Наступивший 1876-й год начался для меня страшным сновидением. Вижу я во сне идущую с востока темную тучу, разразившуюся необыкновенно крупным градом. Это навело на меня ужас, от которого я и проснулся. Не было ли это предзнаменованием вскоре затем начавшейся восточной войны?..

В день новолетия совершена была мною литургия и обычный за нею молебен в кафедральном Успенском соборе.

После литургии были у меня с поздравлениями некоторые из городских властей, а затем я сам отправился с приветствием к новому, накануне лишь вступившему в свою должность командующему войсками Харьковского военного округа графу Феликсу Николаевичу Сумарокову-Эльстону[442]. В беседе со мною граф, между прочим, высказал такую странную мысль, что будто бы Православная Церковь разрешает четвертый брак тому из православных, кто обратит из иноверия девицу. Не без труда я мог разубедить в этой фальшивой мысли почтенного графа.

18-го числа, в воскресенье, после литургии, в моих покоях происходило открытие харьковского комитета Православного миссионерского общества. По предварительном сношении с начальником губернии и по приглашению чрез епархиальные и губернские «Ведомости» желающих принять участие в деятельности миссионерского общества в собрание на первый раз явилось до 125-ти человек.

Председательство в новооткрытом комитете поручено было мною викарию, преосвященному Вениамину, а в звании товарища председателя приглашен старший председатель уголовного департамента Харьковской судебной палаты, действительный статский советник Николай Иванович Ланге: шесть членов Комитета и столько же к ним кандидатов избраны были посредством баллотировки.

Таким образом, с Божиею помощию, положено было начало доброму делу.

24-го числа писал я в Санкт-Петербург преосвященному Макарию, архиепископу Литовскому:

«Мне сделалось известным, что 28-го сего января, в день годовщины моего вступления на Харьковскую кафедру, исполнится 25-я годовщина возведения в епископский сан Вашего высокопреосвященства. Примите же от меня по сему случаю, Ваше высокопреосвященство, искреннейшее душевное приветствие.

Двадцать пять лет служения Православной Церкви в сане епископском, и такого служения, каково Ваше, – немалый и нелегкий подвиг. Да воздаст же Вам божественный Подвигоположник и Пастыреначальник, Господь Иисус Христос, за Ваши двадцатипятилетие архипастырские труды и подвиги Своею великою милостию и щедротами и да благословит Вас на дальнейшие многолетние подвига служения к славе Своего Пресвятого имени и ко благу Православной Отечественной Церкви!

Нельзя не радоваться при известиях, что многоученые богословские труды Вашего высокопреосвященства более и более становятся известными за пределами отечества и обращают на себя справедливое внимание иностранных ученых. Это не может не послужить рано или поздно на пользу нашего восточного православия; и в этом Ваша новая, великая заслуга для Православной Церкви».

Вечером 27-го числа присылал полицеймейстер в мою канцелярию солдата спросить, можно ли допустить под праздник Сретения Господня маскарад. С подобными нелепыми вопросами впоследствии не раз обращались и лично ко мне полицеймейстеры и сами антрепренеры разных светских увеселений, по каждый раз получали, разумеется, отрицательный ответ.

28-го числа исполнился год, как я прибыл в Харьков и вступил в управление новой мне вверенной епархией.

30-го числа писал мне из Санкт-Петербурга преосвященный Макарий, архиепископ Литовский, в ответ на приветственное письмо от 24-го числа:

«Вы так добры и внимательны ко мне, что не пропустили случая почтить меня братским приветствием и в знаменательный только лично для меня день. И хотя я не праздновал и не думал праздновать этого дня, тем не менее я не мог не принять от Вас, как и от некоторых других лиц из Харькова, заявления благожеланий мне без особенного удовольствия. От всей души благодарю Вас.

Поручая себя молитвам Вашим, с искренним почтением и совершенною преданностию имею честь быть…

Сию минуту, как только я окончил настоящее письмо к Вам, преосвященнейший, мне подали приветственное письмо от всего духовенства города Харькова, немного опоздавшее. Покорнейше прошу Вас, милостивый архипастырь, передать этому почтенному духовенству и другим лицам, подписавшим письмо, мою искреннюю и совершенную признательность».

4-го числа [марта]. Командующий войсками граф Сумароков-Эльстон пригласил меня вместе с некоторыми другими начальствующими лицами к обеденному столу. Отправляясь на обед, я уверен был, что гостеприимный хозяин, как человек, зарекомендовавший себя пред Харьковом со стороны набожности и благочестия, сохранит на этот раз уважение к уставам Православной Церкви и соблюдет приличие в отношении к православному архиерею, т. е. предложит трапезу, соответствующую, по возможности, значению настоящих дней Святой Четыредесятницы. Ничего не бывало: для светских гостей приготовлен был стол мясной, к крайнему моему удивлению и оскорблению. Если бы я заранее знал о такой бестактности сиятельного хозяина, я никак не решился бы ехать на его обед. Такое неприличие и неуважение к архиерейскому сану возможно только между русской православной «интеллигенцией». Ничего подобного православный архиерей не встретит даже у иноверцев.

10-го марта из Курска телеграфировал мне возвращавшийся из Санкт-Петербурга преосвященный Таврический Гурий:

«В два с половиною часа буду в Харькове, желаю посетить вас, благоволите выслать людей встретить».

С братским радушием встретил я почтенного путника. Преосвященный путешествовал в Санкт-Петербург для совещания с тамошними врачами, но, проживши там почти два месяца, мало получил облегчения в своей серьезной болезни.

Вслед за преосвященным Гурием, видевшимся в Москве с преосвященным Леонидом, писал мне этот последний от 9-го числа:

«Преосвященнейший владыко!

Не для чего изъяснять Вам, почему так долго не ответствую. Вы верно поняли, верно, т. е. что я искал времени для написания длинного письма и не находил. И не нашел. Вот сегодня как вышел из церкви от утрени, так и пошли дела и люди, и до седьмого часа вечера (кроме часов и повечерия). На предложенный Вами вопрос ответ простой: не Вы себя прославили, а любовь благодарных Вам. Думаю, что Вашей скромности полезно было претерпеть некоторое стеснение от нападений любви преданных Вам людей. Почему? По духу века! Все более и более расширяется пропасть между пастырями и паствою. Формальность, с каждым днем также умаляющая свое значение, одна наполняет эту пустоту. Как же в такое время не отрадно видеть живую связь взаимной любви между пастырем и стадом; как же не желать, чтобы сколь возможно шире по пространству и времени распространялось об этом отрадном явлении извещение верное, полное, живое? Благословен Бог! да благословит Он успехом предприятие благонамеренных почитателей Ваших.

Как живо, в январе, мы вспоминали прошлогоднее свидание с Вами. Обтягивая праздничный кафтан Вашим златошвейным поясом, взяв в руки Ваши дымотопазовые четки, я говорил: в прошлом году в это время мы имели утешение видеть дарителя; нынче утешимся мыслию, что так же близки мы к его сердцу, как его памятные вещи к чувствам нашим внешним. Мои чувства сердца суть чувства и моих родных: брат и три сестры – все с любовию и почтением вспоминают о Вас.

Преосвященный Гурий, возвращающийся в многостраданиях, поведает Вам многое. Кроме того, что он скажет, не имею ничего приятного для обрадования, ни такого, что хотя и неинтересно, но назидательно… Или уж надобно иметь книги, а мне и читать книг недосужно. Впрочем, за это неудобство, т. е. за переполненность времени моего занятиями, непрестанно благодарю Господа.

Что в Москве? Общество переполнено негодованием против разрешения театральных зрелищ в пост, но и театры преисполнились зрителями?!. В четырех письмах ко владыке я касался резко этого предмета; но владыка ничего не мог сделать, при всей скорби, что дается новый повод к ропоту народному против правительства и новый повод к глумлению над святыми уставами Церкви, к общему убеждению в слабости иерархического авторитета, что так любо врагам не только Церкви, но и царя. Есть и утешение: в хорошем обществе большинство не словами только порицает допущение, но и примером.

На английском появилась книга “Life of Jesus” Farrar’a, пленительная по силе поэтического и описательного таланта, который как нельзя более кстати является здесь на помощь учености и начитанности автора. Я думал, что сестра Ушакова[443] послужит делу перевода последних дней земной жизни Спасителя нашего к посту; но читая далее и далее, я получил отвращение от книги по ее лютеранским нечестивым суждениям и умолчаниям о догматах, каковы о Приснодевстве, о Евхаристии.

Негде более писать, да и некогда… Простите и благословите».

14-го числа [апреля] писал я в Москву преосвященному Леониду:

«Пропустивши время приветствовать Вас с всемирным торжеством о преславном воскресении из гроба Господа и Спасителя нашего, спешу, по крайней мере, не запоздать к Вам явиться с моим усерднейшим поздравлением по случаю Вашего личного празднества в честь и славу святого мученика Леонида, молитвами и предстательством коего да хранит Вас благодать Воскресшего Жизнодавца на многие лета, к радости и утешению Ваших присных и всех Вас душевно почитающих. Мне помнится, если не ошибаюсь, Вы празднуете 16-е число апреля в 30-й уже раз: слава Богу! Немалое уже поприще монашеского жития пройдено Вами. Ho увы! В настоящее печальное время более и более оскудевает число преподобных в духовных школах высшего образования. Как слышно, наше высшее священноначалие немало озабочено при виде этого неутешительного явления. Но и простому нашему монашеству угрожает сокращение.

Не далее как вчера я слышал, что внесено в Святейший Синод предложение о закрытии некоторых городских монастырей, в том числе полоцкого Богоявленского; посмотрим, какие будут из этого последствия. В нашей благословенной Украине в царствование Екатерины II закрыто было множество монастырей, но впоследствии времени некоторые из упраздненных обителей, как, например, Святогорская пустынь, Ахтырский Троицкий монастырь и другие, по усиленному ходатайству местных помещиков и благочестивых поселян восстановлены и, можно сказать, процветают. В духе русского православного народа таится какое-то особенное расположение и уважение к иноческим обителям. Их не терпит только современный социализм и нигилизм. У меня в епархии созидается вновь одним благочестивым старцем-помещиком монастырь, на устройство и поддержание коего он определил 100 тысяч деньгами и 4400 с лишком десятин превосходной земли с вековыми дубовыми рощами, водами и прочее. К концу нынешнего лета предполагается открыть эту обитель.

Таврический преосвященный[444], мимоездом из Москвы, провел у меня сутки. Много с ним мы беседовали о разных предметах, и ничего утешительного он не сообщил мне. Петербург произвел на него во всех отношениях самое грустное впечатление.

Вот не стало между нами еще одного крепкого ратоборца за права Церкви и епископского сана. Я разумею преосвященного Агафангела. Родные его приглашали меня на его погребение, но я не мог решиться на такое дальнее путешествие, не зная распоряжений по этому случаю со стороны Святейшего Синода. Кто-то займет его теплое место?[445]

Необыкновенно скорое, при нынешних порядках, награждение прогрессивного Хрисанфа[446] не может не заслуживать особенного внимания. Желающие награды должны принять это к сведению. Утешен, конечно, наградою и мой почтенный земляк – Муромский владыка[447]. Судя по его летам, пора бы ему и на епархиальную кафедру. Нельзя не порадоваться и за старца отца протоиерея П.Е. Покровского[448], украшенного также звездою.

Еретическая книга Farrar’а[449], о которой изволите писать, переводится, однако ж, и печатается в “Православном обозрении”.

Я забыл Вам сказать о великопостных забавах и увеселениях. Харьковцы не меньше древних римлян преданы наслаждению всякого рода зрелищами, но и они несколько устыдились пред Святою Четыредесятницею; по крайней мере, местная газета не раз выражала скорбь по поводу пустоты театров, несмотря на появление в них нередко знаменитостей артистических. Слава и благодарение Господу!

Ваше преосвященство изволите заключать свое послание от 9-го марта словами: “негде более писать, да и некогда…” Что Вам некогда писать, с этим я согласен, но чтобы негде было писать, это неправда. Вы так много оставляете неписанной бумаги сверху страниц, что там можно было бы поместить другое подобное Вашему письмо. Вперед покорнейше прошу исписывать весь почтовый лист сверху донизу».

30-го числа получено было мною печальное известие о кончине старейшего из русских иерархов высокопреосвященного Арсения[450], митрополита Киевского, последовавшей в Петербурге 28-го числа от апоплексического удара на 79-м году от рождения. Отпевание над телом почившего святителя совершено было 2-го мая в Петербургском Казанском соборе, а погребение – в Дальних пещерах Киево-Печерской Лавры. Обстоятельства кончины и погребения с подробностию описаны в современных духовных журналах и газетах. А его учено-нравственная и административная характеристика изображена в следующих отдельных изданиях: 1) «Памяти высокопреосвященного Арсения, митрополита Киевского» (Киев, 1876) и 2) «Воспоминания о покойном митрополите Киевском Арсении» В.Ф. Певницкого (Киев, 1877).

12-го числа приветствовал я досточтимого друга своего, преосвященного Леонида, с возведением его в сан архиепископа и с назначением на Ярославскую знаменитую кафедру.

Вот что я писал ему:

«Высокопреосвященнейший владыко, милостивый архипастырь!

От полноты преданного Вам сердца приветствую Вас с возведением на высшую степень иерархического служения Православной Христовой Церкви. Да дарует Вам Пастыреначальник Господь Иисус Христос благодатную помощь и духовную мудрость право править слово истины и созидать душевное спасете вверенной Вам паствы!

Итак, пришло время и над Вами исполниться апостольскому слову: яко не имамы зде пребывающаго града, но грядущаго взыскуем. Из первопрестольного града Вам указан державною волею путь к иному граду. Нет сомнения, что Вам, после столь продолжительного пребывания в первопрестольной столице, нелегко расставаться с нею, но премудрый Строитель судеб человеческой жизни да устроит рано или поздно и Вам, подобно великому предшественнику Вашему на Ярославской кафедре, в Бозе почившему святителю Филарету, обратный путь из града Ярославля в богохранимый град Москву!

Позвольте, однако же, высокопреосвященнейший владыко, братски вопросить Вас, каким образом совершилось Ваше новое назначение на Ярославскую кафедру; было ли по-прежнему предварительно требовано Ваше на сие согласие или нет и кому, собственно, принадлежит первоначальная мысль об этом назначении.

Я питаю себя приятною надеждою, что Ваше высокопреосвященство и на новом месте Вашего архипастырского служения сохраните ко мне Ваше прежнее доброе расположение.

Ярославль мне несколько знаком: в нем я был в 1861 году в качестве ревизора тамошней семинарии. Но с того времени, без сомнения, многое изменилось, и, вероятно, к лучшему. В Ярославле у меня есть и до сих пор знакомые. Между прочим, позвольте мне рекомендовать Вам законоучителя Демидовского лицея протоиерея А.П. Лаврова как моего доброго товарища и совоспитанника академии. Это человек в высшей степени кроткий и благонравный.

Прося Ваших святительских молитв пред угодниками Ярославскими и Ростовскими, с душевным почтением и преданностию имею честь быть…»

19-го числа имел я честь получить от председателя Православного миссионерского общества, высокопреосвященного Иннокентия, митрополита Московского, официальное отношение от 14-го числа, за № 333, следующего содержания:

«Преосвященнейший владыко, возлюбленный о Господе брат и сослужитель!

Приношу Вашему преосвященству глубочайшую благодарность за открытие во вверенной Вам Харьковской епархии комитета Православного миссионерского общества, столь благовременное при усиливающемся развитии миссионерской деятельности в нашем Отечестве и за пределами его, и покорнейше прошу Вас, милостивый архипастырь, не оставлять новооткрытый комитет Вашим участием и покровительством.

При сем долгом почитаю сообщить, что общим собранием Православного миссионерского общества, бывшим в Москве в минувшем мае месяце, известие об открытии харьковского комитета принято было с живейшим сочувствием».

12-го мною получено было из Москвы от преосвященного Леонида письмо, писанное, очевидно, в состоянии сильного душевного волнения, так что некоторых слов нельзя и разобрать. Вот что писал мне досточтимый друг мой от 9-го числа:

«Знаете Вы, какая внезапность постигла меня и влечет еще далее от Вас местом, но не духом любви? Прошу, помолитесь. Помню слова Ваши, что в провинции и полгода не просидеть мне благополучно, и становится мне страшно. В мои годы, при моих силах, можно продолжать, но не начинать новое дело. Дайте совет, если имеете его. Вы служили и служите в других местностях, но думаю, что много есть общего в быте. На мое место – преосвященный Никодим. Желание, чтобы… (нрзб. – Примеч. ред.), движет рукою, а голова пуста или переполнена, и писать более не в силах. Родные мои Вас просят о благословении».

На это дружеское послание я отвечал, по некоторым соображениям, не ранее 24-го числа и вот что писал тогда:

«Краткое и грустию проникнутое послание Ваше от 9-го июля я получил 12-го числа.

Я не спешил отвечать на Ваше послание, потому что знал, что Ваша душа и Ваше сердце в последние дни в Москве и в первые в Ярославле до того переполнены были разнообразными мыслями и чувствами, что Вам было не до моих писем. Теперь, вероятно, Вы несколько уже поуспокоились и поосмотрелись на новом месте служения, и потому я решился начать с Вами братскую беседу.

Прежде всего позвольте приветствовать Вас с благополучным вступлением на новую вверенную Вам кафедру.

С особенным интересом следил я по газетам за последними событиями Вашего пребывания в Москве и за Вашими движениями к новому месту служения. Едва ли кто из Московских викариев оставлял Москву с такою торжественностию и при таком общем изъявлении добрых и признательных чувств, какими напутствованы были Вы. И в этом должно заключаться для Вас немалое уже утешение. Притом Ярославль – не Витебск и Ярославская епархия – не Полоцкая епархия. Знаю, что переход для Вас из Москвы куда бы то ни было гораздо ощутительнее, чем был для меня; но что же делать? Нельзя же было целый век оставаться викарием, надобно же было рано или поздно начинать и Вам самостоятельную жизнь и самостоятельное действование.

Но для Вас самостоятельная деятельность на поприще святительского служения, после столь продолжительного приготовления к ней под руководством таких великих и мудрых иерархов, как Филарет и Иннокентий, не должна быть особенно затруднительна. И на Ярославской кафедре Вы, как я полагаю, немного встретите нового, чего бы Вы уже не видели и о чем не рассуждали в Москве. Правда, при одних и тех же предметах, немало значат иные лица, иной состав сотрудников и помощников. В особенности для епархиального архиерея много значит консисторский секретарь: он главная пружина в консисторском механизме, в его руках сосредоточены все дела. Ваш настоящий секретарь известен мне по Витебску и еще по Владимиру, как бывший наставник семинарии[451]. Человек он способный и хорошо составляет бумаги, но, говоря между нами, не чужд мздоимства, якоже и прочие консисторские секретари. В этом последнем отношении он требует бдительного надзора. Но чтобы не быть в излишней зависимости от секретаря, архиерею необходимо самому знать законы и синодские распоряжения.

Из ярославского духовенства, кроме протоиерея Лаврова, о котором я уже писал Вашему высокопреосвященству, известен мне только инспектор семинарии протоиерей Барский[452]. Он курсом меня старше по академии, и я знал его за человека доброго и простого; не знаю, каков он теперь.

Не могу я понять, почему до сих пор при старейшей и знаменитой из архиепископских кафедр – Ярославской – нет викария[453]. Ужели в такой епархии не имеется для сего материальных средств? Мне кажется, Вашему высокопреосвященству, при Вашем непостоянном здоровье, необходимо иметь ближайшего помощника, не столько, конечно, для письменных консисторских дел, хотя и это немаловажно, сколько для церковных служб. Только одного при этом надобно желать: чтобы викарий был единомыслен с Вами и благопокорлив.

Скажите же, высокопреосвященнейший, как Вы устроились и устрояетесь на новом месте жительства? Кто с Вами и при Вас из московских присных или преданных слуг? Меня очень интересует Ваше новое положение».

Из Ярославля писал мне от 1-го августа протоиерей А.П. Лавров в ответ на мое письмо от 15-го июля:

«Приношу Вашему преосвященству искреннюю благодарность за Вашу добрую рекомендацию обо мне, какую Вы выразили в письме к новому владыке нашему.

Нового владыку своего мы встретили 11-го июля с радостию и торжественностию, при многочисленном стечении народа. Первая встреча его была у ворот Спасского монастыря. Здесь, в главной церкви, в которой почивают святые мощи благоверного князя Феодора и чад его – Давида и Константина, он облачился в полное архиерейское облачение и потом отправился отсюда в собор со всем городским духовенством в белых ризах. В соборе он совершил первую литургию и произнес первое приветственное слово. По окончании литургии все высшие представители градского общества и духовенство отправились в архиерейские покои и здесь поднесли новому архипастырю своему хлеб-соль и приветствовали его с благополучным вступлением на новую кафедру. В тот же день владыка сделал визиты многим из светских лиц.

На первый раз владыка произвел самое приятное впечатление не только на светских, но и на духовенство своим ласковым и деликатным обращением и благосклонным вниманием ко всем. Дай Бог, чтобы он остался таковым же и на будущее время. Слышно, что и владыка на первый раз остался доволен своею паствою и своим помещением в архиерейском доме»[454].

13-го числа, во вторник, выехал я из Харькова, в сопровождении кафедрального ключаря и прочей свиты, по тракту к заштатному городу Чугуеву для обозрения церквей.

17-го числа получено было мною письмо из Ярославля от преосвященного архиепископа Леонида, который писал мне от 26-го августа:

«Дивитесь Вы и, может быть, дружески меня осуждаете за молчание. Доношу Вашему преосвященству: болезнь причиною. Сильное в течение двух месяцев душевное напряжение с простудами истомленного тела произвело несколько болезней[455], которые к ночи на Успеньев день низложили меня на одр, с которого и теперь лишь понемногу встаю.

Благодарю за дружеские послания; ущедряйте меня ими и давайте наставления, делайте замечания.

На вопросы Ваши ответствую: со мною перешли мой монастырский казначей иеромонах Павел и послушник-чтец да на время келейный, получивший в Москве место.

Что я нашел здесь? Дом архиерейский небедный, не худа и братия, но запущенность в хозяйстве и управлении всесовершенная. Нет во всей епархии церкви грязнее моей; об уставе нижé слышали. В духовенстве Ярославля нашел несколько почтеннейших людей, с худыми (если они есть) еще не познакомился. Дело о приходах получило до меня санкцию и возвращено к исполнению. Лучше, где за него не брались, но здесь оно лучше, нежели где-либо во всех прочих местах. В 1869 году приходское духовенство епархии имело капитал в 191 тысячу, а теперь до 1 250 000. Норма для самостоятельности прихода 500, а не 1000 душ. За недостающую до нормы сотню душ – капитал с процентами в сто рублей или земля с доходом в сто рублей.

Доныне делами консистории занимаюсь один, изредка призываю членов.

Учебная часть епархиальная чужда моему сердцу, занимаюсь по долгу моему.

Приюта для заштатных, для вдов и сирот, можно сказать, никакого.

Раскол заботит, но еще не узнал его. Единоверие в дурном состоянии.

Викария не вижу нужды иметь, и откуда взять? Навяжут такого, что жизни не рад будешь. Довольно мне и на Толге[456] видеть безногого ректора Владимира на настоятельстве. Бестолочь у него в богослужении, в житии и тому подобное. Думалось: польза обители требует другого начальника; а потом иная мысль: ты много сам не знаешь, из правительствующего Синода нашлют еще худшего. Между тем для обители лучше было бы выдавать от обители пенсию, но не приказывать отдавать обитель этим инвалидам на разорение.

Государю императору благоугодно было, чтобы надзор за церковностию иконописания в храме Спасителя остался за мною.

На мое приветствие получил я еще в Лавре такую телеграмму от сердечно любимого мною государя великого князя Сергия Александровича из Александрии от 6 июля:

“Сердечно благодарю Ваше высокопреосвященство за телеграмму и письмо. С отрадным чувством всегда помню о Вашем расположении, беседах и молитвах. Уверен, что отъезд из Москвы не отдалит Вас сердцем от любящих Вас. Сергей”.

Выписал вполне, чтобы Вы помолились о прекрасном юноше с любовию, да укрепит и охранит его Господь».

В ответ на это писал я от 24-го числа:

«Письмо Вашего высокопреосвященства от 26-го августа имел я удовольствие, растворенное, впрочем, грустию, прочитать не ранее 17-го сего сентября. Оно получено было в Харькове во время моей поездки по епархии и, посланное вслед за мною в известное место, не нашло меня там и возвратилось в Харьков на третий день по моем возвращении из путешествия.

Приключившейся Вам болезни я не удивляюсь: при Ваших обстоятельствах это было очень естественно. Но сохрани Бог, если болезнь Ваша будет продолжительна. Для нас, архиереев, особенно при неимении помощника, болеть долго весьма неудобно. Если заболит гражданский начальник, кто бы он ни был, его обязанности легко могут быть исполнены другим, хотя бы и низшим его по рангу; но кто из сотрудников по управлению епархиею заменит болящего епископа в случае, например, необходимости произвесть ставленника или освятить антиминсы, как это и случалось со мною на первых днях по приезде моем в Витебск.

Да поможет Вам благость Божия неустроенное и расстроенное благоустроить и привести в порядок!

Оставление за Вашим высокопреосвященством надзора за церковностию иконописания в храме Спасителя – знамение во благо.

За сообщение телеграммы великого князя приношу Вам душевную благодарность. Телеграмма эта делает великую честь порфирородному юноше.

Что скажу Вам о себе? Благодарение Господу, я благополучно совершил довольно продолжительное путешествие по епархии. В 30-ть дней я проехал около 1000 верст, осмотрел до 100 церквей, совершил 16 литургий; одну с освящением храма и сверх сего два молебна с акафистами. При обозрении церквей обращал особенное внимание на иконопись; перечитал много священнических проповедей, но дельных оказалось не очень много. В украинском народе, в особенности в местах, отдаленных от железных дорог, сохраняется еще искреннее благочестие и необыкновенная привязанность к своим приходским храмам. Вследствие сего реформа приходов возбудила в здешнем народе много ропота и жалоб, хотя, с другой стороны, вызвала в нем наружу еще большую ревность об удержании своих приходов самостоятельными; крестьяне делают всевозможные пожертвования, чтоб только не оставаться без причтов и без богослужения в праздничные дни. Путешествие мое по епархии было, можно сказать, торжественным триумфом. В будничные дни все крестьяне оставляли работы и стекались в храмы, чтоб видеть архиерея, по здешнему выражению, подивитися, и принять от него благословение».

22-го числа был у меня принявший крещение из евреев Лев Кириллович Рейхенберг[457]. Родом он из Молдавии и получил высшее образование в Венском университете. По приезде в Россию и до принятия крещения он занимался адвокатурой. По принятии крещения он возымел мысль принять священство с миссионерской целью проповедывать христианство между своими единоплеменниками. Из беседы с ним я убедился в его основательном знании Библии, не только Ветхого, но и Нового Завета, тем не менее дал ему совет не спешить приведением в исполнение своего доброго намерения, но приготовляться тщательным изучением всего, относящегося к православию. Для сего подал ему мысль поступить для изучения богословских предметов в какое-либо высшее духовно-учебное заведение, и он, как увидим далее, последовал моему совету.

Сергей Михайлович Соловьев

Еще в августе (именно 17-го числа) писал мне из Москвы преосвященный Игнатий, епископ Можайский:

«Ныне только возвратился в Москву из путешествия по епархии.

Путешествие освежило и несколько меня укрепило, особенно после того, как два месяца я исправлял и Дмитровскую, и Можайскую должность вместе. 12-го августа в Павловском посаде из «Московских ведомостей» узнаю о Твери, потом перепечатывают из «Русского миpa» и другие газеты. Не знаю, насколько сие верно.

Но не много ли и не высоко ли будет? Конечно, ныне классы епархий не существуют. Но после такого светила, каким был нынешний владыка Киевский, страшно восходить на кафедру. Потом Белюстин[458]. Семинария не преобразована. Хорошо только, что близко[459].

Впрочем, может быть, только одни газетные слухи, не имеющие основания. Москва слухами о Твери угощает меня с начала июня, и первую весть о сем получил я в Серпухове после освящения церкви от приехавших из Москвы. Да будет во всем воля Божия!

С великим удовольствием я прочитал присланную от Вашего преосвященства брошюру и усердно благодарю. Описание церквей Московской епархии не найду, а другую брошюру “Памяти Филарета, митрополита Московского” посылаю. Думаю, что последняя для Вас дороже».

Получив это братское послание 23-го того же августа в г. Славянске, я не мог скоро отвечать на него. И вот ровно через месяц, 23-го сентября, я писал в ответ его преосвященству:

«Искренно благодарю Вас и за братские послания, и за брошюры о приснопамятном владыке.

Продолжительное путешествие свое я совершил, по милости Божией, благополучно. В 30-ть дней я измерил около 1000 верст, осмотрел до 100 церквей. При этом пришлось претерпевать и зной дневной, и хлад ночной. Между прочим, был в Святогорской пустыни, которую посещал и в прошедшем году. Чудное местоположение этой обители напоминает Киевские горы. Если Вы заблагорассудите когда-либо посетить меня, я постараюсь убедить Вас непременно съездить в Святогорскую пустынь. Вы хорошо сделали, что не решились ехать ко мне теперь. Нынешний сентябрь у нас совсем не похож на прошлогодний – и холоден, и сыр.

Что же – за кем останется Тверская кафедра? Почему так медлят избранием и назначением на нее епископа? Оставлять на долгое время такую многолюдную епархию без архиерея – нерезонно».

29-го числа получил я письмо из Москвы от преосвященного Игнатия. Он писал от 26-го числа:

«Из глубины сердца приношу Вашему преосвященству глубокую благодарность за приглашение меня во 2-й половине сентября в Харьков. Было у меня помышление воспользоваться сим приглашением, но обстоятельства помешали. Если доживу в Москве до следующего лета, то не премину воспользоваться Вашею любовию и освежиться путешествием.

Приближающийся день преподобного Саввы Вишерского[460] налагает на меня обязанность приветствовать Вас. Если не ошибаюсь, второй раз Вы будете праздновать на новой кафедре. Думаю, что Харьков по многим отношениям для Вас лучше прежнего града. Дай Бог, чтобы более можно находить архипастырского утешения во благочестии и доброй вере пасомых. Ваш праздник, по обычаю, должен я провести в Лавре, чтобы служить в Покровской академической церкви и присутствовать на акте. Бывало, после акта почтенный Александр Васильевич[461] всегда воспоминал и здравие именинника святителя. Там мне благословите о Вас помолиться.

Чаша Тверская меня миновала, и хорошо. Все назначения утверждены и в среду объявлены уже в Святейшем Синоде».

На другой день, 30-го числа, от него же получаю другое письмо, от 27-го числа. В нем он пишет:

«Вчера утром после ранней литургии послал я Вашему преосвященству письмо, а собираясь к служению поздней литургии, получил любезное Ваше письмо, на которое собираюсь отвечать скоро.

Лаврский отец наместник[462] остается на своем месте, и святитель[463] помышляет ему дать помощника, который мог бы заменять его в священнослужении и надзоре за лаврскими ларцами. Но кто будет сей помощник – еще не решено.

Пермский архиепископ Антоний[464] уволен по прошению, по слабости зрения, на покой. Он будет жить в Данилове, где и комнаты для него приготовлены. Он был при отце Агапите[465] (который почти и не принимает никого по усиливающейся слабости своего здравия) инспектором Вифанской семинарии и по курсу академическому товарищ нового владыки Киевского».

1-е октября – главный монастырский праздник в честь Покрова Пресвятой Богородицы и день моего Ангела. Всенощная с вечера и наутро литургия совершены были с обычною торжественностью.

После обедни было множество поздравителей. В 3 часа обед, за которым присутствовало до 50-ти человек.

В тот же день, кроме личных приветствий, немало получено мною и заочных поздравлений телеграфических и письменных.

От 28-го числа сентября писал мне из Ярославля преосвященный Леонид:

«Прежде всего прошу Ваше преосвященство включить меня в число наипреданнейших поздравителей Ваших на день 1-го октября, в который Ваша святыня да воспомянет мое недостоинство, яко вступившего в 32-е лето[466] пресвитерства.

От болезни я, слава Богу, оправляюсь, но, по ее милости, просидел в четырех стенах все благопогодное время, а теперь начинается осеннее ненастье. Благодарение Богу, болезнь не отнимала меня от дел служебных, даже просителей принимал лично, у постели. Ставленников не имеется.

Так как отец Павел Прусский на Кавказе, а без него не решаюсь касаться раскола, то занимает меня вопрос славянский. Везде славянам сочувствуют, отовсюду к ним “помощь идет”. Так, но прекратится война, и все о них забудут. Между тем тогда-то и нужна будет помощь, помощь нравственная, для возрождения. Общество составляется из семейств, основа семейства – мать, следовательно, надобно готовить для славянства женщину, способную быть и матерью, и учительницею. Опыт училища в Алексеевском монастыре дал результат прекрасный. Преосвященный митрополит Михаил[467] в восторге от сербок, возвратившихся в Белград. Монастырь принял вновь. Ему следуют другие. Не все могут делать то же, что Алексеевский, где девицы (от 12–15 лет) живут, содержатся и учатся. Рождественский принял четырех, Страстной, ярославский Казанский, Рыбинский, надеюсь, Мологский и Ростовский примут по шесть на содержание и воспитательный надзор с тем, что учиться они будут в гимназиях и прогимназиях. Здесь, кроме того, госпожа Соболева дает дом и все содержание на 10 болгарских сирот с 5-ти до 11–12-летнего возраста. Как хорошо было бы, если бы эта мысль распространилась и в дело обратилась по лицу Русской земли. Будь так, и Россия была бы настоящею благодетельницею славян: дала бы им хлеб в сытость духовную».

14-го числа праздновали в Москве 25-летний юбилей со времени появления в печати I тома «Истории России» профессора Московского университета Сергея Михайловича Соловьева[468]. По этому случаю почитатели знаменитого историка поднесли ему адрес.

Так как я с давнего времени имел знакомство с почтенным Сергеем Михайловичем и каждогодно получал от него в дар по экземпляру каждого тома его истории, то я, с своей стороны, почел долгом приветствовать его, наряду с прочими, с совершившимся юбилеем, и вот что писал я ему от 15-го числа:

«Ваше Превосходительство, Досточтимый и возлюбленный о Господе Сергей Михайлович!

Позвольте и мне издалека присоединиться к многочисленному сонму Ваших усердных почитателей, приветствующих Вас с совершившимся 14-го сего ноября двадцатипятилетием со времени появления в печати 1-го тома Вашего знаменитого произведения – “Истории России”.

С истинным удовольствием воспоминаю я то время, когда имел случай оказать Вашему превосходительству хотя малую услугу при совершении Вами великого учено-исторического труда[469].

От всей души желаю, чтобы Господь подкрепил Ваши силы и благопоспешил Вам в приведении к окончанию Вашего многолетнего труда на пользу отечественной исторической науки.

С глубоким уважением и душевною преданностию имею честь быть…»

Почтенный юбиляр не замедлил ответить мне на это приветствие. Он писал мне от 22-го числа:

«Преосвященнейший Владыко!

Приношу Вашему преосвященству усерднейшую благодарность за сочувствие к празднику, который устроили мне любители исторической науки. Только позвольте поправить в письме Вашем некоторую неточность. Вы пишете о малой услуге, Вами оказанной во время моих занятий в Синодальной библиотеке, тогда как услуга была пребольшая. В то время, как в других архивах я должен был, с опасностью явною для здоровья, заниматься в шубе, у Вас я находил теплый приют. Вы стесняли себя для труженика науки[470]; это никогда не изгладится из моей памяти.

Поручая себя архипастырским молитвам Вашим, имею честь быть…»

26-го числа в 7 часов вечера, во время всенощной службы, получена была мною из Ниццы от жены московского купеческого старшины, действительного статского советника В.М. Бостанжогло Елены Карловны на французском языке телеграмма следующего содержания:

«Mon mari Basile Bostandjoglo dècèdè hier a Nice se recommandant a votres prieres».

Вслед за тем такого же содержания телеграмма получена была мною из Москвы от племянника умершего купеческого сына Николая Александровича Алексеева.

Получив эти печальные телеграммы, я немедленно распорядился отправлением на другой день, в своей крестовой церкви, заупокойной литургии и вслед за нею панихиды о почившем рабе Божием Василии. И моя молитва об усопшем была самая искренняя и усердная, как об истинном благодетеле моем в продолжение многих лет.

Тело Василия Михайловича из Ниццы перевезено было в Москву и 18 декабря погребено в Алексеевском девичьем монастыре.

7-го числа писал я в Ярославль преосвященному архиепископу Леониду в ответ на его письмо от 23-го сентября:

«Простите Бога ради, что так поздно отвечаю на Ваше дорогое приветственное послание от 28-го сентября. Каждое утро, как известно Вам по собственному опыту, официальные дела и просители, а по вечерам с некоторого времени я начал заниматься, и не без увлечения, делом, о котором давно думал и мечтал и к которому когда-то старался расположить и Вас. Я разумею мемуары. Вот уже написано листов 60. Я начал с эпохи назначения моего на Полоцкую кафедру; выходит повесть зело чудна и весьма душеполезна. Когда окончу повествование о восьмилетнем пребывании моем в Витебске, тогда обращусь к началу моего жития на земле.

Одобрите ли Вы мое предприятие или нет?.. Прошу Вас изъяснить мне об этом предмете Ваши искренние мысли.

К занятию этим делом меня поощряют многочисленные примеры не только светских, но и духовных лиц, и даже святых мужей. Между прочим, имел я при этом в виду некоторых из Ваших предшественников на Ярославской кафедре, начиная со святителя Димитрия. Следует теперь и Вашему высокопреосвященству приняться за перо, чтоб начертить если не подробную автобиографию, то, по крайней мере, воспоминания о Ваших многолетних и столь близких отношениях к приснопамятному святителю Филарету.

Вы были на днях в Москве. Воображаю, как для Вас было отрадно снова взглянуть на священный град после Вашей, хотя еще и не очень продолжительной, разлуки с ним. С радостию, без сомнения, увидали Вас многочисленные Ваши почитатели. Жаль, что мне не дано никакого поручения, чтоб иметь повод почаще бывать в незабвенной Москве. Правда, Москва начинает для меня более и более пустеть: многих, очень многих добрых знакомых я уже не досчитываюсь там. Вот и еще одною и очень крупною цифрою сократилось для меня число московских благоприятелей и благодетелей. Я говорю о В.М. Бостанжогло. В нем я лишился одного из самых благорасположенных ко мне людей. Вечная ему память!..

Скажите же, владыко святый, как Вы привыкаете к новому месту служения, как идут Ваши консисторские дела, имеете ли какое-нибудь хотя небольшое, но приятное для Вас общество между ярославскою интеллигенциею».

16-го числа в 8 часов утра совершенно неожиданно получил я из Москвы от казначея Высокопетровского монастыря игумена Иосифа телеграмму следующего содержания:

«Обозревая епархию, высокопреосвященный Леонид сегодня (15-го числа) скончался в Бабаевском монастыре Костромской губернии».

Как гром поразила меня эта печальная телеграмма; я едва мог верить своим глазам, читая и перечитывая ее несколько раз.

17-го числа писал я в Москву казначею Высокопетровского монастыря игумену Иосифу:

«За телеграммы Ваши, хотя они и очень печального содержания, приношу Вам усердную благодарность. Но телеграмма о кончине В.М. Бостанжогло не слишком поразила меня, так как я был уже предварен известием прямо из Ниццы. Телеграмма же о кончине преосвященного Леонида сколько неожиданна для меня, столько же и глубоко поразительна. В нем я лишился истинного и неизменного мне друга. Да будет ему вечная память!..

Если узнаете, почтеннейший отец игумен, какие-либо подробности о кончине преосвященнейшего моего собрата и друга, пожалуйста, не замедлите сообщить мне. Этим Вы много обяжете меня».

18-го числа совершена была мною соборно с преосвященным викарием епископом Вениамином панихида о почившем в Бозе преосвященном архиепископе Леониде и вслед за тем заупокойная литургия.

19-го числа писал я в Москву брату и сестрам покойного преосвященного Леонида:

«Возлюбленнейший о Господе Александр Васильевич!

С глубокою сердечною скорбию пишу Вам о событии, коего нравственное значение и горестные последствия для Вас и для Вашего семейного благобытия вполне постигаю. Скажите, что это случилось!..

Неожиданное известие о кончине Вашего дорогого брата, а моего бесценного и неизменного друга до того поразило меня, что я, читая телеграмму от 15-го числа, не верил очам своим. В продолжение целых суток я несколько раз перечитывал ее и не мог убедиться в справедливости столь прискорбной вести, так что не ранее как чрез полтора суток я мог решиться сделать распоряжение о совершении заупокойной литургии о почившем рабе Божием преосвященнейшем архиепископе Леониде, а писать к Вам не решался до тех пор, пока не получил подтверждения роковой вести.

Не стану, да и не могу предлагать Вам никаких утешений в постигшей Вас горести: они теперь несвоевременны. Вы горько и безутешно плачете, плачу и я с Вами. Вы скорбите, всем сердцем разделяю Вашу скорбь и я…

Когда же Ваши и мои взволнованные чувства несколько утишатся, тогда будем вместе и усердно молиться к Отцу духов и всякия плоти, да вселит Он, Премилосердый, душу отшедшего от нас брата и друга нашего в Своих небесных селениях и да соединит его там с общим нашим отцом и благодетелем, приснопамятным святителем Филаретом!..

Душевно преданный и соскорбящий Вам…»

Письмо это послал я при следующем письме на имя преосвященного Игнатия:

«Не зная адреса А.В. Краснопевкова, посылаю письмо на имя его к Вашему преосвященству, прося Вас доставить оное по принадлежности, если кто-нибудь из семейства Краснопевковых находится в Москве; а если все они в Ярославле, потрудитесь препроводить его туда, сделавши на конверте надпись и положивши на него марку.

Скажите Бога ради, что это случилось с Ярославским владыкой? Зачем он в зимнюю пору поехал по епархии и какими судьбами попал в монастырь чужой епархии. Прошу Вас, преосвященнейший, написать мне без замедления об обстоятельствах кончины нашего возлюбленного собрата.

Совершенно неожиданное известие о кончине преосвященного Леонида потрясло меня до глубины души.

Если можно, прикажите сделать копию с послужного списка почившего архипастыря и пришлите мне поскорее».

19-го же числа писал я в Ярославль товарищу своему по академии протоиерею А.П. Лаврову:

«Скажите Бога ради, что это случилось с вашим новым архипастырем? Какими судьбами очутился он в зимнюю пору в Бабаевском монастыре?

Прошу Вас дружески, поспешите описать мне подробно все обстоятельства кончины и погребения преосвященного Леонида. Вам не безызвестно, какою тесною и искреннею дружбою я связан был в течение 26-ти лет с почившим архипастырем, и потому для меня чрезвычайно интересно знать все, что касается его последних дней. Не умолчите при сем и о том, был ли покойный доволен своим положением на Ярославской кафедре и довольна ли была им его новая и первая паства?

Исполнением этой просьбы Вы, любезнейший А.П., сделаете мне большое одолжение.

В ожидании Вашего письма с братскою о Христе любовию и душевною преданностию остаюсь…»

Неожиданная кончина доброго и высокочтимого друга моего, преосвященного архиепископа Леонида, поразившая меня до глубины сердца, возбудила во мне мысль составить о нем воспоминания. Я немедленно приступил к осуществлению этой мысли. 20-го числа я начал уже писать и продолжал этот труд около четырех месяцев с особенным наслаждением. Плодом этого труда вышла довольно объемистая книга[471].

23-го числа получено было мною два письма из Владимира от преосвященного Иакова и из Москвы от преосвященного Игнатия.

Преосвященный Иаков писал мне от 18-гo числа:

«С грядущими праздниками Рождества Христова и Нового года имею честь поздравить.

Мне приходится продолжать с Вами, владыка, скорбную летопись: 14-го числа вечером в 7¹/₄ часов скончался после тяжкой болезни отец протоиерей Ф.М. Надеждин[472], а на другой день внезапно умер преосвященный Ярославский. Кончина преосвященного Леонида поразила нас. Нам казалось, что возвратится в Москву митрополитом, а Господь взял его в обитель, где общий наш благодетель и отец владыка Филарет. Что это значит, писал ко мне секретарь Московской консистории Н.П. Розанов[473] после отъезда митрополита Иннокентия в Санкт-Петербург: одного проводили, другого владыку встретили? Вопрос скоро разрешился самым обыкновенным образом… Преосвященный Леонид приезжал проститься с Москвой и благословиться у Московских святителей в путь загробный… Преосвященному Леониду не исполнилось еще 60; надо бы пожить и показать на практике плоды архипастырской самостоятельной деятельности, чего мы вправе были ожидать от ученика великих учителей. Непостижимы судьбы Божии!

Отца Надеждина вчера отпели мы с владыкой[474] и похоронили с правой стороны собора, налево по выходе из южных дверей. На отпевании были два архимандрита, пять протоиереев, двадцать восемь иереев и один иеромонах. Отец ректор[475] во время причастного сказал что-то нам неизвестное, говорил тихо и владыке сочинение не показывал, затем пред отпеванием сказал прощальную речь отец Херасков[476] и после разрешительной молитвы еще сказана была тепленькая речь священником Д. Миловским[477]. Эти отцы хвалили деликатность и доброту усопшего, чем он действительно отличался.

Его место займет отец протоиерей Жудро».

От 19-го числа писал мне преосвященный Игнатий:

«Получив телеграфическое известие о преставлении высокопреосвященного Леонида, я тотчас позаботился сообщить Вашему преосвященству скорбную весть чрез Петровского игумена Иосифа. Теперь из моих рукоположителей остался только один святитель Харьковский[478], которому премного благодарен за присланные брошюры и статьи.

Кончина Ярославского владыки была мирная и, можно сказать, блаженная. Почувствовав во время ранней литургии в Бабаевском монастыре спазмы в груди, поспешил в келлию и чрез 50 минут отыде ко Господу, успев принять таинства Покаяния и Причащения. По причащении едва только по чину церковному вкусил антидора и теплоты, как все кончилось. По причащении громко и с чувством произнес: “Слава Тебе, Боже… Тебе Боже” и прочитал прежде “Верую, Господи…” Заметили, что за обедней молился с особенным чувством. Предшествующий день утром обозревал сельские церкви своей епархии, возвратился к обеду в Бабаевский монастырь; очень был оживлен, весел и до полночи беседовал с настоятелем[479] и генералом Брянчаниновым[480], братом покойного преосвященного Игнатия[481], потом долго стоял на молитве и всю ночь не мог уснуть. На меня известие неожиданное произвело сильное впечатление. В последние годы московской жизни я всегда дивился его крепости и здоровью адамантову: так много он выносил, и не было заметно утомления. 30-го ноября я провел вместе с ним все утро после ранней литургии в Чудове в прежнем Вашем помещении у архимандрита Иосифа[482], синодального ризничего. Здесь он смотрел принесенные саккосы древние из ризницы, возлагал на себя, а художник списывал для иконописания в храм Христа Спасителя. И думал ли я, что вижу его в последний раз? По приезде в Москву он очень скоро посетил меня, а пред отъездом в Ярославль в июне привез мне панагию преподобного Сергия на память! Господь да помянет его во Царствии Своем!

Предлагал я ему несколько раз служить в Чудове (26 ноября) или даже в воскресенье в Богоявленском; но он не решился, а только в Чудове приобщился Святых Таин.

Приходит на мысль, что Московский святитель Филарет постепенно и часто призывает к себе в вечность присных своих: Сушков, Муравьев, Александр Васильевич Горский, Муханов (брат Мухановых, Вам известный), которого я отпевал 29 ноября (без служения, впрочем, литургии), Леонид архиепископ и другие… Теперь, может быть, очередь за мною.

Перенесение тела почившего в Бозе архиепископа в Ярославль назначено сегодня, в неделю пред Рождеством Христовым, а завтра, 20-го дня, – отпевание в Ярославском соборе и там же погребение тела, где положены другие иерархи Ярославские.

Для священнодействия в Ярославле назначен преосвященный Геннадий, епископ Костромской[483]».

24-го числа получено было мною письмо из Москвы от Высокопетровского казначея игумена Иосифа, который писал мне от 21-го числа:

«19-го сего декабря получено мною Ваше письмо, на которое спешy ответить Вашему преосвященству.

О покойном высокопреосвященнейшем Леониде могу сказать Вам только то, что совершенно знаю. Во время пребывания в Москве он был очень скучен, так что его таковым никогда не видали. Литургии, хотя и предлагали ему, нигде не служил. Приехал в Москву 23-го ноября, в самый тот день, когда владыка[484] отправлялся в Петербург, успел только проводить его. По возвращении в Ярославль вскоре отправился по епархии в самое холодное время. Обозревая оную, к ночи всегда возвращался в Бабаевский монастырь. Накануне пред кончиною он ночь проводил дурно, жалуясь на спазмы; между тем 15-го декабря раннюю литургию выслушал, по окончании оной с лестницы не мог сойти в келлию – уже привели его. Отец архимандрит Иустин[485] предложил ему, не нужно ли послать за доктором. “Лучше пошлите за духовником”, – сказал преосвященный. Исполнив эту христианскую обязанность, приобщился Святых Таин, запил теплотою, произнес слова: “Слава Тебе, Христе, Спасителю мой”, – и тотчас же скончался. Погребение сегодня, 21 числа декабря, совершается в Ярославле».

23-го числа писал мне из Ярославля профессор Демидовского лицея, протоиерей А.П. Лавров:

«Пред великим праздником Богу угодно было посетить нашу Ярославскую паству великим лишением. Я разумею кончину нашего высокопреосвященнейшего Леонида.

Так как Ваше преосвященство принадлежали к числу слушателей его и имели к нему уважение, я считаю долгом известить Вас об этом печальном событии.

Кончину нашего владыки приписывают разрыву сердца. Припадки этой болезни случались с ним и прежде. Бывши у него по делам своей службы 11-го декабря, я слышал от него самого, что накануне этого дня во время сна он вдруг почувствовал необыкновенное биение сердца и сильную боль в голове. Еще тогда, по его словам, он мог бы кончить жизнь, если бы Сам Бог не спас его от этого при помощи врача. Несмотря на то, он выразил мне свое намерение докончить обозрение епархии, чтобы в отчете за этот год Святейшему Синоду поместить вместе и об этом. Заметив необыкновенную бледность его лица и крайнюю холодность его благословляющей руки, которою он обыкновенно жал мою руку после благословения, я осмелился выразить владыке свой совет отложить поездку по епархии до февраля или марта будущего года, когда можно ожидать более теплой погоды. Но он остался непреклонным. И прежде отправления по епархии решился съездить в Николо-Бабаевский монастырь, находящийся в Костромской губернии, близ границы нашей епархии, чтобы помолиться Богу согласно с своим обещанием. Но на другой день по приезде туда, с ним повторился припадок его болезни в усиленной степени. И он не мог перенесть этого повторения, тем более что, за неимением доктора, некому было подать ему помощи. Погребение владыки совершено было 21-го числа, по предписанию Святейшего Синода, викарием Костромской епархии, епископом Кинешемским Геннадием. Тело почившего положено в нашем кафедральном соборе. Мне Бог привел почтить моего владыку кратким поучением, произнесенным накануне погребения его, во время всенощного бдения. Более подробное описание этого печального для нашей паствы события, равно кончины и кратковременной деятельности нашего архипастыря будет помещено в наших “Епархиальных ведомостях”[486]».

Из Москвы писал мне от 26-го числа преосвященный Игнатий:

«Усердно благодарю за письмо от 19-го числа, полученное мною в самый праздник Рождества Христова после обедни.

И меня сильно потрясла весть о преосвященном Леониде. Я писал Вам об обстоятельствах его кончины, но не знаю и не помню, все ли тогда написал.

Преосвященный Леонид в зимнее время успел объехать почти всю епархию. Незадолго до его кончины секретарь консистории писал Андроникову архимандриту, что всех их удивляет владыка, который в лютые морозы в открытых санях ездит по епархии и уже в Бабаевский монастырь поехал в санях открытых. Бабаев монастырь очень близко от Ярославля, а от церквей епархии Ярославской еще ближе.

В августе он очень простудился в Толгском монастыре, и когда после, по возвращения в Ярославль, был приглашен доктор, несмотря на нежелание владыки видеть его, то доктор сказал, что если бы двумя часами его позднее пригласили, исход мог бы быть смертельным. Недавно преосвященный жаловался в Ярославле на сильный угар, но, по отзывам других, это был не угар, а легкий нервный удар. Накануне смерти он был очень доволен и весел и, окончив обозрение своих церквей, прилегающих к монастырю Бабаевскому, хотел домой возвратиться, но был удержан архимандритом, который заметил его усталость.

Для меня знаменательно и поразительно следующее. Владыка Леонид всегда с особым благоговением приступал к Святому Причащению и всегда сильно желал приступить к сему таинству пред смертью – и Бог даровал ему сие утешение. Не прошло минуты после причащения – и он преставился. Между нами сказать, перемещение в Ярославль ему не совсем было по сердцу, так к Москве он привык. Я не мог быть на его погребении, потому что нельзя было Москву оставить».