1-е число, вторник – день Нового года, после церковной молитвы, ознаменован, по обычаю, приветствиями как личными, так и письменными.

6-го числа писал я в Москву супруге покойного историка Сергея Михайловича Соловьева, Поликсене Владимировне Соловьевой, приславшей мне в дар с собственноручною надписью последней (29-й) том «Истории России» ее умершего мужа:

«Получив присланный Вами посмертный (29-й) том знаменитого творения Вашего незабвенного супруга Сергея Михайловича, спешу принести Вашему превосходительству искреннейшую благодарность за столь неожиданное для меня внимание.

Прошу вместе с теми принять от меня выражение сердечного глубокого соболезнования о постигшей Вас скорби. Но кончина Сергея Михайловича составляет горестную, невознаградимую утрату не только для Вас, но и для всех умеющих ценить и чтить ученые достоинства и заслуги».

8-гo числа получено было мною письмо из Москвы от Н.П. Киреевской, которая писала мне от 7-го числа:

«Слышала, что здоровье Вам изменяет и что зрение Ваше слабеет.

Помилуй Вас милосердие Божие и исцели Царица Небесная! это моя хотя и недостойная, но искренняя и постоянная молитва о Вас, Владыка Святый.

Позвольте предложить Вам для сбережения зрения необходимое средство: вместо света ламп и стеариновых свеч употреблять свечи восковые, чистого белого воска. Две или три свечи под абажуром будут достаточным светом при занятии. Покойный митрополит Филарет употреблением восковых свеч сохранил зрение. Усердно прошу Вас, владыка святый, последовать его полезному примеру.

Свечи восковые всегда имеются в продаже по 4 на фунт; покуда прикажите взять их хоть 10 фунтов и прикажите отлить для вас восковых свечей пуда два, по три на фунт. Они горят светлее, что при занятии много облегчает зрение. Стеариновые свечи вредны: в них для очищения кладется мышьяк. А керосин из комнат Ваших благоволите вовсе изгнать и заменить олеином, невредным.

Простите, что утруждаю Вас чтением моего письма, которое бы Вы давно получили, если бы не моя болезнь лишила меня утешения писать к Вашему преосвященству».

В ответ на это писал я от 12-го числа:

«Спешу принести Вам душевную благодарность за Ваше родственное попечение о сохранении моего зрения. Вашим добрым советом не замедлил я воспользоваться; приказал сделать, для опыта, из лучшего воска несколько четвериковых свечей на своем епархиальном заводе, который устроен на земле моего архиерейского дома, и вот уже два дня употребляю эти свечи. Если справедливо, что в стеариновых свечах есть примесь мышьяка, то, очевидно, им надобно предпочесть свечи восковые. Что касается лампного освещения, я никогда им не пользовался.

Но что оказалось в моих глазах? Оказалось, что один только правый глаз начал ослабевать вследствие, разумеется, чрезмерного напряжения; левый же почти совершенно здоров. Между тем для того и другого глаза стекла в моих очках были одного и того же номера, и только случайно я узнал, что левый глаз у меня цел и вовсе не требовал оптического стекла. Когда по надлежащем испытании моих глаз для левого глаза оптическое стекло заменено было простым (консервом), я как будто бы прозрел, и мое зрение значительно исправилось.

Утешения от Господа желаю Вам».

14-го числа служил я в городской Владимирской церкви литургию, после оной совершал отпевание над телом маститого поэта Феодора Николаевича Глинки, скончавшегося 11-го числа на 94-м году от рождения. При отпевании было произнесено духовником почившего, местным настоятелем протоиереем В.Ф. Владиславлевым, назидательное поучение, начинающееся словами: «При гробе твоем, досточтимый усопший раб Божий, нам не учить, а учиться надобно, учиться и как жить, и как умирать истинно по-христиански». Поучение это, равно как и некролог усопшего поэта-ветерана, напечатаны в № 6 «Тверских епархиальных ведомостей».

Тело Федора Николаевича погребено в Желтиковом монастыре рядом с прахом его покойной супруги Авдотьи Павловны, известной также писательницы.

От наследника Ф.Н. Глинки, Переславского предводителя дворянства Алексея Сергеевича Тихменева, получил я на память две книги: 1) «Канун пред святым причастием» Ф. Глинки (Тверь, 1878) и 2) «Задушевные думы Авдотьи Павловны Глинки» (М., 1869).

1-го марта получил я из Москвы от Высокопетровского казначея игумена Иосифа письмо с печальною вестью, что скончался преосвященный Алексий, бывший на покое в Московском Донском монастыре.

12-го числа – годовщина смерти моего предшественника, преосвященного архиепископа Евсевия. По этому случаю я служил в кафедральном соборе панихиду в присутствии начальника губернии и некоторых других чтителей памяти усопшего иерарха.

20-го числа – день Пасхи. По обычаю, утреню и позднюю литургию, а равно и вечерню служил в кафедральном соборе.

Когда после литургии заехал я в дом начальника губернии поздравить его с праздником, то он и все бывшие у него светские власти приветствовали меня с монаршим благоволением, т. е. с возведением в сан архиепископа, о чем было уже напечатано в «Правительственном вестнике». Вслед за тем очень многие явились ко мне в дом для поздравления меня как с праздником, так и с высочайшею наградою.

21-го числа имел я честь получить от господина обер-прокурора Святейшего Синода графа Д.А. Толстого официальную бумагу от 20-го числа за № 1995 следующего содержания:

«Преосвященнейший владыко, милостивый государь и архипастырь!

Его императорское величество всемилостивейше соизволил в 20 день сего апреля возвести Ваше преосвященство в сан архиепископа, о чем в скором времени изволите получить указ Святейшего Синода.

Поспешая уведомить о сем Ваше преосвященство, вменяю себе в приятный долг приветствовать Вас, милостивый государь и архипастырь, с сим новым знаком монаршего внимания к заслугам Вашим.

Поручая себя молитвам Вашим, с совершенным почтением и преданностию имею честь быть…»

Из Москвы Е.В. Ушакова писала:

«Прошу Вас принять усердное мое поздравление с светлым праздником Воскресения Христова. Молю Воскресшего Спасителя о Вашем здравии и спокойствии душевном. Да и как не молить нам за Вас. При жизни владыки нашего[604] много было любивших его и готовых все для него сделать, но три года времени охладили привязанность многих, но не Вашу, Вы не можете изменить своего сердца.

Вам же желаю от всей преданной души, чтоб Вы не имели никакой заботы, слишком глубокой, возмущающей душу и сердце, и, испросив Вашего святительского благословения и святых молитв Ваших, пребуду…»

На письмо это отвечал я от 26 числа:

«Взаимно приветствую Вас с светлым и всерадостным праздником Христова Воскресения. Воскресший из гроба Господь да воскресит Ваши надежды на лучшее будущее и да исполняет выну духовною радостию Ваше омраченное житейскими печалями сердце!

Сказать ли Вам, какой примечательный сон видел я ночью на 16-е число сего месяца; вижу лежащим в длинном, узком гробе преосвященного Леонида; не знаю, кто-то подошел к гробу и открыл грудь у лежащего в нем святителя. Смотрю: тело не повреждено тлением. Проснувшись, помолился ко Господу словами псалмопевца, чтобы Он преподобному Своему не дал вовеки видети истления (Пс. 16, 10). Не утешительный ли сон?..

Простите, что не могу на сей раз много беседовать с Вами».

От 23-го числа писал мне из Москвы А.В. Краснопевков:

«Христос Воскресе, высокопреосвященный владыко Савва!

Приветствуем Вас от всего нашего, смею сказать, родственного Вам по душе семейства нашего с великим праздником воскресения Христова и с возведением в сан архиепископа. С чувством глубокой радости узнали мы вчера об этой награде. Да подаст Вам Господь на многие годы силы трудиться на пользу Его святой Церкви.

В настоящее время, как Вы знаете из “Московских ведомостей”, в Москве гостит преосвященный Николай[605].

Я имею возможность часто видеться с ним и утешаться его истинно миссионерскою душою; сегодня вечером он обещал быть у нас. Живо в нашей церкви обетование Господне – не оставит верных Своих рабов; вся история обращенных в христианство японцев есть цепь явлений ниспосланного на них Духа Божия; слушая слово преосвященного, видишь воспроизведение первых веков христианства. На днях преосвященный беседовал у матушки игумении Страстного монастыря после совершенной им литургии в храме обители; зашла речь о том, не преследуют ли новообращенных японские власти? Владыка ответил: о, как бы возрадовались наши христиане, если бы явилось хотя небольшое гонение; они жаждут страданий за Христа, но теперь правительство смотрит на них снисходительно.

Они радуются и в тех случаях, когда хотя бы домашние преследуют их за обращение, но и это стало повторяться редко.

Прошу благословения для всех нас Вам душою преданных…»

В ответ на это писал я от 26-го числа:

«Приношу Вам и сестрицам Вашим искреннюю благодарность за приветствие с праздником и за сочувственное поздравление меня с монаршею милостию. В искренности ваших чувств относительно меня я никогда не сомневался.

Прошу принять и от меня взаимное поздравление с светлым и всерадостным праздником. Душевно радуюсь, что все вы в добром здоровье встретили праздник.

Благодарю Вас за добрые и приятные вести об успехах Японской миссии. Все, что печатается об этой Миссии в газетах, я с особенным вниманием читаю. К сожалению, я не имею удовольствия лично знать достойнейшего начальника Миссии преосвященного Николая. Нельзя ли доставить мне по крайней мере его фотографическую карточку».

24-го числа совершилось в Петербурге, в высшем бюрократическом мире, очень важное событие. Министр народного просвещения и обер-прокурор Святейшего Синода (по выражению покойного А.Н. Муравьева, «Гог и Магог») граф Димитрий Андреевич Толстой, согласно прошению, всемилостивейше уволен от той и другой должности.

Событие это произвело сильное впечатление во всех общественных сферах, но не к чести особы, оставившей враз оба столь высоких поста. По поводу этого события много было самых живых и горячих толков во всех русских газетах. За исключением «Московских Ведомостей», всегда бывших на стороне графа Толстого, и отчасти «Церковно-общественного вестника» – органа бывшего обер-прокурора, все прочие газеты единодушно выразили радость по случаю выхода в отставку графа Толстого[606]. Светские газеты занимались критическим разбором его действий и распоряжений преимущественно по Министерству народного просвещения; но некоторые из них, в особенности газета «Восток», касались его реформаторских действий и по звании обер-прокурора Святейшего Синода[607].

Время покажет, да уже и показывает, какую память оставил по себе граф Толстой в сфере церковной. Его быстрые реформы и незрело обдуманные нововведения в быту духовенства и в духовно-учебных заведениях и теперь уже начинают приносить не совсем добрые плоды.

Много уже об этом писали и продолжают писать в разных, преимущественно светских, газетах.

Преемник графа Толстого по званию обер-прокурора Святейшего Синода, член государственного совета, сенатор, тайный советник Константин Петрович Победоносцев встретил во всех слоях общества самое живое горячее сочувствие: все в один голос превознесли его похвалами во всех отношениях и все ожидали от его просвещенной и вполне христианской деятельности на новом поприще служения самых благих плодов. Дай Бог!..

25 числа получено письмо от преосвященного Алексия, епископа Можайского. Он писал от 24-го числа:

«Примите мое искреннейшее поздравление с светлым праздником Воскресения Христова. Божественным светом Своим Воскресший Господь да озаряет Вас и да хранит Вас на лета множайшая!

Примите, высокопреосвященнейший владыко, и мое искреннейшее поздравление с возведением Вас на степень начальника епископов. Молю Господа, да продолжит Он Свою милость к Вашему высокопреосвященству и в грядущия лета!

В Москве – сильные толки о перемене в обер-прокурорстве. Вероятно, и Тверь теперь толкует о том же».

На это, в свою очередь, отвечал я от 27-го числа:

«На сугубое поздравление Ваше спешу ответствовать Вам сугубым также приветствием с светлым праздником и монаршею милостию.

Вы недоумеваете, как встретиться с Болгарскими арxиереями – мнимыми схизматиками; а у меня недавно было столкновение с действительными отщепенцами от православной церкви – армянами. От меня требовали, чтоб я разрешил совершать церковную молитву, при литургии, о больном армянине; но я отказал в этом и чрез то навлек на себя гнев и укоризну от родственников болящего. Прошу вас, как истого канониста, сказать мне откровенно, правильно ли я поступил или погрешил против церковных правил. В своем отзыве по этому вопросу извольте указать мне те или другие канонические и юридические основания.

Р. S. Если еще пребывает у Вас преосвященный Николай, епископ Ревельский (начальник Японской миссии), передайте Его преосвященству мое усердное почтение и искреннее сочувствие к его апостольским подвигам. Если можно, пришлите мне его фотографическую карточку».

От 24-го числа преосвященный Иаков, епископ Муромский, приветствовал меня из Москвы в следующих кратких выражениях:

«Христос Воскресе, высокопреосвященнейший владыко!

Поздравляю Вас, владыко святый, с возведением в сан архиепископа. Радуюсь с Вами и мысленно пью Ваше здоровье. Я в Москве для свидания со своими. Сегодня обедаю у владыки Дмитровского[608]. Прошу Ваших святых молитв».

На это краткое приветствие я ответствовал более пространным посланием. Вот что писал я от 27-го числа Его преосвященству:

«Примите мою искреннейшую благодарность за все Ваши приветствия и поздравления, а меня простите за долговременное молчание. Я в таком же почти положении относительно зрения, как и преосвященный Феофан[609]. Мне так же, как и ему, велено чрез час занятий минуть пять “баклуши бить”, а вечером, при огне, запрещено вовсе заниматься письменностию; поэтому я и задолжал пред многими своими корреспондентами. Теперь, пользуясь продолжительным дневным светом и свободным праздничным временем, начинаю расплачиваться с долгами, которые между тем со дня на день увеличиваются».

19-го числа в 9-м часу утра выехал я из Твери в епархию для обычного обозрения церквей и, между прочим, для участия в празднестве Ниловой пустыни в день обретения мощей преподобного Нила, Столобенского чудотворца, 27 мая.

23-го числа утром приехал в пустынь для встречи меня благочинный монастырей архимандрит Ниловой пустыни Арсений. Я отпустил его вперед, а сам вслед за ним в час пополудни выехал из пустыни.

В 6¹/₂ часов вечера прибыл я в г. Осташков.

Осташков – один из отдаленнейших уездных городов Тверской епархии; он отстоит от епархиального г. Твери в 244 верстах. Расположен на полуострове, вдающемся в озеро Селигер, и с трех сторон окружен водами. Жителей в городе до 10 000, и они как в прежнее время отличались, так и доныне отличаются необыкновенным усердием к храмам Божиим, к церковным службам, к религиозным обрядам и особенным благоговением к преподобному Нилу, Столобенскому чудотворцу.

В Осташкове два монастыря – мужской и женский и четыре церкви: а) Троицкая соборная, б) Воскресенская, в) Преображенская и г) Крестовоздвиженская кладбищенская.

Из собора привезли меня на подворье Ниловой пустыни. Каменное двухэтажное здание с обширным двором, простирающимся до озера, представляет для архиерея со свитою самое удобное и спокойное помещение.

В подворье мне представлялись городское духовенство и гражданские власти.

24-го числа в 8 часов утра слушал в соборе литургию, которую совершал чередный священник. После литургии посетил оба монастыря, осмотрел две приходских церкви, был в училищах – духовном и городском. В первом прошел по всем классам и произвел краткое испытание ученикам по всем предметам, в последнем присутствовал на экзамене по Закону Божию.

В 6 часов вечера совершена была в Троицком соборе всенощная, на которой я выходил на литию и величание.

25-го числа, в воскресенье, в 3 часа пополудни я отправился со своею свитой из Осташкова на монастырском пароходе по озеру Селигеру в обитель преподобного Нила и чрез полчаса был уже там. Вид с озера на монастырь необыкновенно красив. На пристани встретила меня с крестным ходом братия и привела в главный монастырский храм, где почивают нетленные мощи угодника Божия Нила. После краткой литии и многолетия я вошел в алтарь и приложился к престолу, затем с благоговением повергся пред святыми мощами угодника Нила.

Из собора под сильным дождем с холодным ветром прошел я в устроенные для приездов архиерейских особые покои. Покои эти весьма просторны, удобны и прилично меблированы.

26-го числа в 9 часов слушал я в монастырском coборе литургию, которую совершал настоятель с братией; после литургии отправлен был, по древнему обычаю, молебен пред Владимирскою иконой Божией Матери, бывшей у преподобного Нила келейной. При богослужении я приметил у архимандрита некоторую особенность, о которой прежде не имел сведения: он служил с панагией на персях. Оказалось, что эта привилегия принадлежит настоятелям Ниловой пустыни с 1824 года. Поводом к дарованию такой привилегии послужило следующее обстоятельство. 12-го июля 1820 года Нилова пустынь осчастливлена была посещением блаженной памяти государя императора Александра Павловича. Государь слушал в тот день в пустыни литургию и по окончании ее обозрел весь монастырь и затем был в кельях настоятеля, вкусил предложенной ему монастырской пищи и, выразив настоятелю, архимандриту Павлу († 1840 года), удовольствие за благоустройство обители, отправился обратно в Осташков, откуда в тот же день пожаловал в монастырскую ризницу золотую с такою же цепочкой панагию, украшенную бриллиантами. Впоследствии, именно в 1824 году, разрешено от Святейшего Синода возлагать на себя панагию архимандриту пустыни при священнослужении, впрочем, только в великие праздники и высокоторжественные царские дни.

Местоположение Ниловой пустыни на небольшом острове среди обширного и по времени бурного озера Селигера весьма живописно. Пустынная и уединенная в обыкновенное время обитель во время моего пребывания там была оживлена бесчисленным множеством поклонников с разных сторон.

На следующий день, 27-го числа, в день обретения мощей преподобного Нила в 8 часов утра начался перезвон и затем благовест к литургии. Около 9 ¹/₂ часов прибыл из Осташковских церквей крестный ход на барже, украшенной разноцветными флагами и буксируемой 9-ю небольшими лодками с гребцами в красивой однообразной одежде; кроме того, баржу сопровождала целая флотилия больших и малых лодок с богомольцами: прекрасная и необычайная картина!.. На монастырской пристани встречен был мною с братиею городской крестный ход. Затем началась Божественная литургия, по окончании коей поднята была священнослужителями находившаяся посреди собора рака с мощами угодника Божия Нила и вынесена из храма. На площади пред собором совершено было мною водоосвящение; затем двинулся крестный ход с монастырскою и городскою святынею вокруг монастырских стен, между тем тысячи богомольцев на всем протяжении крестного хода подходили под раку мощей преподобного Нила. Умилительно было видеть это благоговение и искреннее благочестие многотысячной массы богомольцев, стекшихся с разных сторон, из разных весей и градов.

Шествие святыни продолжалось до 2 часов пополудни.

По окончании всего духовенство, участвовавшее в богослужении и крестном ходе, а также некоторые из почетнейших светских лиц приглашены были сначала в архиерейские покои на чай и закуску, а затем в братскую трапезу, где был предложен праздничный стол, за которым, однако ж, по древнему обычаю, кроме монастырского пива и меда, никаких других напитков не допускается.

После трапезы, в 4 часа пополудни, по совершении в соборном храме молебствия, городские иконы и духовенство тем же путем и в таком же порядке, в каком пришли, возвратились обратно в Осташков.

Возвратившись из церкви в свои покои, я нашел пакет, привезенный с почты, с консисторскими делами и разными просьбами, между коими оказалось письмо от моего внука, Геннадия Федоровича Виноградова[610].

Вот что он писал мне от 26-го числа из Москвы:

«Пребывание мое в родной земле Владимирской было непродолжительно: на 6-й день по возвращение из Твери телеграмма из Москвы от 22 мая принесла в Иваново приятную весть об определении меня на священническое место к московской Петропавловской, что в Лефортове, церкви. Будущее теперь для меня определилось: я должен быть пастырем и руководителем вверенного мне архипастырскою милостью прихода при Петропавловской церкви. Обязанности священника, как пастыря и руководителя пасомых, ответственны пред Богом и людьми: прошу Ваших архипастырских молитв, да поможет мне Всевышний быть достойным служителем пред престолом Царя Небесного и точным выполнителем обязанностей пастыря церкви Христовой.

По приезде из Иваново-Вознесенска я являлся к митрополиту Московскому с благодарностью за предоставление мне священнического места. Владыка принял меня ласково, благословил и преподал несколько замечаний, полезных для пастыря Московской церкви. “Вы не москвич, – сказал, между прочим, владыка, – а потому, вероятно, и не знакомы с порядками и обычаями московской жизни. Москвичи требуют от священника соблюдения старинных обычаев. Москвичи не любят священников-академиков, как нарушителей порядков старины, и потому постоянно просят, чтобы отцов диаконов я рукополагал им во священника”. В ответ на наставления архипастыря мною сказано было следующее: “Я родом из Иваново-Вознесенска – центра раскола Владимирской губернии. Мой родитель – диакон единоверческой церкви, а потому с обычаями и порядками старины я достаточно знаком”. “Ну и хорошо, – с улыбкою сказал владыка, – старайтесь быть полезным пастырем”.

Вчера ездил в Лефортово. Видел Петропавловскую церковь и дом священника (церковный). Церковь стоит почти на конце Лефортовской части, верстах в 6 от Кремля; по внешнему виду церковь обширна и благоустроена. Дом церковный для священника невелик и неказист; на первых порах следует быть довольным и малым».

В 3 часа пополудни я отправился на пароходе, в сопровождении Ниловского архимандрита Арсения, в сельцо Бухвостово, для посещения знакомой мне по Витебску вдовы действительного статского советника Александры Ивановны Толстой.

Село Бухвостово расположено на берегу озера Селигер. Дом помещичий каменный двухэтажный, очень поместительный и прилично меблированный; при доме небольшой сад, но довольно обширное хозяйство.

После вечернего чая и богатого десерта приготовлен был ужин, за которым шла приятная, можно сказать, семейная беседа.

После ужина, на том же пароходе, мы с архимандритом отправились при свете вечерней зари и мерцающих на небе звезд в Нилову пустынь, куда и прибыли около 12-ти часов ночи благополучно.

В 10 часов слушал позднюю литургию, а после литургии обозревал монастырские церкви, ризницу, библиотеку, посетил некоторые братские кельи.

Всех церквей в Ниловой пустыни шесть и седьмая вне стен монастырских, на полуострове, называемом «Светлица» и отделяемом от пустыни небольшим проливом. Особенное внимание заслуживает как по обширности, так и по архитектуре главный храм во имя Богоявления Господня. Он воздвигнут в 1825 году тщанием настоятеля пустыни архимандрита Павла. План и фасад храма составлены были архитектором Шарлеманом[611], а строение производилось под наблюдением архитектора – швейцарца Анжело Беттани. Внутреннее благолепие храма соответствует его архитектурным достоинствам. Напрестольная одежда, царские двери, лампады пред местными иконами – все эти предметы серебряные.

В монастырской ризнице хранится довольно много священных и церковных предметов, примечательных как по древности, так и по своей ценности.

В библиотеке, кроме церковно-богослужебных книг, много сочинений не только духовно-нравственного содержания, но и по разным отраслям наук, и притом не только на русском, но и на иностранных языках. Есть также довольно древних рукописей разного содержания, и некоторые из них с красивыми миниатюрами.

Способы для поддержания монастырских зданий и содержания братии весьма достаточны (до 50 тысяч рублей); но число братии не слишком велико – 55 человек и с настоятелем.

Настоятель архимандрит Арсений, не имея высокого умственного образования (он уволен из училища), отличается искренним благочестием и строгой аскетической жизнью[612].

31-го числа, выслушавши раннюю литургию, в 10 часов утра оставил я гостеприимную пустынь и, переправившись чрез озеро на пароходе в Осташков, отсюда в 12 часов выехал в экипаже по направлению к г. Ржеву.

Затем приехал в г. Старицу и, посетивши собор, остановился на ночлег в Успенском монастыре. Здесь нашел я благочинного монастырей Новоторжского архимандрита Антония. Вечером имел разговор с смотрителем духовного училища Васильевым[613] о постройке нового здания для училища.

5-го числа в 8 часов утра я оставил Старицу и поспешил в Тверь, где ожидало меня очень важное дело по постройке нового семинарского здания.

20-го числа получил я письмо из-за границы от профессора Московского университета Феодора Ивановича Буслаева.

Он писал мне:

«Радуюсь случаю, что первое мое письмо к Вам в Тверь не из Москвы, а из Германии, потому что, кроме изъявления моего глубокого уважения и преданности, в которых Ваше преосвященство не можете сомневаться, письмо мое должно получить некоторый интерес и по содержанию.

Дрезден издавна был любимым местопребыванием для русских. Со времени эмансипации в нем поселилась целая колония наших помещиков из экономии, при значительно сокращенных доходах вследствие этого переворота. Дети их нарождались и успели вырасти и воспитаться в Дрездене. Потом, через этот город ежегодно проезжают густые толпы наших соотечественников на воды – в Теплиц, Карлсбад, Франценсбад, непременно останавливаются здесь и чтобы отдохнуть от долгого пути, и чтобы запастись покупками.

Как ни велика и ни многолюдна Россия, но на основании сказанного можно предположить, что Дрезден своими нравами и обычаями должен иметь некоторое влияние на русскую интеллигенцию. Вот предмет, на который я позволяю себе обратить внимание Вашего высокопреосвященства.

Дрезден, как столица маленького государства, соединяет в себе удобства столичной жизни с простотою провинциальных нравов. В течение недели промышленная деятельность повсюду кипит; все встают рано, и уже в 8 часов утра повсюду магазины открыты; почтамт доступен уже с 7 часов утра. Что же касается воскресенья и праздников, то в течение всего дня магазины закрыты, и даже на площадях нет обычных утренних рынков, куда доставляют провизию из деревень. Праздник посвящается церкви и для города, и для его окрестностей. Тогда по утрам, в 9-м часу, по-праздничному разодетая публика идет с молитвенниками к церквям. Послеобеденное время остается для отдыха и удовольствия во множестве садов и аллей с ресторанами, где под музыку немцы любят распивать свое пиво. Впрочем, это невинное (без вина) препровождение времени оканчивает каждый день в неделе.

Город невелик, меньше Московского Замоскворечья, потому обыкновенно ходят пешком, а для дальних концов есть омнибусы; экипажи же все крытые употребляются больше иностранцами. Есть целая полоса улиц, соединенных одна с другой (как наша Садовая), огибающих город полукругом, по которым вовсе нет проезда для лошадей: по ним только ходят под тению высоких столетних дерев, насажденных по обе стороны этих улиц-аллей, образованных из домов с тенистыми садами. По аллеям рассеяны скамьи для отдохновения.

Как в аллеях, так и во всех публичных садах и на скверах в течение целого дня – обычный приют для необозримого множества малолетних детей, которых из окрестных домов в близлежащий сад или аллею в тележках привозят няньки или матери, сестры и вообще родственницы детей, а 2-х и 3-летние дети приходят сами на своих ногах. Толпы нянек с детьми группируются в древесной тени на скамьях и время от времени дают детям из своих корзинок чего-нибудь поесть, так как остаются на этой прогулке по нисколько часов сряду. Много есть между няньками молоденьких, но им безопасно поручать детей, потому что целая община нянчащих разного возраста и положения охраняет доброе поведение всех и каждой.

В Париже на каждом шагу можно встретить повапленную прелестницу; здесь в течение десяти дней мы с женою не встретили ни одной непристойной женщины. Если и попадаются такие, то из иностранных, на так называемой Brűhlsche Terrasse, предназначенной для проезжей публики.

У нас трактиры и рестораны посещаются только мужчинами, за малым исключением таких привилегированных мест, как Эрмитаж или Славянский Базар и некоторые иностранные рестораны на Петровке. В Дрездене по вечерам в кофейни и рестораны семейные люди приходят непременно с женами, которые иногда берут с собою рукоделье. А жена и мать в Дрездене имеют полное право на разделение с мужем общественных удовольствий. С раннего утра она занята делом. Утром с своею сумкой ходит за провизией, затем вывозит тележку с ребенком или выводит малолетних в аллею, пока нянька прибирает комнаты и заготовляет в кухне стряпню, за которую принимается хозяйка, воротившаяся с детьми домой. На рынках и в магазинах сидят больше продавщицы, чем продавцы.

Семейные нравы не заперты здесь в четырех стенах, а постоянно проходят у всех на глазах, в жизни общественной, в садах и ресторанах, на рынке, и везде вместе с детьми и без магометанского отлучения женщин от мужчин.

Я и моя жена испрашиваем Вашего архипастырского благословения».

Из Петербурга писал мне конфиденциально от 17-го числа обер-прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев:

«Не могу скрыть от Вас, что прискорбный случай в Отроче монастыре, при посещении великих князей и королевы греческой, произвел здесь тяжелое впечатление, о чем я имею официальное извещение. Осуждают беспорядок монастырского управления, при коем возможно было настоятелю отлучиться в тот день, когда следовало ожидать вероятного посещения высочайших особ, находившихся в городе, a иеромонаху – ведомому пьянице, страдавшему запоем и в хмелю беспокойном, проникнуть в церковь и следовать за посетителями безвозбранно. Настоятелю и грешно и стыдно такое небрежение. Вот какие слышатся речи, и против них возразить нечего. Монастырь Отроч, сколько помню, всегда был не в порядке; замечено было это и при посещении его в 1866 году великими князьями цесаревичем и Владимиром, когда и я при них находился. А место историческое и, конечно, посещается многими.

Примите, высокопреосвященнейший владыко, уверение в совершенном уважении и преданности, с коими имею честь быть…»

В ответ на это писал я от 31-го числа:

«Прискорбный случай 3-го июля в Тверском Отроче монастыре, о котором Вы изволите писать, ни для кого, может быть, не был столь прискорбен, как для меня, главного начальника епархии. Подробности этого случая, конечно, известны Вашему превосходительству из рапорта секретаря консистории и из моего донесения Святейшему Синоду. Посещения Отроча монастыря высочайшими особами, без сомнения, надлежало ожидать, и об этом был предупрежден настоятель; но чтобы могла быть допущена при этом посещении такая неслыханная дерзость со стороны нетрезвого иеромонаха, этого и вообразить было нельзя.

Но огорченные этою дерзостью высочайшие особы по-своему христианскому великодушию снисходительнее воззрели на безрассудный поступок иеромонаха, нежели как можно было ожидать. По крайней мере, так могу заключать из милостивого обращения со мною ее высочества великой княгини Александры Иосифовны, когда я, приглашенный во дворец, имел честь представляться ее высочеству и прочим августейшими особам; причем, конечно, почел я долгом просить извинения и прощения за встретившийся в Отроче монастыре прискорбный случай. Как бы в вознаграждение за причиненное ее высочеству и августейшим ее детям огорчение, она пожелала, чтобы я лично показал ей свой кафедральный собор, хотя она изволила уже быть там 2-го числа, накануне Отроческого происшествия. Воля великой княгини, без сомнения, была исполнена. Но я, с своей стороны, еще 2-го числа, в самый день прибытия в Тверь высочайших особ, предлагал великому князю Константину Константиновичу, почтившему меня в этот же день, в 4 часа пополудни, своим посещением и высказавшему намерение быть в подгороднем Успенском Желтикове монастыре, сопутствовать его высочеству в этот монастырь, но он отклонил мое предложение. Между тем в тот же день в 6-м часу вечера ее высочество великая княгиня Александра Иосифовна с королевою эллинов и великим князем Константином Константиновичем изволили посетить Желтиков монастырь инкогнито, во время вечернего богослужения, и пробыли в храме около получаса, как донес мне настоятель монастыря. Если бы я заранее знал о времени посещения их высочествами Отроча монастыря, я, без сомнения, поспешил бы туда для встречи высоких посетителей, и в таком случае, вероятно, ничего неприятного не произошло бы там. 4-го числа вечером их высочества неожиданно также посетили Тверской женский монастырь и удостоили своим посещением кельи игумении, милостиво приняв от нее угощение десертом.

О состоянии монастырей и монашества вообще я желал бы войти в более подробное рассуждение с Вашим превосходительством, но отлагаю это до другого времени и всего бы лучше до личного с Вашим превосходительством свидания».

13-го числа получил письмо из Торжка от преосвященного Иакова, епископа Муромского, который был там у сына, судебного следователя:

«С 9 августа я живу в Торжке, ежедневно молясь о Вас вместе с Вашей паствой, а 14 числа думаю выехать в самый полдень и в пятом часу дня лично поклониться Вашему высокопреосвященству и воспользоваться Вашим любезным приглашением на перепутье.

Будьте милостивы, прикажите выслать экипаж к железной дороге в 4-е часа».

14-го числа в 4 часа пополудни отправлен был мною на станцию железной дороги экипаж для встречи гостя, преосвященного Муромского Иакова. Этому почтенному гостю я тем более был рад, что с ним мы давно не видались.

В последний раз я видел его в 1867 году, когда я приезжал в Москву из Витебска на юбилей покойного митрополита Филарета и когда преосвященный Иаков был еще настоятелем Московского Данилова монастыря. После столь продолжительной разлуки, естественно, немало нашлось у нас предметов для взаимного собеседования. Много беседовали мы с ним и о незабвенной Москве, и о родном для меня Владимире, и о еще более родственном для меня Муроме.

4-го сентября получен был циркулярный секретный указ Святейшего Синода от 20 августа. (№ 6) «О мерах к предотвращению случаев посвящения в духовный сан лиц, признаваемых гражданскою властью неблагонадежными в политическом отношении».

19-го числа, в 8 ¹/₂ часов утра, отправился в Николо-Столпенскую пустынь, отстоящую в 10-ти верстах от города.

Ночью выпал небольшой снег, а утром подморозило; поэтому ехать по грунтовой дороге было и легко, и приятно.

Приехавши в половине 10-го часа в пустынь, я взошел в настоятельские покои, откуда потом с обычною процессией отправился в церковь. Церковь теплая небольшая, но прилично украшенная усердием Вышневолоцкой купчихи Анны Яковлевны Жабинской. По совершении обычного обряда малого водоосвящения и окропления святою водою храма и всех принадлежностей начата была литургия. Богомольцев, кроме крестьян – прихожан пустыни, немало было и из города. После литургии в настоятельских покоях, на счет благотворительницы, предложена была праздничная трапеза.

На обратном пути из пустыни я заезжал в Казанскую женскую общину, где встретил покровителя ее князя Путятина. В общине продолжались и начинались вновь обширные каменные постройки, как то соборный храм и гостиница.

Вечер провел я, после утомительных дневных трудов, в мирной беседе с семейством моего гостеприимного хозяина.

20-го числа, в 2 часа пополуночи, оставил я Вышний Волочек и в 5 часов утра был уже в Твери.

23-го числа осматривал, в сопровождении вице-директора хозяйственного управления при Святейшем Синоде П.И. Остроумова, новое здание семинарии и затем посетил некоторые классы.

30-го числа вечером приехал ко мне из Москвы добрый товарищ мой по академии А.Е. Викторов, и это уже четвертое посещение его в течение года. С ним я встретил и день своего Ангела.

1-го октября праздник Покрова Пресвятой Богородицы и память преподобного Саввы, Вишерского чудотворца, моего небесного патрона.

Желая избежать поздравлений в этот день, я решился на этот раз удалиться из города и провести утреннее время в подгородной Николо-Малицкой обители, где, кстати, совершался храмовый праздник в честь Покрова Пресвятой Богородицы. Там я отстоял литургию и выслушал молебен Божией Матери и преподобному Саввe.

В Малицкий монастырь сопутствовали мне приехавший накануне из Москвы А.Е. Викторов и пребывавший еще в Твери вице-директор хозяйственного управления П.И. Остроумов.

После обедни в покоях настоятеля, иеромонаха Даниила, все мы пообедали, затем погуляли в монастырской сосновой роще и в 3 часа пополудни возвратились домой.

Здесь нашел я 36 поздравительных телеграмм и более 20-ти такого же содержания писем.

Из числа 36-ти телеграмм 13 получено было из Харькова, 7 из Москвы, 6 из разных городов Тверской губернии, 5 из Витебска и Полоцка и столько же из разных других мест.

10-го числа я препроводил в новооткрытое при Московской духовной академии братство преподобного Сергия, для вспомоществования нуждающимся студентам этой академии, 300 рублей при следующем письме:

«Вполне сочувствуя благой цели учреждения братства, почитаю священным долгом принести оному со своей стороны посильную жертву. Прилагаемые при сем 300 рублей прошу принять от меня на вспомоществование нуждающимся студентам академии, где я сам был и воспитанником, и начальником».

Совет означенного братства, получив сделанный мною взнос, выслал мне от 15-го числа, за подписью председателя своего, преосвященного Алексия, епископа Можайского, квитанцию за № 168, в которой назвал меня пожизненным членом братства.

16-го числа писал я в Москву преосвященному Алексию, епископу Можайскому, в ответ на его письмо от 30 сентября:

«Приношу Вам искреннюю благодарность за любезное приветствие меня со днем Ангела и за Ваши братские молитвенные благожелания.

Благодарю Вас также и за сообщение мне новостей московских и академических, хотя некоторые из них мне были уже известны.

Позвольте затем обратиться к Вашему преосвященству, как истому канонисту, за разрешением следующего казуистического вопроса: можно ли и должно ли возводить в священный сан монаха, пришедшего в монастырь из военной службы, бывшего в сражениях и поражавшего врагов? Вопрос этот занимает мою консисторию по поводу ходатайства одного настоятеля о возведении в священный сан монаха именно из таких военных. Благоволите, преосвященнейший, указать нам определенные правила или примеры для решения этого вопроса в том или другом смысле и, если можно, не замедлите исполнением нашей просьбы».

20-го числа получил я письмо из Москвы от преосвященного Алексия, епископа Можайского. Он писал мне от 18-го числа в ответ на мое письмо от 16-го числа:

«Приношу Вашему высокопреосвященству глубочайшую благодарность за любвеобильное отеческое послание от 16 октября. Да помилует Вас Господь за Вашу к моему недостоинству милость!

На вопрос Вашего высокопреосвященства о том, можно ли возводить в священный сан монаха, пришедшего в монастырь из военной службы и поражавшего врагов, я ответствую утвердительно, имея основанием к такому ответу следующее:

1. В 83 правиле святых апостол читаем: “Епископ, или пресвитер, или диакон, в воинском деле упражняющийся и хотящий удержати обое, т. е. римское начальство и священническую должность: да будет извержен из священного сана”. Следовательно, хотящий удержать одно, т. е. священническую должность, не будет извержен. И следовательно, и оставивший воинское дело может получить священническую должность.

2. В 7 правиле IV Вселенского Собора: “вчиненным единожды в клир и монахам определили мы не вступати ни в воинскую службу, ни в мирский чин, иначе дерзнувших на сие и не возвращающихся с раскаянием к тому, что прежде избрали для Бога, предавати анафеме”. И отсюда выводится та же мысль. В толкованиях Вальсамона, Зонары и Аристина на сказанные правила представляется несколько разъяснений, приводящих к той же мысли.

3. В пространном христианском катехизисе, в учении о 6-й заповеди, второй вопрос следующий: “Вопрос. Всякое ли отнятие жизни есть законопреступное убийство? Ответ. Не есть беззаконное убийство, когда отнимают жизнь по должности, как то: когда убивают неприятеля на войне за государя и Отечество”.

4. Примеров допущения людей военных до священства и даже до архиерейства мне известно несколько. Преосвященный Леонид[614] был в военной службе и мог застрелить неприятеля. Соловецкий архимандрит Александр[615] в 1854 году и действительно стрелял в англичанина и, может быть, и действительно застрелил хотя одного человека и, однако же, получил архиерейство. В Лавре был иеромонах Никон (Голохвастов), прежде бывший полковником и, может быть, убивавший неприятеля, например, в Венгерскую кампанию. Может быть, этот иеромонах известен и Вашему высокопреосвященству. Настоящий Задонский архимандрит Димитрий также из офицеров[616].

Из сих оснований и примеров вывожу заключение, что военные люди могут получать священный сан.

Смиреннейше испрашивая архипастырского благословения и святительских молитв Вашего высокопреосвященства, с глубочайшим почитанием и совершеннейшею преданностию имею честь пребыть…»

5-го числа получил я письмо из Владимира от преосвященного Иакова, который от 3-го числа писал мне:

«Книги говорят, что 4 ноября исполнится Вам 18 лет в сане епископском. День хиротонии владыки местным духовенством встарь праздновался как светлый день епархии. Ныне это вывелось. Позволяю себе прийти к Вам с словом приветствия: “Архиерейство Твое да помянет Господь Бог во царствии Своем!” Будь это не за горами, можно бы лично сказать Вам мои благожелания и обнять Вас по-братски. Милость Божия да будет со всеми нами».

8-гo числа имел я честь получить собственноручное письмо[617] из Стрельны от его императорского высочества великого князя Константина Константиновича. Вот что изволил писать мне от 5-го числа великий князь:

«Преосвященнейший владыка!

В память пребывания нашего в Твери в первых числах июля нынешнего года сестра моя королева эллинов и я посылаем лампаду к мощам святого благоверного князя Михаила Тверского. Мы просим Ваше преосвященство, чтобы наша лампада была раз навсегда повешена над ракой князя-мученика. Желая, чтобы пожертвованная нами лампада была неугасимою, великая княгиня моя матушка и брат Дмитрий вносят вклад триста рублей, которые вскоре будут препровождены Вашему преосвященству.

Несколько дней, проведенных в Твери, оставили нам самое приятное впечатление. Нам тем более отрадно знать, что, под видом неугасимого огня, наши молитвы присоединятся к молениям многих православных, с верою припадающих к мощам святого князя Михаила.

Прошу благословения Вашего. Совершенно преданный Вашему преосвященству Константин».

23-го числа в 7 часов утра имел я утешение получить из Санкт-Петербурга от его высочества великого князя Константина Константиновича телеграмму следующего содержания:

«Приветствую Вас, преосвященнейший владыко, с сослужащими Вам и усердных православных тверитян, совершающих память святого благоверного князя Михаила, перед уходом в долгое плавание, расставаясь с родиною; прошу молитв и напутственного благословения Вашего преосвященства. Константин».

Получив такую лестную телеграмму, я немедленно распорядился совершением в кафедральном соборе пред мощами благоверного князя Михаила молебна «в путь шествующим» и вслед за тем поспешил отправить в Санкт-Петербург его высочеству телеграмму.

1-го декабря получил я письмо из Владимира от преосвященного Иакова.

«Приношу Вам мою душевную благодарность за поздравление меня со днем Ангела и за добрые пожелания и честь имею препроводить два экземпляра акафиста Муромским чудотворцам.

Преосвященный Амвросий[618] трусит из-за своего слова о союзе государства с Церковью[619], а мы не видим, из-за чего беспокоиться. Вопрос разрешается не очень глубоко, но спокойно и сдержанно.

В Москве получено разрешение об учреждении эмеритальной кассы для духовенства. То же и для Петербургской епархии.

Вы верно считаете время моего пострижения. Меня постригал ректор Московской семинарии Иосиф[620], впоследствии Воронежский архиепископ, 27 ноября 1838 года в Заиконоспасском монастыре, а восприемником был инспектор Алексий[621], умерший Тверским архиепископом. Посвящение же меня во диакона было 6 августа 1836 года в Новоспасском монастыре покойным митрополитом Филаретом».

20-го числа, после литургии в кафедральном соборе, служил я молебен, пред приведением к присяге дворян по случаю выборов, Христу Спасителю; при чем сказана была мною краткая речь.

В должность губернского предводителя избран был князь Путятин[622], а кандидатом к нему князь Борис Васильевич Мещерский[623]; но, за преклонностью лет и слабостью здоровья первого, в должности предводителя дворянства утвержден последний.

25-го числа, в день праздника Рождества Христова, пред литургией приветствовали меня представители городского общества, а после литургии, совершенной мною в кафедральном соборе, поздравляли меня, по обычаю, гражданские власти, у коих затем и я не остался в долгу.

Между тем получены были мною в тот же день с разных сторон и письменные поздравления.

1881 год

Новый год начался у меня старыми обычными порядками, то есть молитвою в храме и благожелательными поздравлениями в доме.

Кроме личных поздравлений, получено было мною несколько телеграфических и письменных приветствий с разных сторон.

1-е марта. Неделя Православия. На этот день, по обычаю, перенесено было празднование дня рождения государя наследника цесаревича Александра Александровича с 26-го числа февраля, случившегося в этом году в четверть 1-й недели Великого поста, когда, по уставу Православной Церкви, не допускается никакого празднества церковного. Я служил в кафедральном соборе литургию и благодарственный молебен, но обряд Православия, совершаемый обыкновенно в этот день, был уже отложен.

На следующий день я готовился служить в Успенском Желтикове монастыре по случаю празднования дня памяти (2-го числа) святителя Арсения, епископа Тверского. Вечером выслушал в своей крестовой церкви вечерню и утреню и затем, прочитавши в келье вечернее правило, лег в 11-ть часов в постель. Едва я заснул, как будит меня келейник и говорит, что приехал с какою-то телеграммой полицеймейстер. Наскоро одевшись, выхожу в гостиную. Полицеймейстер, бледный как полотно, молча подает мне телеграмму. Читаю: «Сегодня, первого марта, в час сорок пять минуть, при возвращении государя императора с развода, совершено было покушение на священную жизнь его величества посредством брошенных двух разрывных снарядов. Первый из них повредил экипаж его величества, разрыв второго нанес тяжелые раны государю. По возвращении в Зимний дворец его величество изволил приобщиться Святых Таин и затем в Бозе почил. Один из злодеев схвачен. Министр внутренних дел генерал-адъютант граф Лорис-Меликов».

Ужасом поразили меня эти неожиданные слова…

Взволнованный этою горькою вестью, я едва в состоянии был отвечать на вопросы, предлагаемые мне полицеймейстером от имени начальника губернии относительно совершения панихиды по убиенном царе и приведения к присяге на верность новому императору.

Условлено было совершить 2-го числа панихиду в кафедральном соборе пред литургией, а после литургии отправить молебен на восшествие на престол государя императора Александра Александровича и затем привести чиновников и всех, находившихся в соборе, к установленной присяге.

К одиннадцати часам прибыл я в собор, переполненный народом, так что многие чиновники, приехавшие вместе со мною, не могли проникнуть в храм и остались под открытым небом, между толпами народа, не вместившегося в соборе. После облачения и пред начатием панихиды я обратился с облачального амвона к предстоявшему народу с следующими словами:

«Православные сынове Poccии! Вчера в сем святом храме мы празднственно торжествовали и усердно возносили к престолу Царя царей благодарственные мольбы о рождении и благоденственном житии возлюбленного сына и наследника царева.

Ныне в этом же храме собрала нас ужасная и поразительная весть о пресечении драгоценной жизни возлюбленнейшего царя нашего и отца Отечества…

Внемлите сей роковой вести…»

По окончании панихиды совершена была мною соборно литургия Преждеосвященных Даров с заупокойной ектеньей о новопреставившемся рабе Божием благочестивейшем государе императоре Александре Николаевиче.

Страшное событие 1-го марта поразило ужасом и невыразимою скорбью сердца всех верных сынов России. Все журналы и газеты переполнены были излиянием этой глубокой душевной скорби.

12 числа [апреля]. День святой Пасхи. Утреню, литургию и вечерню совершал в этот светлый и всерадостный день, по обычаю, в кафедральном соборе. Но во время утрени этого великого дня дух мой был огорчен и расстроен разными беспорядками священнослужащих и нестройным пением певчих…

После литургии утро было занято, по обыкновению, приемом поздравлений. Среди личных приветствий с светлым праздником немало получено было поздравлений письменных.

17-го числа, в пятницу Светлой недели, служил я в кафедральном соборе. В конце литургии читал громогласно с амвона воззвание Святейшего Правительствующего Синода к пастырям и пасомым Российской Церкви по поводу современных прискорбных событий в России[624].

17-го числа писал мне протоиерей Зернов:

«Хотя и поздно, но от искренно преданной Вашему высокопреосвященству души приношу Вам поздравление со светлым праздником Воскресения Христова. О, если бы от светлости его расточились враги Божии, которых развелось в нашей, видно, оставленной Богом стране такое множество и которых сила на злодейство приводит в ужас всех добрых и честных людей! Если эти бездельники показывают такую страшную силу адского напряжения, ужели у людей честных и верных не найдется силы противодействия злу? Ужели всего будем ждать от правительства, а сами помогать ему станем только словами, изъявлениями сожаления, ужаса, омерзения и подпискою на памятник? А по всей видимости бо́льшего нельзя ожидать; разве всесильная благодать Господня коснется душ ваших и возбудит нас от нравственной дремоты, по гласу Святейшего Синода!

Между тем у врагов наших какая дерзость бесстрашная! Вот уже после казни злодеев они без страха издеваются над нами, над правительством, над общественною безопасностию и над мерами к ее охранению, принимаемыми правительством: появились в Москве и разбрасывают возмутительные прокламации. Наши университеты тоже никому покоя не дают. Что же это за люди выйдут оттуда! Что за общество будет, в состав которого войдут эти хваты?

Университет!.. При этом имени у скольких отцов и матерей в смятении бьется сердце и дух занимается! У меня два сына учатся там. До сих пор хранит меня Господь – словно непричастны к беспорядкам. Утвердит ли Господь Свою охрану до конца над ними, не ведаю. Делаем, что можем: молимся, предостерегаем и упрашиваем вместе с материю поберечь себя и нас! Молюся о здравии и спасении Вашем. Даруй Вам, Господи, многия лета святительствовать ко благу Церкви и Отечества! Усердно прошу Вашей святительской молитвы о мне, грешном, и благословения архипастырского семейству моему».

6-го числа [июня] дошли до меня верные сведения о болезненном состоянии высокопреосвященного Филофея, митрополита Киевского. К великому прискорбию всех его чтущих, он впал в расстройство умственных сил. Причиною этого печального и ни для кого неожиданного состояния досточтимого иерарха одни полагают нравственное потрясете вследствие ужасного события 1-го марта; другие – крайнее истощение организма от недостаточного питания и чрезмерно усиленного занятия епархиальными делами и экстренными поручениями от Святейшего Синода; иные приписывают душевное расстройство владыки влиянию подметных писем от социалистов, в коих угрожали взрывом Киево-Печерской Лавры; наконец, на это расстройство имело, говорят, влияние известное уголовное дело о вдове надворного советника Булах – одной из учредительниц Ржевского училища девиц духовного ведомства. Но очень вероятно, что все эти причины в своей совокупности произвели печальную катастрофу в состоянии здоровья Киевского святителя.

20-го числа был у меня из Москвы Ф.М. Матвеев и сказывал, что митрополит Макарий, явившись в Москву с подстриженными волосами на голове и бороде, произвел большой соблазн между раскольниками, а своею проповедью 17-го мая в защиту евреев оскорбил национальное чувство московских граждан. В тот же день, после литургии в Успенском соборе, пред заседанием в собрании Миссионерского общества вдвоем с генерал-губернатором[625] пил в своих Чудовских покоях чай и завтракал, а викарии его оставались – один в Соборной палате, а другой в Мироварной палате. Это также возбудило в обществе неблагоприятные толки.