Наступивший 1877-й год был для меня, можно сказать, продолжением предшествовавшего: начались те же труды и занятия, какие были прежде; продолжались те же отношения к ближними и дальними моими друзьям и приятелям, повторялись такие же или подобные прежним скорби и радости.

День нового года ознаменован был обычным церковным богослужением, обычными приветствиями и поздравлениями – личными и письменными. Так, письменно приветствовал меня, за болезнью, управляющий Харьковскою таможней С. Г. Соболев[487], человек мне искренно преданный.

В тот же день получено было мною поздравительное письмо из Динабурга от законоучителя реального училища, священника Е.Н. Соловьева. Он писал мне от 28 декабря минувшего 1876 года:

«С искреннею радостию приветствую Ваше преосвященство с наступающим новым годом! Желаю Вам от Господа здоровья, долголетия и всяких радостей.

Год прошедший был годом большой потери для меня: я лишился дорогого родственника, высокопреосвященного Агафангела.

Владыка Агафангел горько плакал пред смертию, со всеми прощался, вздыхал о родине и умер смертию праведника: два раза причастился Святых Таин и особоровался маслом.

Перед смертию дня за три или четыре, высокопреосвященный просил переложить его с кровати на комнатную тележку, и его перевезли из спальни в залу, и он долго любовался красным весенним солнцем, вздыхая и плача, расставаясь с миром. Но это была уже последняя дань его природе и людям. Засим он не плакал более; укрепился в мысли о смерти и великодушно дожидался ея.

Желаю собрать материалы для составления полной биографии высокопреосвященного, чтобы издать впоследствии.

Надобно будет посмотреть в его ящиках, не осталось ли после него рукописей; но ящики его (пять) и вещи находятся еще в Житомире. Ящики упакованы еще при его жизни и назначены были словесно в наш погост, но теперь, конечно, не пойдут к нам».

12-го числа дано было мною консистории предписание следующего содержания:

«Нам сделалось известным, что во многих приходах вверенной нам епархии в день Крещения Господня для освящения воды в реках и источниках есть обычай делать на льду изображение Креста Господня, которое затем оставляется, конечно, неизглажденным и, следовательно, может подвергаться попранию от людей и от животных.

Такой обычай противен правилам Вселенских Соборов. В 73-м правиле VI Вселенского Собора изображено следующее: “Поелику Животворящий Крест явил нам спасение, то подобает нам всякое тщание употребляти, да будет воздаваема подобающая честь тому, чрез что мы спасены от древнего грехопадения. Посему и мыслию, и словом, и чувством поклонение ему принося, поведываем: изображения Креста, начертываемые некоторыми на земли, совсем изглаждати, дабы знамение победы нашей не было оскорбляемо попиранием ходящих. Итак, отныне начертывающих на земли изображение Креста повелеваем отлучать”.

Имея в виду сие правило Вселенского Собора, предлагаю консистории рассудить, следует ли допускать на будущее время существование помянутого выше обычая, и если не следует, то какие принять меры к прекращению оного».

Но предложение это оставлено было, кажется, без последствий, и консистория не придумала никаких мер к прекращению антиканонического обычая.

13-го же числа писал я в Москву преосвященному Игнатию:

«Благодарю Вас усердно за доставление мне послужного списка почившего архипастыря Ярославского[488]. Я начал писать мои воспоминания о нем, и много уже написал. Нечто из этого со временем, может быть, и напечатаю[489].

Меня удивляет молчание А.В. Краснопевкова[490]. Здравствует ли он? Или он слишком сильно огорчен кончиною своего дорогого брата? Или чрезмерно занят делами службы?

А что приключилось с Вашим почтенным собратом преосвященным Никодимом? Чем он болен и прекратилась ли его болезнь? Понимаю, что Ваше положение, при таких обстоятельствах, не весьма легкое.

Вы пишете, что в 1882 году исполнится 26-го декабря сто лет со времени рождения приснопамятного Московского владыки. А готовит ли Москва к этому дню полную биографию великого святителя? По крайней мере, будут ли к этому времени изданы все его сочинения? Скоро ли выйдет 3-й том его проповедей?[491]

Правда ли, что печатаются его письма к лаврскому отцу наместнику? [492] Кто их редактирует и скоро ли они выйдут из типографии?»

18-го числа получил я письмо из Москвы от преосвященного Игнатия в ответ на мое письмо от 13-го числа:

«За письмо Вашего преосвященства, полученное мною вчера пред всенощною, усердно благодарю и поспешаю ответом.

Прошу извинения, что не вдруг прислал послужной список владыки Ярославского. На Саввинском подворье не оказалось; в консистории не вдруг отыскали.

А.В. Краснопевков слишком огорчен смертию возлюбленного старейшего своего брата. В день Рождества Христова на Саввинском подворье преосвященный Никодим причащал его за литургиею Святых Таин. На 20-й день он ездил в Ярославль. Денег осталось после покойного 1 рубль 75 копеек серебром. Много хлопот у него по наследству.

У преосвященного Никодима приливы крови к голове или отливы от головы. Устает очень и временем боится, как бы не упасть от головокружения. Впрочем, теперь лучше: вкушает сон. Даже в воскресенье, в день святителя Филиппа митрополита[493], отслужил у меня в новоосвященной верхней Богоявленской церкви с удовольствием и не особенно устал. Но в соборе еще опасается служить. Замечательно, что он чувствовал головокружение в одно время, именно во время ектении: вся святыя помянувше… когда с ним случилось в первый раз. Иногда даже заставляет иподиаконов поддерживать себя. Выезжать ему предписано вместо лекарства».

20-го числа писал я в Витебск начальнице гимназии А.П. Ушаковой:

«Примите и от меня хотя несколько запоздалое, тем не менее усердное поздравление с новым годом.

Спрашиваете, как я встретил и проводил праздники? Не очень весело по случаю внезапной кончины моего доброго друга и брата преосв. Леонида. Весть о его кончине застала меня совершенно врасплох. Я писал ему 7 декабря и ожидал от него ответа, но вместо ответа получаю утром 16-го числа телеграмму с роковою вестью о его внезапной смерти. Нет, я всегда говорил, что служба и жизнь в провинции не для преосвященного Леонида, при его аристократических привычках. Он и сам был недоволен своим назначением, несмотря на высокий чин, каким хотели его обольстить. Он писал мне, между прочим, в первом письме по получении нового назначения: “Помню слова Ваши, что в провинции и полгода не просидеть мне благополучно, и становится мне страшно. В мои годы, при моих силах, можно продолжать, но не начинать новое дело”. И вот мои слова, к великому прискорбию моему, оказались зловещими для моего друга».

22-го числа получено мною письмо от младшей сестры почившего в Бозе преосвященного Ярославского архиепископа Леонида Татианы Васильевны Краснопевковой, она писала мне от 18-го числа:

«Не смею и благодарить Вас за скорбь, выраженную Вами в письме к нам, зная Вашу искреннюю любовь и сердечное расположение к нашему незабвенному владыке.

Вы спрашиваете, как это случилось? Из газет Вы, конечно, знаете все подробности его кончины. Главной причиной расстройства его здоровья был, конечно, перевод его из Москвы в Ярославль. Последнее прощание с Москвой глубоко потрясло его и оставило тяжелые следы, тем более что он старался казаться спокойным, затаив грусть внутри себя. По приезде в Ярославль он нашел страшные беспорядки в разных частях управления, и особенно в монастырях, которые он так любил.

Вы знаете, какой он был ревностный подвижник. При каждом повышении он возлагал на себя новые подвиги.

Как пастырь он спешил работать для паствы, трудясь день и ночь, и все еще ему казалось, что он не довольно делает.

В последнем письме он говорил, что получил от Вас письмо, где Вы сообщаете ему, что составляете записки своей жизни и приглашаете его заняться тем же. “Но когда же мне”, – замечает он на это. И действительно, забота о пастве и молитва не оставляли ему свободного времени. Зато и внезапная кончина не застала его неприготовленным, последние слова его были: “Слава Тебе, Боже, слава Тебе, Боже!” Последнее действие – принятие Святых Таин, после чего он закрыл глаза и смолк навеки. Но его жизнь, его дела будут вечно красноречиво говорить о нем. Его оплакивают монах и мирянин, вельможа и простолюдин, старый и малый; для каждого он был свой, близкий, каждый лишился в нем искреннего друга, готового помочь словом и делом, разделить радость и горе. Кратко было его пребывание в Ярославле; но он оставил о себе доброй памяти больше, нежели те, которые жили там десятки лет.

Немного было людей, которых покойный владыка любил столько, сколько он любил Вас; и поэтому Ваша память будет особенно дорога для нас».

Вслед за сестрою писал мне от 20-го числа и брат ее, Александр Васильевич Краснопевков:

«Письмо Вашего преосвященства, пришедши ко мне в дни великой скорби нашей, утешило глубоко скорбящее мое сердце, как выражение сочувствия человека, которого покойный любил со всею силою своей благородной души. В эти дни отрадно мне было вспоминать об этой связи, основанной не на хилых основаниях, которые дает мир, а на основаниях глубоко духовных.

Что касается меня, не могу не сказать, что до сих пор я еще не освоился с мыслию об утрате брата; все кажется, что он воротится к нам. А между тем во всех событиях, сопровождавших смерть брата, нельзя не видеть дивный Промысл Божий, самым наглядным образом проявившейся пред глазами нашими. Хотя с первого взгляда и кажется, что смерть постигла его внезапно, но по всем рассказам о последних месяцах его жизни видно, что он чувствовал ее приближение и готовился к чему-то чрезвычайному. Болезнь, начавшаяся в августе и едва тогда же не поразившая его смертельно, стала отзываться сильными припадками в груди, но он хотел победить болезнь и, как видно, боялся, чтобы лечение не лишило его деятельности, которой он, со времени приезда в Ярославль, предался с полным увлечением. В августе был у него геморроидальный припадок, но от такого ли припадка он умер, сказать нельзя. Доктора говорят, что смерть произошла от паралича сердца, а прежняя болезнь и затем ряд припадков спазматических и приток крови к сердцу и легким только приготовили паралич. Как бы то ни было с медицинской точки зрения, но его нет на земле. Призывая почившего к Горнему Иерусалиму, Господу угодно было исполнить его пламенное желание – умереть посреди полной деятельности, в пустынножительном монастыре[494], принявши за три минуты до смерти Тело и Кровь Христовы, притом умереть у гроба иерарха[495], который положил начало его монашеской жизни, умереть на дружеских руках его родного брата Петра Александровича Брянчанинова[496]; и положен он посреди своей паствы в древнем соборе Ярославском, близ гробниц святых князей Ярославских, под осенением знамен ратников 1854 года, пред чудотворною иконою святителя Николая. Лучшей минуты для перехода в новый мир, лучшего места для упокоения тела придумать нельзя.

Да сохранит Господь душу его, да утешит молитвами Вашими его новую жизнь, как утешался покойный общением Вашим, исполненным любви и дружбы здесь, на земле.

Помолитесь, владыко, и за нас, оставшихся здесь до времени, и благословите».

25-го числа исполнилось 35 лет со времени моего рукоположения во священнический сан[497]; в тот же день ежегодно совершается мною память кончины моего родителя. Я расположился совершить в этот день в своем монастырском храме Божественную литургию с панихидою пред нею и с благодарственным молебном после оной для излияния пред Великим Архиереем и Господом благодарных чувств о пройденном много тридцатипятилетнем поприще служения во священном сане.

В этом личном моем празднестве совершенно неожиданно для меня приняло молитвенное участие все градское духовенство. Узнав накануне о предположенном мною служении, настоятели градских церквей, помимо всяких официальных распоряжений, отслужили в 25-й день ранние литургии с молебном в своих приходских церквях, а к концу поздней литургии, совершаемой мною, собрались в мой монастырский храм и все вышли вместе со мною на молебен. Эта неожиданность удивила и до глубины сердца тронула меня.

По окончании молебна все участвовавшие в оном пришли в мои покои и здесь приветствовали меня с тридцатипятилетием моей службы в священном сане, при чем поднесли мне икону Покрова Пресвятой Богородицы и хлеб-соль, а отец ректор семинарии В.Ф. Енеидов прочитал и поднес мне от служащих при семинарии адрес.

31-го числа писал я в Москву Александру Васильевичу и Татьяне Васильевне Краснопевковым:

«Как ни велико ваше лишение, как ни естественна ваша сердечная скорбь о вечной разлуке с дорогим вашим братом, но из писем ваших, хотя и проникнутых глубоким чувством скорби, я примечаю, однако ж, что христианская блаженная кончина преосвященнейшего Леонида умеряет вашу душевную скорбь и примиряет вас с мыслю о неизбежной с ним разлуке вследствие тех обстоятельств, которые предшествовали его кончине.

Нельзя поистине не ублажать кончины Ярославского архипастыря, но нельзя не скорбеть о пастве, которая так скоро лишилась столь доброго пастыря. По человеческим расчетам и соображениям, следовало бы ему еще пожить и потрудиться на пользу вверенной ему паствы, но по премудрым судьбам Верховного Мироправителя, видно, приспело уже время опочить ему от многолетних трудов своих и восприять за них достойную мзду в Селениях Небесных.

Впрочем, чтобы память о трудах почившего делателя в вертограде Христовом не изгладилась скоро в сердцах его чтителей, надлежит нам, ближайшим свидетелям его трудов и подвигов, запечатлеть в письмени деяния его свышетридцатилетнего служения Христовой Церкви. Без сомнения, после покойного вашего братца осталось немало его дневных записок, много интересных писем к нему и от него и других документов. Хорошо было бы, если бы Вы, любезнейший А.В., привели все эти письменные материалы в порядок и на основании их составили, по возможности, полную биографию почившего архипастыря.

С своей стороны я начал уже писать свои воспоминания о преосвященном Леониде на основании моих личных наблюдений и письменных с ним сношений. У меня сохранилось более 200 писем моего почившего друга, но жаль, что мои к нему письма далеко, но все имеются у меня в черновых списках. Я был бы очень признателен, если бы вы доставили мне для прочтения мои прежние, до 1866 года, письма к преосвященному, если только они сохранились.

В залог моей молитвенной о вас памяти и неизменного ко всем вам благорасположения посылаю вместе с сим священное изображение чудотворной иконы Божией Матери, именуемой Озерянскою и находящейся в монастыре при моем архиерейском доме.

Мне хотелось бы лично побеседовать с Вами о почившем друге и брате моем; что если бы Вы, возлюбленнейший А.В., посетили меня в свободное от служебных занятий время? Как был бы я рад Вам! Подумайте об этом и напишите мне.

Между тем желал бы я знать теперь же, с кем покойный владыка имел в последнее время более тесные дружеские связи и с кем чаще вел переписку».

15-е число [марта], день моего рождения. В Харькове об этом дне никто почти не знал, но в Витебске не забыли о нем. И вот в каких выражениях приветствует меня оттуда с этим днем начальница духовного училища баронесса М. А. Боде:

«Не могу пропустить возможности поздравить Вас с наступающим днем рождения Вашего – этим днем, за который я и столь многие благодарим Бога.

Сестра моя, брат, наставницы училища, равно и воспитанницы – все просили меня принести Вам от имени их усердное поздравление, и все мы молим Господа, чтобы Он надолго продлил драгоценные дни Ваши и украсил жизнь Вашу всеми радостями и благословениями».

В один день с письмом баронессы Боде, т. е. 15-го числа, получено было мною письмо из Москвы от брата покойного архиепископа Леонида А.В. Краснопевкова, который писал мне от 11-го числа:

«Хотел отвечать Вам на приветливое дружеское письмо Ваше, когда исполню все поручения Ваши, на меня возложенные, но, оказывается, это не так-то легко, как мне казалось.

После преосвященного брата осталось несколько ящиков и ящичков с бумагами. Разбором их занимаются две сестры, и занимаются весьма усердно, но дело далеко еще не окончено, а скорее только в начале. Письма Ваши попадались, но за последние годы, прежних же до сих пор не оказалось ни одного. Когда будет собрано хотя несколько писем за прежние годы, пришлю немедленно.

Ящики с книгами, в которых находятся сочинения преосвященного, тоже не разобраны, и приступить к ним в настоящее время нельзя за невозможностью иметь достаточное помещение для расстановки книг, а в которых ящиках находятся сочинения покойного, неизвестно. Если нападем на них, то немедленно и по этому поручению будет исполнение.

Теперь остается долг любви и благодарности. Благодарности, во-первых, за икону Божией Матери, которую мы приняли как благословение от Вашего чистого сердца на новую жизнь семейству нашему. Действительно, жизнь наша должна теперь сложиться совершенно иначе: нет прежнего центра, около которого мы обращались, и сердца, которое согревало и объединяло нас своею любовию. Дай Бог молитвами Вашими устроиться нам по воле Божией, а не по своему усмотрению.

Приглашение Ваше сильно меня заинтересовало. Я уже мечтал об этом и прежде, а теперь мысль посетить Вас в Харькове еще более меня пленяет. Позволят ли обстоятельства воспользоваться Вашим дорогим для меня приглашением, дадут ли они возможность утешить себя Вашею беседою – это вопрос, который в настоящее время для меня неразрешим. Если предвидится возможность, то только в июле, после экзаменов; впрочем, полагаюсь на Господа, Он знает, какое утешение может принести это свидание».

В ответ на это писал я от 18-го числа:

«Видеться с Вами чем бы скорее, тем бы для меня приятнее; но если Вам неудобно будет пожаловать ко мне, хотя бы на короткое время, на Светлой неделе, то я с любовию буду ожидать Вас в июле.

А теперь посылаю Вам третью часть моего литературного труда, посвященного памяти приснопамятного друга и брата. Посылаемые мною тетради прошу Вас предварительно прочитать в Вашем семейном кругу, а если угодно, то и в присутствии близких Вам знакомых. Если найдете в моем повествовании какие-нибудь неточности, потрудитесь исправить их; если признаете что-либо нужным опустить, зачеркните. Нечто из переписанного я и сам признал за лучшее исключить, что и очеркнул синим карандашом. Там, где поставлены мною на полях тем же карандашом знаки вопроса, требую Вашего совета и согласия на допущение к напечатанию.

Если Вы, по внимательном прочтении и строгом обсуждении моей рукописи, общим советом признаете ее заслуживающею печати, то передайте ее кому-либо из московских духовных цензоров на рассмотрение и об этом не замедлите меня уведомить. По получении от Вас извещения я постараюсь выслать Вам следующие тетради.

В случае издания моих воспоминаний о преосвященном Леониде я желал бы приложить к книге портрет почившего владыки. Без сомнения, у Вас есть хороший фотографический портрет; тогда я буду просить Вас обратиться к одному из лучших московских граверов или литографов и заказать ему сделать с этого портрета, по числу экземпляров книги, соответственное количество экземпляров самых точных копий».

11-го числа [апреля] получил я икону и письмо из села Высочиновки Змиевского уезда от А.Ф. Ковалевского, который от 6-го числа писал мне:

«Простите, владыка святый и милостивейший, что я дерзаю в дар пасхальный препроводить Вам освященную и писанную на Святой Афонской Горе икону Богоматери “Достойно есть”, примите ее милостиво в знак моей признательности и всегдашних за Вас моих грешных молитв. На Святой Афонской Горе блюдется святой обычай – каждому иноку иметь в келлии своей икону Богоматери “Достойно есть” и при каждом приходе из церкви в келлию пред нею читать молитву “Достойно есть” и обычный отпуск. Пресвятая Царица Небесная честною сею иконою Своею да будет помощницей и хранительницей Вам в жизни земной и доброй одигитрией Вашей к жизни небесной! С сими сердечными молитвенными желаниями святую икону Ее сопровождаю в чаянии, что не отвергнете моего усердия».

В ответ на это писал я от 13-го числа:

«Спешу принести Вам, досточтимый о Господе Андрей Феодорович, искреннейшую благодарность за Ваш дорогой и священный дар и за ваши благие при сем желания. О, если бы, по Вашему глаголу, Честнейшая Херувим и Славнейшая без сравнения Серафим благоволила быть моею помощницею и хранительницею в жизни земной и доброю путеводительницею к жизни небесной! Воистину, не имамы иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Ее, нашей Владычицы».

В 12-й день апреля объявлен был в Кишиневе высочайший манифест о вступлении войск в пределы Турции для защиты от турецкого угнетения единоверных нам славянских племен. В то же время августейшая покровительница[498] общества Красного Креста обратилась к русскому человеколюбию с приглашением оказать помощь в предстоящих нуждах и болезнях воинам, идущим на брань.

1-го мая писал я в Вильну попечителю учебного округа Н.А. Сергиевскому в ответ на его письмо от 25-го марта:

«Вы ожидаете от меня письма, обильного словом? Спрашиваете, как идет у меня время? Что скажу Вам на это?

С половины декабря и до половины апреля я, можно сказать, переживал снова московскую жизнь. По поводу кончины моего доброго друга и собрата, преосвященного Леонида, мне пришло на мысль перечитать его ко мне письма, коих сохранилось у меня более 200. А перечитывая письма, я пришел к мысли составить на основании их мои воспоминания о почившем друге; и вот плодом моих четырехмесячных трудов оказалась целая книга – более 100 листов. Еще в посте послал я часть своего литературного труда в Москву, к родным покойного преосвященного Леонида, на их предварительный суд, но ответа никакого до сих пор не получил. Между тем на днях преосвященный Игнатий пишет мне, что он читал мою рукопись и очень ею заинтересовался.

Теперь я намерен возвратиться к продолжению записок о моей собственной жизни, к составлению коих я приступил в июле прошедшего года, начавши, впрочем, их не с начала, а с конца, т. е. со времени моего назначения на Полоцкую кафедру. История выходит очень длинная и небезынтересная.

В свободные от служебных дел минуты читаю, разумеется, книги и газеты. Недавно прочитал l-ю часть писем покойного владыки к наместнику Лавры. Очень много в них любопытного и поучительного для нашей братии, имеющей в управлении монастыри. Читали ли Вы эти интересные письма?

С 6-го числа я уже на даче, чувствую себя здесь очень мирно и спокойно, но одна беда – сообщение с городом довольно затруднительно. При ежедневных почти дождях, грязь на дороге непроходимая. Ожидаем ясной и теплой погоды».

Представлено было из Харькова письмо от моего домашнего секретаря М. Зверинского, который писал от 14-го числа:

«Полученные вчера телеграммы от преосвященного Игнатия и казначея Сергиевской Лавры о смерти наместника архимандрита Антония имею честь при сем препроводить.

Отец эконом, услышав от меня о сем случае, сделал распоряжение об отправлении сегодня панихиды.

Относительно дня совершения молебствия по случаю совершеннолетия великого князя Сергия Александровича преосвященный Вениамин предварительно посылал спросить господина губернатора, и его сиятельство непременно пожелал, чтобы молебен был назначен в воскресенье. На представленное его сиятельству неудобство означенного празднования в день Пятидесятницы он ответил, что другого дня указать не может и что службу можно начать как-нибудь пораньше; почему в воскресенье литургия назначена в 9¹/₂ часов».

Вот содержание телеграмм, приложенных при письме:

«В четверть вечером скончался наместник Сергиевой Лавры архимандрит Антоний». Игнатий, епископ Можайский.

«Вчера, 12-го мая, в 7 часов пополудни, скончался Лавры наместник архимандрит Антоний. Просим святых молитв о усопшем. Казначей Авдий».

«Архимандрит Антоний, – по словам биографа его, профессора Московской духовной академии П.С. Казанского, – был одним из замечательных лиц православного монашества. Человек неизвестного происхождения достигает такой известности, что его знала не только вся Россия, по и многие за границею как на Востоке, так и на Западе. Не получив школьного образования, обнаруживает такие познания и такой ум, что митрополит Московский Филарет часто просил его советов и следовал им. Занимая невысокое место наместника Лавры, получил отличия, редко даваемые архимандритам ставропигиальных монастырей (панагию и знаки ордена святого Владимира 2-й степени), и получал знаки такого внимания не только от высших лиц в государстве, но и от царственных особ, какого удостаиваются немногие из архиереев»[499].

Он скончался на 86 году от рождения, прослуживши в звании наместника Лавры 46 лет.

17-го числа отправился в слободу Краснополье, где 19 числа предположено было совершить освящение нового каменного храма.

По возвращении домой я нашел письмо из Харькова от секретаря моего М. Зверинского, который писал мне от 17-го числа:

«По поводу смерти наместника, отца архимандрита Антония, “Московские ведомости” между прочим пишут: “Погребение отца Антония последует 16-гo Мая, в день сошествия Святого Духа на апостолов. Тело его, по его желанию, будет положено под папертью церкви во имя святого праведного Филарета Милостивого”».

1-го июня получил я из Москвы прискорбное известие о кончине моего давнего доброжелателя, достопочтенного отца архимандрита Агапита, настоятеля ставропигиального Новоспасского монастыря. Он скончался 28-го мая, после продолжительной болезни, на 78 году от рождения.

6-го числа писал я в Москву А.В. Краснопевкову:

«Ваше молчание крайне удивляет меня. Очевидно, мои “Воспоминания о преосвященном Леониде” вам не нравятся, и потому вы затрудняетесь сделать о них отзыв. Прошу вас, без всякого отзыва, возвратить мне тетради, которые останутся у меня памятником наших взаимных с почившим собратом отношений».

12-го числа получено было мною письмо из Москвы от Н.П. Киреевской, которая писала мне от 8-го числа:

«Вот и отца наместника Антония не стало! Назначение отца Леонида (Кавелина) хотя и не дурно, но следовало бы назначить отца архимандрита Ювеналия[500] – он на покое теперь в Оптине.

Говорю “следовало бы”, потому что покойный митрополит Филарет имел его в виду на место наместника, а последний, незадолго пред своею кончиною, говорил и желал этого назначения и уверен был в исполнении его. Жаль, что он не заявил императрице о сем в ее бытность в Лавре в апреле месяце. Отец Ювеналий во всех отношениях личность, как бы созданная для Сергиевской Лавры, но первенствующего[501] негодование за оставление наместничества в Невской Лавре[502] поставляет препятствие. Впрочем, по моему разумению, не без воли Божией все это происходит. Впоследствии едва ли не одумаются, и вряд ли миновать отцу Ювеналию этого назначения, хотя он его вовсе не искал и не желает».

В ответ на это писал я от 16-го числа:

«Меня удивило назначение на должность лаврского наместника отца Леонида. После настоятельства в первоклассном сгавропигиальном монастыре[503], где он сам имел наместника, принять звание наместника, хотя бы то и в Лавре, я не понимаю, какой мог быть тут расчет и какие особенные побуждения. Иное дело – занять эту должность отцу Ювеналию.

Отца Ювеналия я видел один раз, когда он отправлялся в Иерусалим с преосвященным Кириллом[504], но отца Леонида никогда не видал, знаю его только по историко-археологическим сочинениям. Желал бы иметь его фотографическое изображение.

В Православной Церкви Русской видится ныне какое-то особенное грозное посещение Божие: в один год столько отошло архипастырей в вечность: Агафангел[505], Варлаам[506], Арсений[507], Платон[508], Леонид[509], Антоний[510], Афанасий[511], Иоанникий[512], другой Платон[513], Павел[514] и, наконец, Алексий[515] – 11 иерархов скончались в один почти год. Едва ли что подобное было когда либо прежде!..

При крайней ныне скудости в ученом монашестве, откуда, наконец, будут брать кандидатов и насаждать на вакантные епископские кафедры?»

13-го числа дошла до меня печальная весть о кончине преосвященного Алексия, архиепископа Тверского, моего начальника и наставника по Московской духовной академии, от руки коего притом я получил в 1848 году и монашеское пострижение.

Подробные сведения о его служебной деятельности, а также об обстоятельствах его кончины и погребения напечатаны в № 12–15 «Тверских епархиальных ведомостей».

Преосвященный Алексий скончался 9-го числа, в 7 часов вечера, на 63 году от рождения, пробыв на Тверской кафедре менее года[516]. 13-го числа совершено было погребение усопшего архипастыря в тверском Преображенском кафедральном соборе. К погребению прибыл накануне из Петербурга преосвященный Гермоген[517], епископ Ладожский, викарий Санкт-Петербургской епархии. Пред погребением и при погребении произнесено было несколько слов и речей.

16-го же числа получил я письмо из Москвы от А.В. Краснопевкова. Он писал мне от 13-го числа в ответ на мое письмо от 6-го числа:

«Краткое письмо Ваше крайне меня огорчило, тем более что причина, вызвавшая его, – диаметрально противоположна тому, что Вы предполагаете. Я и все сестры с нетерпением ждем продолжения, но напоминать Вам я не желал. Что же касается до присланных тетрадей, то я все уже сделал, что было нужно. Я и сестры, а также преосвященный Игнатий прибавили замечания (весьма, впрочем, незначительные); я говорили с В.П. Нечаевым[518], который с удовольствием готов напечатать их в “Душеполезном чтении”. Если пожелаете отдельные оттиски, потрудитесь назначить количество их.

Литография вытеснена фотографиею. Сколько ни хлопотали найти хорошего литографа, не моги, и от знатоков дела получил совет не искать далее, а потому обратился к фотографам и напал на такого, который продал уже более 1000 портретов брата. Он берется (если потребуется не менее 1200) доставить для статьи нужное число экземпляров по 5 копеек, конечно, без наклейки, которая обойдется не более 1 копейки.

Жду благословения и доброго ответа с указаниями, отдать Нечаеву статью теперь или когда будет готово все; мне кажется, что можно теперь же.

Рукопись в цензуре у Степана Ивановича[519] и, вероятно, уже им прочитана».

Я не замедлил ответом на это письмо, и вот что писал я Александру Васильевичу от 18-го числа:

«Простите, если письмо мое огорчило Вас, но я не знал, чем объяснить Ваше молчание относительно моих тетрадей после того, как я, отправляя их к Вам, просил Вас без замедления уведомить меня о том, какое Вы сделали касательно их распоряжение.

Теперь мое недоумение разъяснилось. Обратимся к делу.

Свой литературный труд я окончил еще в половине апреля и ожидал только извещения от Вас, чтоб отправить к Вам следующие тетради. Теперь посылаю Вам еще 10-ть тетрадей. Остальные 18-ть вышлю, когда перечитаю и исправлю.

Между тем прошу Вас немедля прислать мне первые тетради, чтоб видеть, какие сделаны Вами и цензурою замечания и исправления и чтобы дополнить их новыми сведениями, заключающимися в моих письмах, которые Вами были мне присланы. Чем больше Вы и цензор будете делать в моей рукописи сокращений и исправлений, тем для меня будет спокойнее. Вы видите, в какое сравнительно короткое время какой значительный труд совершил я, не опуская между тем ни одного, даже малейшего, служебного дела, и потому неудивительно, если в этом поспешном труде для постороннего и беспристрастного взора окажется что-либо излишнее и неудобное для печати.

Что касается печатания моих воспоминаний, то я думал было печатать их в Харькове, под своим личным наблюдением. Впрочем, этот вопрос я окончательно решу тогда, когда вся рукопись моя будет Вами прочитана и цензурою рассмотрена. Тогда же речь будет и о портрете почившего владыки. Во всяком, однако ж, случае я желаю, чтобы издание было вполне достойно того лица, которому оно посвящается. О материальных издержках не может быть и речи: ради такого друга, каков был для меня преосвященный Леонид, у меня найдутся достаточные средства.

Впрочем, обо всем этом лучше бы нам переговорить с Вами лично, если Вы исполните свое обещание посетить меня.

В № 19 “Гражданина” на с. 487, между прочим, напечатано:

“Нередко приходится нам узнавать из иностранных газет отчеты о деятельности русских замечательных людей. Так, недавно мы встретили в одном английском журнале обстоятельное жизнеописание недавно скончавшегося епископа Леонида”.

Не известно ли Вам, в каком именно журнале напечатано жизнеописание преосвященного Леонида и кем оно составлено. Если известно, потрудитесь написать мне: я выписал бы этот журнал.

Р. S. Потрудитесь прислать мне вместе с процензированными тетрадями хотя один экземпляр фотографического портрета покойного Вашего братца для образца».

Жизнеописание епископа Леонида в английском журнале, по всей вероятности, принадлежит Гаррисону, пастору нижней церкви в Англии, прибывшему в 1876 году в Россию принять Православие и даже крещение, потому что крещен не был. 12-го числа декабря того же года он приехал в Ярославль к преосвященному Леониду и с ним 13-го числа отправился в Николаевский Бабаевский монастырь, где 15-го числа и был свидетелем кончины своего гостеприимного хозяина и сопутника[520].

17-го числа получено было мною письмо из Москвы от преосвященного Игнатия. Вот какие вести сообщал он мне от 15-го числа:

«Не прошло месяца, и уже третий архиерей вземлется от среды живых – Тверской. Погребение его совершено июня 13-го преосвященным Гермогеном, викарием Санкт-Петербургским. 10-го вечером владыка митрополит Московский получил телеграмму от первенствующего члена Святейшего Синода о том, чтобы преосвященный Никодим поспешил на погребение. Но, по тяжкой болезни последнего, сего невозможно было исполнить. Тогда выбор пал на преосвященного Гермогена. Меня же владыка не хотел отпустить из Москвы, чтобы не остаться одному.

Преосвященный Никодим очень опасно болен и, по отзыву Владимира Иваныча[521], безнадежен: отек легких. В некоторые часы он с чрезвычайным трудом и болезненностью может дышать; никого почти не принимает. Bсе его дела мне поручены. Владыка даже заводил речь о преемнике. Вчера был консилиум.

Вчера посетил меня владыка Подольский[522], отправляющийся в Святейший Синод. Окончил курс в 1853 году. С направлением серьезным и достойным уважения.

Отец Леонид уже утвержден наместником, хотя сие и несогласно с его желанием».

В ответ на это я писал от 19-го числа:

«Над Русскою Православною Церковию тяготеет ныне какой-то особенный гнев Божий: в минувшем году переселились в вечность семь архипастырей; не прошло еще и половины нынешнего года, как не стало уже четырех иерархов, да и еще двое близки к могиле. Бывало ли что-нибудь подобное в прежнее время?..

Жаль преосвященного Никодима: служить бы ему и служить.

Признаюсь, Ваше настоящее положение нелегко. Да подкрепит Вас сила Господня! Не пора ли уже Вам оставить древлепрестольный град и водвориться в каком-либо ином граде?

Разъяснились, наконец, наши взаимные с А.В. Краснопевковым недоразумения относительно его молчания. На днях я получил от него письмо, а вчера послал ему еще 10-ть тетрадей моих воспоминаний о преосвященном Леониде. Вероятно, он даст Вам их прочитать. Прошу Вас, как можно строже отнеситесь к моему литературному труду и все, что покажется Вам излишним, исключайте без всякой пощады. Не замедлю выслать в Москву и остальные 18-ть тетрадей.

Я ожидаю к себе Ярославского протоиерея А.П. Лаврова, нашего общего товарища по академии. Он будет в Киеве и по пути оттуда, быть может, заедет и в Харьков. От него я надеюсь немало получить верных сведений о покойном ярославском владыке».

12-го числа [июля] в 11¹/₂ часов совершено было мною освящение санитарного поезда, устроенного Харьковским местным управлением Общества попечения о раненых и больных воинах, в присутствии начальника губернии и многих других почетных лиц. По окроплении святой водою всех вагонов поезда и затем по прочтении коленопреклонной молитвы я обратился к санитарному персоналу, во главе коего стоял с красным крестом на правой руке Куряжского монастыря иеромонах Дионисий со следующею речью:

«Какое великое и тягостное зло – война и как ужасны ее последствия!

Там, где кипит брань, все делается жертвою погибели и разрушения: разрушаются вековые твердыни, гибнут общественные здания и частные жилища, большинство населения лишается крова и имущества, сбережения многих лет и плоды тяжких трудов мгновенно истребляются пламенем или расхищаются врагами, а иногда и своими, как это видим ныне в Турции; но, что особенно ужасно, сколько там проливается невинной крови, сколько гибнет молодых сил, сколько слышится стонов и страданий!

Ужели война – зло непредотвратимое и неизбежное? К несчастью, пока живут и действуют в обществах человеческих злые страсти – рвение, зависть, властолюбие, корыстолюбие, злоба, мстительность и тому подобные – война неизбежна.

Нельзя ли по крайней мере ослабить и ограничить бедствия, соединенные с войною?

В настоящее время, к чести человечества, являются благородные порывы ограничить зло, причиняемое войною, и облегчить страдания, наносимые этим бичом.

И вот пред нашими очами один из благодетельнейших способов к облегчению страдания воинов, подвизающихся на бранном поле.

Эти огнедвижимые колесницы уготованы для того, чтобы в них могли, сколько можно безболезненнее, достигать врачебниц воины, пораженные, но не сраженные от пуль и мечей вражеских.

Эти избранные души с готовностию идут на христианский подвиг служения больным и раненым воинам.

Тех, кои возымели усердие устроить эти благопотребные колесницы, по справедливости можно уподобить благосердому евангельскому самарянину, который, увидев на пути лежавшего человека, ограбленного и израненного разбойниками, сжалился над ним и, перевязав ему раны, посадил его на своего осла и привез в гостиницу (см. Лк. 10, 38–34).

А эти доблестные и сострадательные души, которые с забвением о собственном спокойствии идут во имя Христово служить в пути больным и раненым соотечественникам, идут возливать на их раны масло и вино (см. Лк. 10, 34) и даже, что всего важнее, преподавать им духовное утешение и божественное врачевство, не принадлежат ли они к числу тех, о коих сказано в Писании: болен и посетисте Мене? (Mф. 25, 36).

Приимите же вы, возлюбленные о Господе, в напутствие и благословение от нас священное изображение Того, Кто некогда речет вам: приuдите благословеннии Отца Моего, наследуйте уготованное вам царствие от сложения мира; болен и nocеmucme Мене (Mф. 25, 34, 36)»[523].

При этом вручил иеромонаху Дионисию образ Спасителя в сребропозлащенной ризе.

26-го числа директор Харьковского театра Дюков просил моего разрешения на допущение спектаклей с благотворительною целью в дни Усекновения главы Иоанна Предтечи (29-го августа) и Воздвижения Креста Господня (14 сентября). Само собой разумеется, что разрешения на эти благотворительные увеселения, оскорбляющие достоинство истинной христианской благотворительности, мною не было дано; но при этом тем неприятнее и грустнее было для меня выслушивать такую нелепую просьбу от Дюкова, что он духовного происхождения – сын православного русского священника.

1-го октября – день моего Ангела. По этому случаю получено было мною в этот день несколько поздравительных телеграмм и писем от разных лиц и из разных мест.

3-го числа получено было мною письмо из Москвы от архимандрита Николо-Угрешского монастыря Пимена.

Отец Пимен[524] писал мне от 25-го сентября:

«Зная Ваше всегдашнее расположение к покойному преосвященному архиепископу Ярославскому Леониду, спешу поделиться с Вами только что напечатанною книжкою его писем ко мне[525]. Поэтому я и замедлил. Вам желательно было иметь “Исторический очерк Николаевского-Угрешского монастыря”[526]. Препровождая к Вам и сию книгу, пользуюсь случаем просить Вас принять от меня еще книжку “Мои воспоминания”[527]. При сем же прилагаю и фотографические виды монастыря.

Мне никогда не пришло бы и на мысль писать свои воспоминания, ежели бы настоятельно не потребовал от меня сего покойный преосвященный Леонид.

Будьте снисходительны к писателю-самоучке».

В ответ на это писал я от 6-го октября:

«Усерднейше благодарю Вас за столь щедрое приношение мне книг, брошюр и фотографий.

Письма к Вам почившего в Бозе преосвященного Леонида прочитал я с живым интересом и назиданием.

Ваши “Воспоминания” читал я еще на страницах журнала также с большим любопытством. Спасибо покойному владыке Леониду, что он вызвал Вас на такой полезный труд. В Ваших воспоминаниях очень много для меня новых сведений о монастырях и о монашествующих.

Давно не бывши в Вашей святой обители, я нашел в Ваших фотографических видах много новых, мною не виденных зданий и сооружений.

Честь и слава Вам за приведение в такое великолепие и благоустройство вверенной Вам обители!

Вероятно, не безызвестно Вашему высокопреподобию, что и мне Бог помог совершить некоторый труд в память приснопамятного моего друга и собрата преосвященного Леонида. Я написал о нем воспоминания и приступил уже к печатанию их. К книге я намерен приложить, по Вашему примеру, фотографический портрет покойного».

15-го числа в 6¹/² часов утра получил я из Москвы от казначея Высокопетровского монастыря игумена Иосифа телеграмму с прискорбным известием о кончине преосвященного Никодима, епископа Дмитровского, викария Московской епархии.

На другой же день по получении этой телеграммы, 16-го числа, писал я отцу Иосифу:

«Телеграмма ваша с прискорбным известием получена была мною во время ранней литургии, и потому я имел возможность сейчас же помянуть пред престолом Божиим имя новопреставленного раба Божия преосвященного епископа Никодима.

В продолжение 90-летняго существования московского викариатства это – первый пример кончины викария в Москве. Многие, я думаю, сожалеют о преждевременной кончине преосвященного Никодима, который вначале, без сомнения, подавал о себе добрую надежду на помощь для старца-митрополита».

Протоиерей С.И. Зернов писал мне от 1-го числа [ноября]:

«Мы ожидаем пострижения Алексея Осиповича и предстоящих ему затем посвящений. Наша отечественная и вся православная иерархия делает приобретение многоценное, которого доброта еще более возвышена будет и упрочена благодатию хиротонии. Да исполнятся все благие ожидания и упования, которые возбуждаются в душах преданных Церкви его высокими талантами и качествами!»

От 8-го числа писал мне из Москвы преосвященный Игнатий:

«Вчера после всенощной в домовой Спасской церкви совершили, по милости Божией, пострижение в иночество протоиерея Алексия (Ключарева). Имя ему дано Амвросий. Восприемником был наместник Чудовский[528].

Сегодня иеромонах Амвросий произведен мною в архимандрита в семинарской церкви. Сегодня хотели донести Святейшему Синоду. Затем постановление будет о возведении его в сан епископский и доклад послан будет его величеству. Вероятно, через месяц хиротония».

12-е число ознаменовано было во всей России торжественно-поминовенным служением по случаю столетнего юбилея со дня рождения почившего в Бозе государя императора Александра Павловича[529]. В этот день мною совершены были в кафедральном соборе в сослужении с старшим духовенством в присутствии высших военных и гражданских властей литургия и затем торжественная панихида.

Харькову памятны неоднократные посещения в Бозе почившего государя императора; в первый раз он посетил Харьков 17-го сентября 1817 года на пути из Полтавы, а во второй раз 31-го июля 1820 года по пути в Варшаву. В третий раз Харьков с глубокою скорбию встречал и провожал, в январе 1826 года, бренные останки почившего 19-го ноября 1825 года в Таганроге благословенного народом монарха.

От 23-го числа писал мне из Москвы преосвященный Игнатий, епископ Дмитровский (а уже не Можайский):

«17-го декабря утвержден доклад Святейшего Синода как о мне, так и о новом Можайском – Амвросии. Рукоположение последнего в Санкт-Петербурге около 15-го января.

В день святителя Петра, митрополита Московского, утром выехал я из Богоявленского в Успенский собор к служению, а из собора на Саввинское подворье и водворихся там; не знаю – надолго ли. Господь знает, как устроить все во благо. Признаюсь, назначение сие принял я с удовольствием, и особенно потому, что загородный Звенигородский монастырь[530] может принести пользу для здравия летом. И церковь подворья была любимым местом, куда я нередко приходил еще учеником[531] семинарии на богослужение.

Благословите на новое лето покорнейшего слугу Вашего и всегдашнего богомольца Игнатия, епископа Дмитровского».

В ответ на это писал я от 31-го числа:

«Братски приветствую Вас с новым летом благости Господней на новом месте Вашего жительства. Да обновит и укрепит Господь сил Ваши и душевные и телесные силы к благоуспешному прохождению дальнейшего поприща служения святой Церкви.

Но долго ли суждено будет пребывать Вашему преосвященству на Дмитровской кафедре? Не ожидает ли Вас в скором времени новая самостоятельная архипастырская деятельность?»