1-го января, в день нового года, служил я, по обыкновению, в кафедральном соборе и затем принимал обычные поздравления. Так как к этому дню написанная мною книга, под заглавием «Воспоминания о высокопреосвященном Леониде, архиепископе Ярославском и Ростовском», была уже окончена печатанием и мною получено было несколько экземпляров, хотя и не был еще прислан из цензурного комитета билет на выпуск книги из типографии, я, ради нового года, роздал по экземпляру некоторым из более почетных поздравителей, как, например, начальнику губернии князю Д.Н. Крапоткину, преосвященному Вениамину и другим.

8-го числа получил я письмо из Москвы от преосвященного Игнатия, который писал мне от 6-го числа:

«От ректорской должности[532] в академии отрицается и Кудрявцев-Платонов[533]. Думают о Лаврове[534], который изъявил желание принять иеромонашество. Даже Сергей Константинович не прочь сделаться преемником отца архимандрита Михаила, если бы ему было предложено.

Хиротония отца Амвросия предполагается 15-го января. Если что знаете, владыко, о Костроме, прошу мне сообщить. Кажется, мне не миновать туда пути, хотя дело еще не утверждено и состоится не прежде, как новый преосвященный Можайский, по возвращении из Петербурга, вступит в должность, чтобы столица не осталась без викария».

Титульный лист «Палеографических снимков»

На письмо это отвечал я 16-го числа:

«Если Вам уже суждено отправиться в славный град Кострому, то да будет благословен Ваш путь! Но мне жаль, что Вы оставите Москву, не побывавши в Харькове.

О Костроме не могу сообщить Вашему преосвященству никаких точных и обстоятельных сведений. Там я никогда не бывал, хотя и имел намерение посетить Кострому в июле 1861 года из Ярославля, где я был на ревизии: обстоятельства не дозволили исполнить это намерение.

Кострома, как слыхал я, город хороший, хотя не так богат, как Ярославль. Пространство епархии обширное и лесистое. Церквей и причтов очень достаточно, как видно из отчетов обер-прокурорских; следовательно, и занятий для епархиального архиерея немало. Но, при помощи викария, я уверен, Вы будете иметь там более свободного времени, нежели в Москве, в особенности если хорошо организована консистория. Тамошний секретарь, как мне известно, очень умный человек; не знаю, в такой ли мере честный и благонамеренный. В делах епархиального управления консисторский секретарь – главная пружина.

Позвольте надеяться, что Вы время от времени будете извещать меня об обстоятельствах предстоящего Вам нового положения».

22-го числа писал я в Москву А.В. Краснопевкову:

«Спешу представить Вам и сестрицам Вашим по экземпляру изданной мною в память Вашего дорогого брата, а моего незабвенного друга книги.

Примите усердный труд мой с любовию, и да будет он Вам на утешение».

8-го февраля получено было мною три письма: два из Москвы и одно из Могилева.

Из Москвы писали мне А.В. Краснопевков и редактор «Душеполезного чтения» протоиерей В.П. Нечаев.

А.В. Краснопевков писал от 6-го числа:

«С чувством глубокой благодарности получил я изданную Вами книгу воспоминаний о покойном моем брате. Не говоря уже о том, что она будет мне всегда служить утешительным воспоминанием о человеке, который был для меня не только братом, но и другом и сильным молитвенником пред Господом, она останется и утешительным напоминанием и Вашей дружбы к покойному, который так высоко ценил эту духовную с Вами связь.

Приложенные экземпляры для сестер и присланные отдельно двенадцать экземпляров будут розданы по назначению.

Дай Бог, чтобы Господь послал Вам всякие утешения за те утешения, какие Вы доставляете близким к покойному преосвященному, предавая печати его слова и его действия».

1-го марта получено было письмо из Москвы, писал мне преосвященный Игнатий[535], предназначенный к перемещению на Костромскую кафедру:

«11-го февраля высочайше утверждено назначение епископа Дмитровского на Костромскую кафедру, и протокол в Синоде уже подписан, но указом медлят, чтобы пробыть мне в Москве некоторое время. Полагают, что преосвященный Амвросий будет в Дмитров перемещен с оставлением в Богоявленском монастыре, согласно его желанию, а новый Можайский будет жить на Саввиновском подворье. В Синоде еще не рассуждали, кто будет Можайским.

Владыка[536] по получении Указа зовет меня в Петербург – побеседовать и проститься с ним, не надеясь меня застать здесь в начале апреля. Из Костромы надеюсь, владыка святый, временем беседовать с Вами писанием».

8-гo числа имел я утешение получить краткое благодарственное послание из Санкт-Петербурга от Московского святителя, высокопреосвященного митрополита Иннокентия. Вот что писал мне от 4-го числа слепой старец-святитель:

«Преосвященнейший владыко, возлюбленный о Господе брат и сослужитель!

Приношу Вам искреннюю благодарность мою за присланную мне Вами книгу “Воспоминания”, которую я прочитал и, правильнее сказать, дослушал только вчера. Видно, что эта книга составит l-й том Вашего мемуара. Завидую Вам, что Вы и желаете, и можете писать подобные вещи. А я желал бы подражать Вам, но не могу ни читать, ни писать…

Поручая себя молитвам Вашим, имею честь быть с братскою о Господе любовию и искреннею преданностию Вашего преосвященства покорнейшим слугою…»

Начальные две строки и шесть последних написаны собственною нетвердою рукою досточтимого архипастыря, прочие – рукою домашнего секретаря.

14-го числа получено было мною из Москвы письмо от действительного статского советника Андрея Владимировича Симанского[537].

Вот что писал мне от 14-го числа Андрей Владимирович:

«Достойноуважаемый преосвященнейший владыко!

Я и вся семья моя, читая воспоминания Ваши о бесценном, незаменимом и обожаемом нами приснопамятном высокопреосвященнейшем Леониде, обливались слезами, видя, как Вы его искренно любили, точно понимали и считали своим незабвенным другом. Все изложение Ваше так и дышит своею правдивостию, непритворною и нежною ласкою в обычной неофициальной переписке. Нам так было отрадно тотчас приобрести эту книгу у Ферапонтова[538], лишь только о выходе ее узнали, ибо, по совести скажу, не проходит дня, когда бы мы возлюбленного нашего усопшего в чем-либо не вспомнили, независимо от молитвы, которую приносим о нем Господу утром и вечером. Любовь наша и преданность великому иерарху была беспредельна, ибо Высокопреосвященнейший в свою очередь доказал нам свое расположение и внимание не один раз. Под его святительскими благословениями и добрыми советами не только словесными, но, при отсутствии нашем из Москвы, и письменными выросли наши дети – сын и дочь. Ему, и именно ему, обязаны мы во многом, что видим в них детей, глубоко преданных Церкви, нежно нас любящих и во всем, положа руку на сердце, могу сказать, благочестивых. 1-го декабря, накануне своего возвращения в Ярославль, владыка обедал у нас в доме. Могли ли мы думать, что прощаемся с несравненным и чудным нашим гостем навеки и увидим его чрез две недели во гробе, ибо все мы с своим семейством явились, разумеется, тотчас поклониться останкам вечной славы достойной памяти архипастырю и в том самом храме, куда за 5 месяцев тому назад он в первый раз вступал с крестным ходом 11 июля. Этому величественному входу я был очевидцем, ибо неожиданно, за час до прибытия в город горячо любимого владыки, я приехал в Ярославль, и он так был удивлен и порадован – видеть своего москвича, что сказал мне от души: “Я никогда не забуду этого вашего внимания”. Целый день до позднего вечера провел у него в избытке оказанного мне расположения и любви.

Извините, многоуважаемый владыка, что я так распространился своим письмом, но право, говоря о сильно любимом существе, я не могу остановить себя, тем более что знаю, что беседа моя с другом его теплого сердца».

На другой же день, 17-го числа, я отвечал на это, неожиданное для меня, письмо, и вот что было написано мною:

«Для меня весьма отрадно видеть в Вас и во всем Вашем семействе такое искреннее расположение, такую живую преданность к почившему в Бозе архипастырю. Не удивительно посему, что мои “Воспоминания” о нем возбудили в Вас не только удовольствие, но и слезы.

Если мне случится быть в Москве, я сочту за особенное удовольствие посетить Вас и познакомиться со всем Вашим семейством. Равно, если бы и вам довелось быть в Харькове или проезжать чрез него, покорнейше прошу не миновать меня: я Вам душевно буду рад. При личном свидании мы с утешением воспомянули бы нашего общего приснопамятного друга – святителя.

Призывая Вам и присным Вашим Божие благословение, с искренним благорасположением и преданностию имею честь быть Ваш усердный богомолец».

20-го числа получил я письмо из Москвы от нового Костромского владыки, бывшего преосвященного Дмитровского Игнатия, который писал мне от 18-го числа:

«Поспешаю довести до Вашего сведения, что, наконец, решено в Святейшем Синоде, что епископом Можайским и настоятелем Саввинского Звенигородского монастыря будет профессор Московской духовной академии архимандрит Алексий (Лавров).

Преосвященный Амвросий переименован будет во епископа Дмитровского с оставлением в прежнем Богоявленском монастыре.

В половине следующей недели думаю в свою епархию ехать, чтобы на пути в день Благовещения служить литургию в Лавре.

Из Костромы в апреле надеюсь, аще Бог изволит, к Вам писать. Благословите в путь покорнейшего слугу Вашего преосвященства Игнатия, епископа Костромского и Галичского».

На это братское послание не замедлил и я ответом:

22-го числа я писал его преосвященству, епископу Костромскому и Галичскому:

«Братски приветствую Вас на боговрученной Вам Костромской кафедре. Да благословит пастыреначальник Господь Иисус Христос новую самостоятельную деятельность Вашу на поприще архипастырского служения ко благу вверенной Вам паствы!

Слышу, что Костромская паства ожидала Вашего прибытия к ней с добрыми чувствами и благими надеждами, нет сомнения, что Вы вполне оправдаете эти надежды и осуществите благие чаяния костромичей».

15-го числа получил я письмо из Симферополя от преосвященного Гурия. Он писал мне от 12-го числа:

«За “Воспоминания” глубоко благодарю Ваше преосвященство. Три дня с большим усердием читал я эти воспоминания, и чем больше вчитывался, тем больше благодарил Вас. Много полезных мыслей – и Ваших, и чужих, Вами припоминаемых, приобрел я от этого чтения. Думаю, что и всякий, прочитавший воспоминания, не пожалеет о времени и труде и Вам не раз спасибо скажет.

В “Воспоминаниях” прочитал я в письме к Вам негодование преосвященного Леонида на Фаррара. В сочиненной им жизни Иисуса Христа Фаррар выразился о некоторых предметах (например, о Приснодевстве, об Евхаристии) по-протестантски. Покойный преосвященный Леонид удивляется этому. Грешный человек, я улыбнулся при этом удивлении. Да разве протестант может иначе выражаться? Всякое дерево приносит плод по роду своему. Но вот что удивительно: что протестант, хорошо знакомый с классическими языками, говорит совершенно не то, что писано в Евангелиях. Например, воины перебили (у распятых) “голени” а Фаррар говорит “колена”. Евангелист же говорит χελη, а не γονυ δχελη,, значит ту часть ноги, что ниже колена до ступни. Затем Фаррар утверждает, что воин ударил в бок распятого Господа “тупым концом копья”, а евангелист Иоанн пишет, что λογχη ενυξε, т. е. острием, маталлическою заостренною частию копья, а не тупою, что было бы δορυ. И в пояснение своей мысли приводит пророчество: воззрят нань, его же прободоша – εξεχεντηδαν– прокололи, а не пробили. Этому можно удивляться. Еще более должно удивляться тому, что наше “Православное обозрение” из этой Фарраровской книги напечатало у себя главу о чудесах Иисуса Христа[539]. Не раз прочитал я это измышление и всякий раз более и более удивлялся неразборчивости умного редактора[540]. Такую главу даже и протестанты не одобрят: это писал невер и насмешник! Негодование преосвященного Леонида совершенно естественно и законно. Когда я прочитал далее, что преосвященный Леонид бросил фарраровское измышление, то мысленно поклонился Владыке: вечная ему память!

Извините, преосвященнейший владыко, за отступление.

Мне хотелось показать, до какой степени я заинтересовался чтением присланной Вами книги. Прочту ее еще, может быть, и не раз в уверенности, что найду в ней много для себя полезного. Видно, что Вы жили с мыслию, со вниманием к себе и окружавшим Вас предметам. Тут есть чему поучиться.

Теперь о высокопреосвященном экзархе[541]. Он приехал ко мне в понедельник утром, прожил вторник, а в среду (на второй неделе поста) уехал в Севастополь. Остановился в Херсонесском монастыре; осматривал город, соборы, места бывших побоищ. В пятницу уехал на пароходе. Имею стороннее сведение, что он доехал благополучно.

Прошу Ваших молитв».

16-го числа, светлый день Христова Воскресения.

От 14-го числа писал мне из Москвы А.В. Симанский:

«Считаю для себя приятным долгом поздравить Вас с наступающими великими праздниками и пожелать Вам от себя и жены полного здоровья и спокойствия. Мы всю службу страстной недели проводим по-прежнему в церкви всегда нам памятного и приятного Саввинского подворья, куда в среду прибыл вновь назначенный во епископа отец архимандрит Алексий, настоятель уже Саввинского монастыря, в мире известный Вам Лавров-Платонов. При встрече его в храме он произвел на всех предстоящих весьма приятное в пользу свою впечатление, как одаренный от природы благообразностию, так и в особенности счастливою наружностию, выражающею его внутреннее кроткое и сердечно-религиозное настроение. Одним словом, по общему говору, на первый раз оказался он для всех симпатичным. Теперь совершает все службы сам, и потому постоянное соборное служение.

Имею честь быть навсегда преданным и готовым к услугам Вашего преосвященства…»

18 числа получено было мною несколько писем с разных сторон и от разных лиц, родных, знакомых и друзей.

1-го июля получено было мною письмо от ректора Московской духовной академии протоиерея С.К. Смирнова. Вот что он писал мне от 28-го июня, на первый раз по назначении его на новую высшую должность:

«Усерднейше благодарю Вас за Ваше дорогое для меня приветствие с новым саном и новою должностию. Господь устроил дело – избрал меня, недостойного, на служение Святой Своей Церкви для меня неожиданно и непостижимо. Помолитесь о мне, да не явлюсь рабом неключимым.

Обстановка моей жизни с новою должности изменилась.

Сказано негде: и имущии жены, якоже неимущии будут (1 Кор. 7, 29).

Я живу в комнатах ректорских один, там и ночую, а питаюсь студенческими яствами. В праздники обедаю в семье, с которою видаюсь и в будни часа на полтора, и то не всякий день. К такому одиночеству я не был побужден указом Святейшего Синода, а сам почел необходимо нужным постоянное пребывание в академии, тем более что инспектор П.И. Горский живет в Посаде. Я скоро привык к новому положению и новой жизни; жена моя также не скучает, имея при себе семью. Что касается администрации, то семилетняя инспектура сделала меня уже довольно опытным в этом отношении.

Пребывая в Лавре, я познакомился с своим соседом, отцом наместником Леонидом. Но сблизиться с ним считаю неудобным, потому что это человек горячий, безалаберный и крайне неуживчивый. Он все ломает и ничего не созидает. В короткое время своего правления он успел со всеми переругаться».

10-го числа [ноября] получил я письмо из Москвы от А.Е. Викторова. Он писал мне от 6-го числа:

«Вашему преосвященству, конечно, давно известно о кончине приснопамятного бессребреника отца Агапита[542], но едва ли Вы знаете о судьбе оставшейся после него библиотеки, а потому и спешу поделиться с Вами сведениями, которые я на днях собрал по этому предмету. Оказывается, что отец Агапит предполагал подарить свою библиотеку Владимирской семинарии, но письменного завещания составить не успел, а потому после его кончины библиотека его и осталась в монастыре. Но преосвященный Иннокентий, снисходя к бедным родственникам отца Агапита, которым никакого после него наследства не осталось, велел отдать им его библиотеку. Родные разделили библиотеку на три части, и две из них увезены во Владимирскую епархию, а третья, самая лучшая, осталась в Москве и теперь распродается по частям. Случайно узнавши об этом, я поехал смотреть ее и прежде всего спросил, нет ли рукописей. Мне сейчас же подали четыре фолианта дополненной “Истории Российской иерархии”, именно исторические описания монастырей, но за эти фолианты просят 300 рублей, поэтому я сейчас же и отступился. Но тут я пришел к мысли, не захотите ли Вы купить что-либо из библиотеки отца Агапита, и потому взял листок почтовой бумаги и сделал из каталога выписки. Этот листок и посылаю к Вам».

На дружеское письмо это я не замедлил ответом, и вот что писал я от 12-го числа:

«Очень Вам благодарен за сообщение сведений о библиотеке, оставшейся после смерти отца архимандрита Агапита. Такова печальная судьба большей части библиотек нашей ученой братии. Боюсь, как бы и с моею библиотекою не случилось того же.

Хотел бы и я посмотреть рукописные фолианты, о коих Вы пишете. Может быть, я и приобрел бы их с некоторой уступкой, конечно, из назначенной цены. Переговоривши с владельцем рукописей об этом, напишите мне поскорее о результате переговоров.

Что скажу Вам о себе и о своих занятиях? Слава Богу, мое здоровье удовлетворительно, хотя вступаю уже на праг старости: в будущем марте исполнится 60 лет. Извольте принять это к сведению. Однако ж не без успеха продолжаю свою “Хронику”; довел ее уже до 74-го года.

Скажите, пишется ли на мою книгу о преосвященном Леониде критика, которою мне угрожали?

Ваш усердный богомолец…»

1-го декабря получено было мною два письма: одно из Костромы от преосвященного Игнатия, другое из Москвы от А.Е. Викторова.

Вот что писал мне от 27-го ноября преосвященный Игнатий:

«Может быть, для Вас небезынтересно будет, что я узнал о владыке Московском[543].

В последнее время здоровье его значительно поколебалось. Нередко бывает стеснение в груди, тупая боль в голове и затем иногда потеря сознания минут на 15 или на 20. Врачи находят vitium cordis и говорят, что, несмотря на всю видимую бодрость и свежесть маститого старца, mors может быть мгновенна. Особенно нехорошо было 13-го ноября. Владыка исповедовался; ночью было лучше, и 14-го на литургии в алтаре приобщился Святых Таин, чего прежде не имел обычая делать без священнодействия».

От 27-го же ноября писал мне и А.Е. Викторов:

«Послать к Вам рукопись “Истории иерархии” на просмотр продавец не соглашается, ссылаясь на то, что, пока рукопись будет путешествовать в Харьков и обратно, он может упустить случай продать ее, но на самом деле, очевидно, по опасению, что ее могут списать и она в таком случае может потерять в цене. Представленные мною резоны не помогли, и он сделал лишь одну уступку: что может для образца списать описание какого-либо монастыря и послать Вам. Что же до цены, то Виноградов твердит одно: триста рублей. Ясно, что человек еще не обдержался. Мне кажется, что пройдет полгода, и он как о цене рукописи, так и о ценах на книги, заговорит другим языком и будет гораздо уступчивее. Что же до моего мнения, мне кажется, что больше 100 рублей за рукопись и не дадут, и она не стоит больше. Мне кажется, по поводу этой рукописи нужно выждать время, пока сам продавец отнесется ко мне с просьбою написать Вам. Я долго доказывал ему, что, не видевши рукописи, не купят ее у него ни духовная академия, ни преосвященный Макарий Литовский. Он не имел, что возразить мне, но стоит на своем».

С добрыми и мирными чувствами встретил я новый год, не воображая, что ожидало меня в недалеком будущем. Я разумею перемещение на другую, не весьма вожделенную для меня кафедру.

Первый день нового года начат и освещен был, по обыкновению, священнослужением в кафедральном соборе, но после литургии было необычайное множество поздравителей, гражданских и военных, с командующим войсками А.Ф. Минквицем во главе.