты, сопровождавшие процессию, тоже покинули сёдла и, замерев у входа, молча ждали.

– Что делать с дарами? – спросил Олег.

– Оставь здесь, – ответил Тулускай. – Не переживай, стража присмотрит за обозом. Никто не посмеет украсть то, что предназначено хану.

Княжич глубоко вздохнул и жестом подозвал Весемира, намереваясь войти внутрь. Они с воеводой, подобно утёсу возвышающимся даже над рослыми нукерами, двинулись ко входу.

Внезапно Тулускай вскинул руку.

– Нет-нет, светлый княжич, постой! Великий хан пригласил только тебя. Других – нет. Они могут сопровождать, но лишь до порога. Пусть твои люди ожидают здесь, у входа.

Олег остановился и вопросительно взглянул на великана. Весемир, немного подумав, молча кивнул. Княжич несколько мгновений смотрел на друга, затем усмехнулся.

– Видать, дальше придётся одному, – пробормотал он.

– Так тому и быть, – улыбнулся в ответ великан.

– Весемир, я хочу, чтобы ты знал. Когда я стану князем, мне потребуется твилин. И нет человека, более подходящего для этой должности, чем ты.

Исполин распахнул глаза от удивления. Даже сквозь густую растительность на лице было видно, как воевода покраснел от оказанной ему чести.

– Но твилина принято выбирать, – опустив глаза, произнёс он. – На турнире. Многие захотят занять это место.

– Не нужны никакие турниры, – легко взмахнув ладонью, ответил княжич. – Я уже выбрал. Я никому не доверяю так, как тебе.

Весемир не нашёл, что сказать. Он лишь коротко поклонился, приложив руку к груди в знак признательности.

Выдохнув, Олег повернулся и негромко произнёс:

– Да будет мой путь освещён светом семи ликов Зарога.

Тулускай жестом пригласил войти.

Стражники раздвинули тяжёлые полотнища, заслонявшие вход в ханскую юрту. Не оглядываясь, мужчина твёрдым шагом переступил порог.

Внутри, освещённое множеством факелов, помещение было просторным и шумным. С обратной стороны, от пола до крыши кожаные стены были задрапированы багряными тканями.

В несколько рядов, расходясь от центра к стенам, как круги от брошенного в воду камня, тянулись столы, покрытые алыми скатертями. За ними, среди множества блюд и сосудов тонкой радонской работы, теснились многие сотни гостей.

Звон посуды, пьяные выкрики, ругань и смех сливались в оглушающий шум, от которого закладывало уши.

Некоторые из пирующих не выдержали обильного угощения – они валялись прямо на столах или под ними, в зловонных лужах, погружённые в тяжёлый, вызванный хмелем сон. Судя по всему, пир длился не первый день.

Густой, удушливый дух жареного мяса, вина и перегара висел в воздухе.

Олег поднял голову.

Вокруг купола, где сходились балки, зияли проёмы, сквозь которые внутрь пробивался слабый, холодный свет. Но его было слишком мало, чтобы рассеять царящий здесь полумрак.

Высоко под сводами юрты, среди деревянных перекладин, гнездились птицы. Маленькие, тёмные глаза зловеще поблёскивали в темноте, пока они молча наблюдали за пьяным пиршеством с безопасной высоты.

На появление княжича никто не обратил внимания. Следуя за Тулускаем, он двинулся вглубь зала.

Центр помещения оставался свободным от столов. Там, среди пепелища, возвышались чёрные истуканы, вкопанные прямо в утоптанную землю.

Бесовские фигуры ханатских богов, клыкастые и зловещие, казались ещё мрачнее в скудном свете чадящих кострищ.

Запах крови, жжёной плоти и палёных волос накрыл Олега удушливой волной. Он с отвращением глянул на белый, ещё дымящийся пепел. Среди рыхлых куч виднелись обугленные кости и черепа.

Животные.

И люди.

Возле истуканов, на широкой скамье, сидели шаманы. Их звериные, обтянутые обсидиановой кожей лица, густо измазанные жиром и копотью, оставались бесстрастными и ничего не выражали. Будто они и сами были не людьми, а безжизненными изваяниями.

Они не мигая наблюдали за жертвенными кострищами, следили, чтобы пламя, тлеющее в них, не угасало ни на мгновение. Княжич впервые видел степных колдунов вживую. Их облик заставил его внутренне сжаться.

Чужие. Богомерзкие. Противные всему сущему.

Лица их были настолько чёрными, что в полумраке они почти сливались с танцующими тут и там тенями. Одежды, испещрённые рыжими пятнами запёкшейся крови, делали их ещё более жуткими.

Княжича передёрнуло.

Он отвёл взгляд и, стараясь не смотреть по сторонам, миновал центр юрты.

Наконец, мужчина предстал перед деревянным помостом, возвышающимся на два аршина над утоптанным земляным полом. На нём находился ханский трон.

Длинная, широкая, в несколько саженей, скамья была полностью сделана из золота и серебра. Искусная работа – на такое способны лишь каменецкие мастера.

Сиденье и спинка ханского седалища были покрыты великолепной красной парчой. Такой в Радонии не найти.

На подушках, рассыпанных вдоль всей его поверхности, вольготно расположились люди. Самые приближённые. Свита Великого хана.

Посреди них, восседая с каменным лицом, сидел Угулдай. Его тяжёлый взгляд безмолвно скользил по пирующим.

Правитель Великой Степи, покоритель народов и земель, был человеком внушительного телосложения. Определить его возраст было непросто – на вид около сорока, может, пятидесяти лет.

Широкую грудь хана покрывала золотая парча, плавными складками ниспадающая на дорогие шаровары из тонкого синего шёлка. Богатая вышивка густо покрывала весь наряд – сапоги тонкой выделки, пояс, рукава и причудливый головной убор, названия которого Олег не знал.

Крупное, мясистое лицо Угулдая обрамляла жидкая, цвета воронова крыла с проседью, борода. Из-под тяжёлого носа, поверх плотно сжатых толстых губ, свисали привычные для ханатов тонкие усы, концы которых украшали золотые бусины в виде человеческих черепов.

Глаза хана, узкие, словно щёлки, скрытые под тяжёлыми веками, властно обозревали зал.

Без сомнения, Угулдай был воином – закалённым, опытным, привыкшим к битвам. Его крепкие руки, широкие плечи, массивная, как у вепря, шея ясно говорили о могучей силе, таившейся в его теле.

Безусловно, годы наложили на него свой отпечаток. Фигура слегка обрюзгла, утратила прежнюю стройность. Но мощь всё ещё жила в этом человеке. Княжич чувствовал её несомненное присутствие.

По правую руку от хана сидели женщины – наложницы и жёны. В отличие от прочих ханаток, эти были облачены в нарядные, расшитые изящными узорами платья ярких цветов. Некоторых из девушек можно было назвать миловидными. Без сомнения, их выбирали из сотен, а то и тысяч претенденток, дабы услаждать взор своего повелителя.

Олег взглянул на людей, сидящих по левую руку от Угулдая. И тот, кого он увидел там, заставил княжича снова внутренне сжаться. Помимо других гостей и советников хана, рядом с предводителем ханатов, наклонившись и шепча что-то ему на ухо, сидел дядя Олега.

Каменецкий князь.

Роговолд Изяславович.

Он что-то быстро сообщил Угулдаю, незаметным движением указав на приближающегося племянника.

Владыка Степи, скучавший до этого момента, вдруг криво усмехнулся и подался вперёд, упёршись широкими ладонями в колени.

Олег, ведо́мый Тулускаем, остановился у основания помоста.

Посол, низко поклонившись своему владыке, громко произнёс:

– Ченрет иш рюч, хан Угулдай, рустачар тенгри им греш!

Будто по мановению руки, в зале повисла тишина.

Музыканты смолкли.

Гомон пьяных голосов исчез.

Княжич оглянулся.

Тысячи глаз были обращены на него. Гости изучали пришельца с интересом, будто ожидая чего-то. Казалось, здесь уже давно не происходило ничего стоящего, и теперь все присутствующие предвкушали развлечение.

Угулдай молча осмотрел мужчину снизу-вверх тяжёлым взглядом.

– Иш барык Олег релат чурлын иш! – продолжил Тулускай и, не разгибаясь, обратился к княжичу:

– Поклонись Великому хану.

Олег, собрав правой рукой полы плаща, в полной тишине склонился перед степным владыкой. Но не слишком низко, сохраняя достоинство.

Роговолд снова, прикрыв губы ладонью, что-то прошептал на ухо хану. Угулдай скривил массивные губы в усмешке.

– Иш бурум барык Юрий зич Радон? – клокочущим, похожим на ворчание крупного медведя голосом, наконец пророкотал он, медленно поднимая руку и указывая пальцем на замершего у основания помоста гостя.

Олег молчал, не понимая смысла сказанного.

«Что он говорит? Нужно что-то ответить…» – лихорадочно пронеслось в его голове.

Княжич с надеждой посмотрел на Тулуская. Тот, уловив направленный на него взгляд, склонил голову и перевёл:

– Великий хан спрашивает: ты ли сын его слуги, Юрия из Радонии?

«Слуги? Юрия из Радонии?»

Мужчина сжал зубы, возвращая самообладание.

Гордо подняв подбородок, он твёрдо ответил, обращаясь к хану:

– Я сын Юрия Изяславовича, государя Радонского княжества!

Тулускай с улыбкой перевёл ответ в полной тишине.

Угулдай, поджав губы, что-то спросил у Роговолда. Каменецкий князь кивнул, соглашаясь, продолжая внимательно разглядывать племянника немигающим взором.

– Шер рулдар, Олег, бурум Юрий? – прищурившись, пророкотал хан.

Княжич вновь посмотрел на Тулуская.

– Великий хан спрашивает: «Чего ты хочешь, Олег, сын Юрия?»

Гость выпрямился и заговорил громко, стараясь сохранять уверенность в голосе:

– Мой отец, радонский князь, при смерти. – Он выдержал паузу, сдерживая внутреннее напряжение. – Я, как его старший сын и наследник, прибыл к тебе, Великий хан, просить дозволения на княжение, согласно договору. В знак почтения привёз богатые дары: сукно, железо, серебро, лошадей.

Тулускай, снова низко поклонившись, принялся переводить.

Угулдай слушал.

А затем громко рассмеялся.

Его раскатистый, похожий на гром, смех сотряс стены юрты. Птицы, гнездящиеся у её сводов, испуганно вспорхнули с насиженных мест.

Гости за столами, заметив веселье повелителя, тут же принялись вторить ему. Кто-то мерзко взвизгнул, кто-то хлопнул по столу ладонью, кто-то даже опрокинул кубок с вином.

Юрта наполнилась гоготом и улюлюканьем.

Олег осторожно оглянулся, не понимая, что именно в его словах вызвало такую реакцию.

А затем хан, довольно крякнув, вскинул ладонь.

Гул в зале тут же стих.

– Шер чегем иш турук? – произнёс он, сузив глаза. – Иш барык, йек рудан. Поч комен и кюрюм, барык!

Лицо Роговолда оставалось непроницаемым. Он медленно поглаживал бороду, не спуская немигающего взгляда с племянника.

Тулускай, растянув губы в улыбке, перевёл:

– Великий хан сказал: «О каком договоре ты говоришь? Ты мне слуга, а не союзник. Раб. Опустись на колени и умоляй».

Олег не поверил своим ушам.

Умолять? Ему? Потомку Изяслава Завоевателя?

В груди вспыхнуло жгучее пламя. Дыхание стало тяжёлым и горячим.

Ладони сами собой сжались в кулаки, ногти впились в покрытую мозолями кожу.

Княжич молча, с ненавистью посмотрел на Угулдая. Хан поймал этот взгляд и усмехнулся, обо всём догадавшись.

Степной владыка спокойно поднял кубок, сделал большой глоток и, утерев губы рукавом, небрежно бросил:

– Поч комен, юч барык!

– На колени, ничтожный слуга, – уже откровенно насмехаясь, повторил Тулускай.

В зале вновь раздался смех.

Лицо Олега запылало. По затылку побежали мурашки.

В памяти всплыли сцены из детства – пьяные бояре, глумящиеся над его отцом. Их презрительные выкрики, грубые, наполненные самодовольством лица.

Княжич сжал кулаки так сильно, что ногти распороли внутреннюю часть ладони.

«Дай мне сил вынести унижение, Владыка…» – мысленно взмолился он, пытаясь сохранить самообладание.

Зубы скрипнули.

Медленно, под насмешки пирующих, он опустился на одно колено.

Угулдай, лениво склонив голову набок, внимательно смерил просителя взглядом, подперев могучей рукой подбородок. Затем резко, с прытью, присущей молодому человеку, поднялся.

Рост у него был впечатляющим – почти на голову выше Олега. К тому же, он был куда шире в плечах.

Вальяжно, с явным удовольствием, хан двинулся к краю помоста. Под тяжестью его шагов доски жалобно скрипели, прогибаясь. Он остановился у самого края, возвышаясь над Олегом.

– Боз поч, йек сич, – презрительно прорычал Угулдай, глядя на княжича сверху вниз. – Юр кюрюм.

Улюлюканье за столами усилилось.

– На оба колена, не на одно, светлый княжич. И умоляй, – будто из другого мира донёсся вкрадчивый голос переводчика.

Мужчина почувствовал, как его лицо заливает жар. Глаза от испытываемой им ярости, смешанной с унижением, начали слезиться. В памяти всплыло лицо Весемира.

«Вспомни, зачем мы приехали сюда…»

Превозмогая себя, под гогот пьяной толпы, княжич медленно, будто тело перестало ему подчиняться, опустился на оба колена.

Подняв лицо, он встретился взглядом с Угулдаем.

Голос прозвучал хрипло, сдавленно, едва слышно.

– Молю… великого… хана… о… д-дозволении.

Слова застревали во рту, комом вставали в горле.

И только сейчас, вблизи, сквозь выступившие слёзы, Олег заметил, что один глаз владыки Степи скрывает непроницаемое сизое бельмо, придававшее ему зловещий, почти бесовский облик.

Роговолд молчал. Он по-прежнему невозмутимо поглаживал густую, коротко подстриженную бороду на тонком лице, бесстрастно наблюдая за происходящим.

Тулускай поклонился, передавая хану слова княжича.

Угулдай снова усмехнулся. Взмахом ладони велел подняться. Медленно, не спеша, он вернулся на золотой трон. Что-то сказал Тулускаю, но Олег почти не слышал его голоса. Уши заложило, голову будто окутал густой туман.

– Светлый княжич, слышишь ли ты меня?

Голос переводчика звучал глухо. Так, словно он находился в версте отсюда.

Олег невероятным усилием воли заставил себя вернуться к реальности. Всё ещё стоя на коленях, он медленно поднял глаза.

– Великий хан говорит, что ты можешь встать. И наперёд знай: именно так рабу следует просить своего владыку о милости.

Тело отказывалось повиноваться.

Княжич сначала поднялся на одну ногу. Затем – на другую. Он двигался как-то неловко, неестественно, словно его избили, и теперь любое движение причиняло боль. Выпрямившись, он глубоко вздохнул, поднимая лицо на Угулдая.

Белёсые кисти его рук, будто сведённые судорогой, оставались сжатыми в кулаки.

Между пальцев проступила кровь из проколотых ногтями ладоней.

– Жерем иш ярлык, Олег. – Хан лениво махнул рукой в сторону выхода. – Горюн, бурум.

– Будет тебе ярлык, – донёсся перевод. – Ступай.

Олег выдохнул.

Вот и всё.

Жар унижения продолжал жечь его изнутри, но, думая о том, что это конец, мужчина старался держать себя в руках.

Княжич развернулся и нетвёрдым шагом, покачиваясь, направился к выходу.

Гости тут же потеряли к нему интерес, вернувшись к еде и вину. Снова заиграла музыка.

Олег брёл к оставленному за стенами Весемиру, с трудом сдерживая слёзы.

– Постой, светлый княжич! – вдруг раздался за спиной гнусавый голос Тулуская.

Зал, как по команде, снова замер.

Княжич остановился, не решаясь обернуться. Лишь искоса, через плечо, он взглянул назад.

Тулускай теперь стоял рядом с ханом. Угулдай, посмеиваясь, что-то шептал ему на ухо, тыча в радонца пальцем.

Пирующие подняли головы, почувствовав, что развлечение не закончено.

Переводчик, выслушав своего хозяина, поклонился, затем выпрямился и громко провозгласил:

– Великий хан Угулдай, властитель народов, в мудрости своей заметил: ничто так не важно в управлении государством, как неподдельная верность слуги своему господину.

Только преданный человек может служить владыке так, как того требует порядок и воля повелителя.

Но может ли раб быть верным, если он поклоняется богу, чуждому своему владыке? Богу, что диктует ему иные законы, нежели приняты в землях Великого хана?

За столами послышалось шушуканье. Будто огромный рой сердитых пчёл влетел в юрту.

Олег будто окаменел, ожидая, что последует за этими словами.

Тулускай, стоя на помосте, вещал ханскую волю, и голос его звучал холодно, отстранённо:

– Посему великий хан Угулдай требует от своего слуги Олега поклониться духам Великого Ханата: Войне, Силе, Ярости.

Он медленно указал ладонью на три чёрных истукана, торчавших из груды пепла посреди зала.

– Согласиться с тем, что Зарог не бог, а всего лишь жалкий шайтан. Ты можешь и дальше поклоняться ему, но должен признать верховенство могущественных сил Степи. Только так Великий хан Угулдай, повелитель Земли и Неба, сможет убедиться в твоей беззаветной верности.

Олег онемел. Юрта поплыла перед его глазами, превратившись в бесформенное багряное пятно.

Ещё мгновение назад он думал, что ничего более унизительного, чем стоять на коленях перед грязными дикарями, не может быть.

Как же он ошибался!

Княжич попытался ответить, но изо рта вырывались лишь обрывки слов:

– Мы… В-вы… Договор… Не с-смеете…

– Нет никакого договора, – отрезал Тулускай. – Ты раб. Жалкий червь. И для тебя закон один – воля Великого хана!

Олег опустил голову.

Лицо его стало бордовым.

Признать, что над сущим есть иная власть, кроме Владыки Зарога?!

Предать святую веру?

Его пальцы невольно опустились в карман кафтана.

Там что-то было.

Мягкое.

Реальное.

Он вытащил дрожащую руку и медленно разжал кулак.

На ладони, слегка подрагивая, лежало соколиное перо, перепачканное кровью, сочившейся из вспоротой кожи.

Знак. Свидетельство божественной благодати, снизошедшей на него в Великом храме Радограда.

Сердце мужчины замерло.

«Владыка смотрит на меня. Это испытание.»

Лёгкий поток воздуха подхватил пёрышко, унося его прочь. Олег проводил пушинку стеклянными глазами. Внутри него что-то оборвалось.

Вихрь воспоминаний накрыл княжича с головой.

Шаманы, бросающие радонских младенцев в костры, словно поленья. Сотни огоньков неупокоенных душ, зависших над вырезанной деревней. Проповедь архиезиста Панкратия в Великом храме. Исполосованные лица голубоглазых рабов, склонившихся под тяжестью железных ошейников.

Изумлённые глаза Ярополка, смотрящего на него, впервые, во всей полноте осознавшего величие своего прославленного рода. Рода, имя которого прямо сейчас безродные степные псы пытаются втоптать в грязь.

– Не-е-ет… Не бывать этому! – прошипел Олег, не помня себя.

Его лицо искривила странная, кривая ухмылка.

В юрте воцарилась мёртвая тишина.

Где-то в вышине, под куполом, выл холодный ветер. Снежинки, принесённые сквозняком, медленно кружились в воздухе, опускаясь на головы и плечи гостей пира.

Неровный свет факелов дрожал на лице княжича, неузнаваемом, исказившемся от ярости.

– Что ты сказал, ничтожество? – улыбка тут же исчезла с лица Тулуская.

От прежней любезности не осталось и следа. Глаза вестника вспыхнули ненавистью.

Олег тяжело дышал.

Вдох.

Выдох.

Исподлобья, как затравленный зверь, он посмотрел по сторонам. Его голос разорвал повисшее безмолвие на куски:

– Не бывать этому!

Он словно отхаркнул эти слова, брызжа слюной.

– Чтобы я, наследный княжич Радонии, потомок великих предков, поклонился этой мерзости?! Во имя которой вы, безродные животные, унижаете мой народ?! Чтобы предал святую веру?! Никогда!

Стены юрты задрожали от его крика.

Угулдай, усмехнувшись, бросил что-то Тулускаю. Тот коротко ответил. Хан расхохотался.

«Ты смеешь смеяться надо мной?!»

Княжич быстрым шагом подошёл к чёрным, закопченным идолам, возвышавшимся в центре зала. Задрав голову, он обильно плюнул в их основание.

Зал ахнул.

Олег тяжело дышал. Кровь мощными ударами била в виски. Он пошатнулся, чувствуя, как ноги перестают слушаться. На него разом обрушился весь груз испытываемой ненависти – за всё, что эти нелюди сделали с его княжеством, с его народом, с ним самим.

Но этого было мало.

Взгляд княжича упал на золотой, сделанный руками радонцев ханский трон. Туда, где сидел Угулдай. Олег покачнулся, сделав ещё шаг.

Подняв руку, он ткнул пальцем в лица тех, кто восседал перед ним.

– Только один истинный бог есть! Владыка Зарог!

На мгновение он прервался, с отвращением и ненавистью глядя на хана.

– А вы все – бесовское отродье. Будьте вы прокляты!

Наполнив грудь воздухом, княжич снова плюнул.

Плевок описал в воздухе дугу и, пролетев несколько саженей, упал мокрым пятном прямо на дорогие, мягкой кожи, сапоги владыки Степи.