16-го декабря мною получен был из Святейшего Синода указ.

На другой день я счел нужным немедленно написать в Харьков к преосвященному викарию, епископу Сумскому Вениамину[395].

Вот что писал я ему от 19-го числа:

«Вчера получив Указ из Святейшего Синода о перемещении меня на Харьковскую епископскую кафедру, обращаюсь к Вашему преосвященству, как ближайшему моему сотруднику и помощнику по управлению новой вверенной мне епархией, со следующими вопросами:

Кто заведывает в настоящее время Харьковским архиерейским домом?

Кто был у покойного предместника моего домашним секретарем; благонадежен ли этот секретарь к продолжению службы на настоящей должности и может ли безобидно быть определен на какую-либо другую должность по епархиальному ведомству в случае, если я возьму с собой из Витебска моего секретаря, который находится при мне 12-ть уже с лишком лет?

Имеется ли при архиерейском доме казенный дорожный экипаж для поездки по епархии или нет?

Ответы на предложенные вопросы прошу Вас покорно прислать мне без замедления. При этом не забудьте сказать, где находится Ваше местопребывание – в самом ли Харькове или вне оного? Это нужно мне знать на случай посылки к Вам телеграммы.

О времени моего отбытия из Витебска и прибытия в Харьков в настоящую минуту ничего не могу сказать Вам даже предположительно. Об этом в свое время буду писать или телеграфировать Вам.

С братскою о Христе любовию пребываю…»

21-го числа я написал графу Д.А. Толстому следующее: «Сиятельнейший граф, милостивый государь! Получив Указ из Святейшего Синода о перемещении меня на епархиальную архиерейскую кафедру в Харьков, имею честь обратиться к Вашему сиятельству с следующею покорнейшею просьбою.

Как епархия Полоцкая, на которой мне суждено было прослужить восемь с половиною лет, по своему положению на западной окраине России и по своим исключительным обстоятельствам представляла для меня, пришедшего сюда из центра России, много особенностей и затруднений, так, думается мне, немало могу я встретить особенностей, конечно в ином роде, и в новой высочайше мне указанной епархии Харьковской, которая и по характеру народонаселения, и по некоторым религиозным обычаям, не древнего, впрочем, происхождения, немало отличается от центральных русских епархий. Посему я считал бы для себя весьма полезным прежде, нежели вступлю в управление новою вверенною мне епархиею, представиться Святейшему Синоду и испросить необходимые для меня в настоящем случае наставления.

Ваше сиятельство оказали бы мне великую милость, если бы благоволили исходатайствовать для меня у Святейшего Синода разрешение явиться на несколько дней в Санкт-Петербург и оттуда чрез Москву, где также желательно было бы пробыть немного дней для поклонения тамошней святыне и для изъявления личной признательности тамошним благотворителям церквей Полоцкой епархии, отправиться к месту моего нового назначения.

Принося Вашему сиятельству усерднейшее приветствие с наступающим великим праздником Рождества Христа Спасителя, с глубоким почтением и совершенною преданностию имею честь быть…»

27-го же числа получил я письмо и из Харькова от преосвященного Вениамина. Вот что писал он от 24-го числа:

«Приветствую Ваше преосвященство с великим и радостнейшим праздником Рождества Христова, приветствую и с предстоящим Вашему преосвященству новым путешествием на новое поприще священнейшего служения Вашего Церкви Христовой!

Поспешайте, владыко святый, из северной страны в наш южный теплый и приютный край, где и солнышко смотрит ласковее, и воздух мягче. Все жители нашего города заняты мыслию о прибытии к нам Вашего преосвященства; особенно же дорого для меня присутствие Ваше. Скучно и тяжело чувствуется на душе без главного Начальника и представителя полной власти в области нашей церковной жизни!

Указ о назначении к нам Вашего преосвященства получен нами 21-го декабря. Числа 23-го я имел счастие получить собственноручное письмо Вашего преосвященства, на которое теперь же и отвечаю.

Архиерейский дом и существующий при нем Покровский монастырь находится теперь в заведывании здешнего эконома-иеромонаха Прокопия[396]. Экономическую часть приняла в свое управление консистория, журнальные определения которой идут на мое утверждение.

Бывший домашний секретарь покойного архиепископа чиновник – коллежский асессор Лев Иванович Рогачевский. Человек этот очень разумный, деятельный и хорошо знающий свое дело. Он пользовался особенным доверием покойного владыки, который сам избрал его на эту должность из столоначальников консистории. Если Ваше преосвященство имеете при себе вполне преданного Вам и совершенно благонадежного письмоводителя, то он не будет здесь лишним человеком: старый друг лучше новых двух. Для господина Рогачевского можно найти место в составе тех же консисторских чиновников.

Дорожный экипаж для обозрения епархии есть при здешнем архиерейском доме; он очень удобный и исправный. Об этом предмете не извольте беспокоиться!

Мое пребывание в самом городе Харькове, в одном монастыре, только в особом корпусе от дома, предназначенного для помещения Вашего преосвященства.

Мы покорнейше просим Ваше преосвященство известить нас телеграммою, в какой день ожидать нам Вашего прибытия в город Харьков, чтобы распорядиться встречею Вашего преосвященства. Мы думаем встретить Вас, милостивейший архипастырь наш, в кафедральном соборе. Московско-Курский поезд приходит к нам в 2¹/₂часа пополудни или в 11-ть часов с половиною ночи».

Когда в городе сделалось известным состоявшееся назначение меня на Харьковскую епархию, начали устроять для меня прощальные обеды. В понедельник 30-го числа Витебское градское духовенство, при участии трех архимандритов: Марковского Аркадия[397], ректора семинарии Израиля и Полоцкого Богоявленского Григория[398], предложило мне, в моих же архиерейских покоях, прощальную трапезу.

31-го числа писал я в Муром теще П.С. Царевской:

«В последний раз пишу Вам из Витебска и посылаю обычную лепту на Ваши домашние потребности.

Я получил новое назначениe, но не в Курск, как писали в газетах, а в Харьков, который на 230 верст еще далее Курска. Харьков многолюдный и красивый, говорят, город; климат там благорастворенный, народ добрый и православный.

3-го или 4-го числа оставляю Витебск навсегда и отправляюсь в путь.

Витебск провожает меня с искреннею скорбию и слезами. Но эта скорбь – мое утешение, моя лучшая награда и воздаяние за те скорби, какие я испытал в начале моего служения на Полоцкой кафедре.

По прибытии в Харьков не замедлю писать к Вам».

В первый день нового года я в последний раз совершил в благолепном кафедральном соборе Божественную литургию, на которой возносилось мое имя не как Полоцкого уже и Витебского епископа, но как Харьковского и Ахтырского. После литургии отправлен был мною по чину молебен новолетия. Затем, разоблачившись, вышел я из алтаря в мантии и начал прикладываться к местным иконам при пении певчими священной песни «Ныне отпущаеши». По окончании сего я взошел на амвон с жезлом в руке и обратился к предстоящей пастве. Градский голова, купец Е.М. Цитринко, поднес мне серебряный с позолотою посох. Затем последовало трогательное прощание с паствою. Старшее духовенство и высшие чиновники светские зашли из собора в мои покои для обычного приветствия с новым годом.

В Петербург отправил к наместнику Невской Лавры архимандриту Никодиму[399] телеграмму такого содержания:

«Седьмого прибуду в Петербург. Не откажите в убежище, о котором я писал Его высокопреосвященству»[400].

В Петербург приехал 7-го числа в 10-ть часов вечера. Холодно приняла нас северная столица: был сильный мороз с ветром. Со станции я отправился в наемной карете прямо в Александро-Невскую Лавру, где приготовлена была для меня теплая и просторная квартира.

9-го числа вечером был я у члена Синода, придворного протоиерея Ивана Васильевича Рождественского[401], моего почтенного земляка. С ним у меня была очень продолжительная и искренняя беседа.

В 12-м часу был у члена Святейшего Синода протопресвитера В.Б. Бажанова[402]. Между прочим, была речь о Московском митрополите Иннокентии[403]. Отец Бажанов выражал удивление, почему митрополит не просит об отставке, ведь он, при слепоте своей, приходя в Синод, нередко садится-де в чужое кресло.

В 2 часа обедал у наместника Лавры архимандрита Никодима вдвоем с ним. Он был доволен своим положением и, по-видимому, не очень охотно шел в Новгород на епископскую Старорусскую кафедру, на которую он вскоре затем был возведен. От наместника заходил к живущему рядом с ним старшему Петербургскому викарию, преосвященному Палладию[404]: очень красивый собою, добрый и приветливый муж.

Вечером был я у преосвященного Макария[405], архиепископа Литовского, на Синодальном подворье, в Семеновском полку. Принят был очень ласково, и неудивительно, потому что я ехал в епархию, где у преосвященного немало родных.

12-го, воскресенье. В 2 часа пополудни пожаловал ко мне обер-прокурор Святейшего Синода граф Д.А. Толстой. Граф пробыл у меня более часа. Предметом разговора преимущественно был Харьков. О Харькове вообще и в частности о Харьковской духовной семинарии граф имел очень невыгодное понятие. Ему неприятен был существующий доселе в Харькове «Комитет грамотности», он называл его зловредным учреждением. В семинарии заведен был одним наставником литературный журнал, ученики крайне распущены и буйны: у ректора выбили в квартире стекла. Причину этой распущенности он видел в удалении на чреду в Санкт-Петербург ректора семинарии архимандрита Вениамина. И это подало ему мысль настоять пред Синодом, чтобы впредь ректора семинарии не были вызываемы на чреду, а вместо их вызывались бы в Петербург ученые настоятели монастырей. По поводу выхода в отставку тогдашнего попечителя Харьковского учебного округа Воскресенского я убеждал графа перевесть в Харьков Виленского попечителя Н.А. Сергиевского, но он сказал мне на это, что Виленский пост важнее Харьковского и что ему труднее найти кандидата в Вильну, чем в Харьков. На этом прекратилась наша беседа и мы расстались.

13-го числа в 2 часа пополудни оставил я Петербург и на другой день, 14-го числа, в 10-ть часов утра прибыл в Москву и остановился в Чудове монастыре.

По прибытии в Москву я поспешил отправиться в Иверскую часовню для поклонения чудотворной иконе, а оттуда на Саввинское подворье для свидания с другом своим, преосвященным Леонидом. После краткой с ним, на первый раз, беседы я поехал от него к генерал-губернатору, князю Владимиру Андреевичу Долгорукову[406], который принял меня очень любезно и пригласил на другой день у него кушать вместе с преосвященным Леонидом. В Богоявленском монастыре, куда я заезжал к преосвященному Игнатию[407], нашел я ректора Московской духовной академии протоиерея А.В. Горского[408], который приезжал в Москву лечиться от изнурившей его тяжкой болезни. А сущность его болезни заключалась, как мне сказывали, в перерождении сосудов. Болезнь эта, бывшая следствием замкнутой, сидячей жизни, требовала совершенного удаления от ученых занятий.

15 числа в 5-ть часов обедал у князя Долгорукова с преосвященным Леонидом и с духовником князя протоиереем А.О. Ключаревым[409]. Вечер провел в беседе с преосвященным Леонидом и братом его, директором народных училищ А.В. Краснопевковым[410].

Вечером того же 17-го числа вместе с преосвященным Леонидом был я у ректора университета С.М. Соловьева[411]. Здесь видел сына Сергея Михайловича Владимира[412] – молодого философа, прославившегося магистерскою диссертациею[413] и затем публичными лекциями в Петербурге «О Богочеловечестве Иисуса Христа». Юноша высокого роста, сухощавый, с длинными черными волосами, постоянно сосредоточенный в себе и малоразговорчивый. На этом же вечере в первый раз встретился я с профессором астрономии Бредихиным[414], беседовал с ним и слушал его интересные рассказы по части его специальности. Затем общие разговоры были об истории России, о Екатерине II, об изучении прусскими офицерами русского языка и прочее.

19-го числа, воскресенье. Служили литургию в Алексеевской церкви Чудова монастыря.

20 числа, понедельник. В 7-мь часов утра отправился я в Троицкую Лавру, куда прибыл к самому началу поздней литургии. После литургии выслушали молебен преподобному Сергию и литию при гробе в Бозе почившего митрополита Филарета.

Затем посетили болящих отца наместника Лавры архимандрита Антония[415] и отца ректора академии протоиерея А.В. Горского[416]. От первого получили в благословение образ явления Божией Матери преподобному Сергию.

По распоряжению отца наместника для меня приготовлен был в митрополичьих покоях обед, к которому приглашен был инспектор академии С.К. Смирнов[417] и профессор В.Д. Кудрявцев-Платонов[418].

После обеда осматривал академическую церковь и актовый зал. Для церкви обещал прислать из Харькова список с чудотворной Озерянской иконы Божией Матери, что и исполнил.

Вечером преосвященный Леонид пил у меня в Чудовом чай, и мы много беседовали с ним о разных делах. Затем поехали на Саввинское подворье, где приготовлен был ужин, к которому был приглашен кафедральный протоиерей М. И. Богословский[419]. После ужина преосвященный ввел меня в алтарь своей домовой церкви и здесь, прочитавши молитву «Владыко Многомилостиве…», благословил меня лежавшим на престоле образом преподобного Саввы Звенигородского. Затем мы простились, и – увы! – навеки…[420]

24-го числа, в пятницу, в 12 часов 30 минут дня я оставил Москву[421].

28-го числа, вторник. В 3 часа пополудни прибыл я наконец в богоспасаемый град Харьков благополучно.

Со станции отправился я в поданном мне экипаже, запряженном, к немалому удивлению моему, парою, а не четверней архиерейских лошадей, прямо в кафедральный собор. Здесь встречен я был при многолюднейшем стечении народа градским духовенством под предстоятельством преосвященного Вениамина, епископа Сумского, викария Харьковской епархии. Он приветствовал меня речью. Приложившись к кресту и окропив себя святою водою, я, облаченный в мантию, вступил, при пении церковной песни «Днесь благодать Святого Духа нас собра…», в теплый храм собора. По выслушании краткого молебствия с обычными многолетьями я вошел в алтарь и приложился к святому престолу.

Из собора отправился в Покровский монастырь, при котором находится архиерейский дом. Здесь, в главном храме, приложившись к чудотворному образу Божией Матери, именуемой Озерянскою, я чрез крестовую церковь вошел в свои архиерейские покои.

На следующий день сам я выезжал в город для визитов. Затем употреблено было несколько дней для обозрения городских церквей и духовно-учебных заведений. Наконец надлежало приступить к исполнению обычных служебных обязанностей.

О духовенстве и пастве Харьковской епархии еще в 1859 году сделан был автором «Историко-статистического описания Харьковской епархии»[422] такой отзыв: «Как духовенство епархии – духовенство образованное и ведет себя весьма прилично званию своему, так и паства отличается многими прекрасными качествами. И объяснением сему служит то, что в Харькове рано открыт был коллегиум, а в числе духовенства в прежнее время много было дворян, которые свой дух и правила жизни, растворенные духом христианским, распространили как на все духовенство, так частию и на паству».

2-го числа, в праздник Сретения Господня, в первый раз совершал я литургию в теплом кафедральном соборе и говорил слово на текст: Первое убо благодарю Бога моего Иисусом Христом о всех вас, яко вера ваша возвещается во всем мире (Рим. 1, 8)[423].

5-го числа писал я в Вильну попечителю учебного округа Н.А. Сергиевскому:

«Крайне сожалею, что я не мог видеться с Вашим превосходительством ни в Петербурге накануне моего выезда оттуда, ни в Москве. Нет нужды изъяснять Вам, с каким удовольствием посетил я родную Москву и с каким поистине родственным радушием Москва приняла меня. Был я, разумеется, в Лавре и академии и там принят был с любовию.

Вот уже пять недель, как я в Харькове. Что скажу Вам о новом месте моего жительства и моего служения?

На другой же день по прибытии моем в Харьков начал я знакомиться с здешним обществом. Все высшие власти сначала, разумеется, были у меня; затем я их посетил и до сих пор посещаю. По-видимому, все они – люди очень добрые и приветливые, но едва ли между этим множеством просвещенного и высокопоставленного люда найду я второго любезного и дорогого Николая Александровича.

Здешнее духовенство несравненно выше во всех отношениях Витебского. Так, по крайней мере, оно показалось на первый раз. Настоящий состав консистории был в свое время, может быть, удовлетворителен, но теперь требует обновления, так как большая часть членов (и их шесть) или глубокие старцы, или совершенно больные.

Коренные украинцы, как помещики, так и простолюдины, весьма набожны и привержены к церкви. Умилительно видеть, с каким усердием не только в праздники, но и в будние дни, когда, по заведенному здесь обычаю, в некоторых церквях читаются акафисты, стекается народ в храмы. У меня, при архиерейском доме, четыре церкви, и в них каждый день совершается по две, по три, а иногда по четыре литургии. Главная святыня, которая привлекает сюда богомольцев, – чудотворная икона Озерянской Божией Матери. При моем доме монашествующих более 40 человек.

Архиерейский дом находится почти в центре города, на довольно возвышенном месте: из некоторых моих комнат вид живописный. Помещение мое обширнее Витебского и очень удобно. Материальные средства архиерейского дома, равно как и мои личные, несравненно значительнее Витебских.

При доме есть загородная дача, которую я уже видел, но о которой в зимнее время нельзя же иметь надлежащего понятия, посмотрим, какова она явится весною. Дача эта немного далее от дома, чем Витебская, а главный ея недостаток сравнительно с этою последнею – недостаток живой проточной воды. Были когда-то пруды, но и те запущены. Впрочем, надобно благодарить Бога и за то, что есть, у других и этого нет.

Я питаю себя приятною надеждою рано или поздно, а лучше если рано, видеть Вас дорогим гостем в летней моей резиденции.

Призывая на Вас и на Ваше любезное семейство Божие благословение, с глубоким уважением и сердечною преданностию имею честь быть…»

22-го апреля в Харькове, с 1844 года, ежегодно совершается торжественный крестный ход по случаю перенесения чудотворной иконы Божией Матери, именуемой Озерянской, из Покровского архиерейского монастыря в подгородный Куряжский монастырь. В этот день все присутственные места и учебные заведения бывают закрыты, и все высшие гражданские чины, начиная с губернатора, являются в Покровский монастырь к литургии, по окончании коей открывается шествие с иконой чрез весь город, при многочисленном всегда стечении богомольцев. Икону поочередно несут все власти до конца города, а здесь встречают ее монашествующие Куряжского монастыря. В настоящем, 1875 году погода в этот день была весьма благоприятная, и потому стечение богомольцев было необычайное – тысяч до 50-ти.

7-го числа привез мне из Москвы племянник В.М. Бостанжогло[424] купеческий сын Николай Александрович Алексеев[425] богатые облачения, присланные мне в дар от некоторых благорасположенных ко мне лиц.

8-го числа, в 9-м часу утра, после ранней литургии, отправился я из Харькова, в сопровождении кафедрального ключаря протоиерея Илларионова, в Николаевский женский монастырь для празднования храмового праздника в честь святителя Николая.

В 4-м часу пополудни я оставил обитель и возвратился в 8-м часу в город.

12-го числа переехал я из города на дачу.

Дача Харьковского архиерейского дома, известная под именем Всехсвятское, находится верстах в двух от городской черты, а от архиерейского дома верстах в пяти, на полчаса езды, за Холодной Горой, к западу, по старой Полтавской дороге. Все почти пространство земли, находящейся под дачей, до 15-ти десятин, покрыто разнообразными отчасти плодовыми деревьями. Среди вековых деревьев стоит небольшой, по очень поместительный деревянный дом с мезонином и с домовою при нем церковью во имя Всех Святых. При летней украинской жаре и при зловредной для глаз Харьковской пыли эта дача – превосходное, дышащее прохладой убежище. Здесь проводил я большую часть лета и осень до последних чисел сентября; только в праздничные и воскресные дни ездил я в город для служения и раза два в неделю на несколько часов утром для приема просителей. Впрочем, просителям и должностным лицам не воспрещалось являться ко мне и на дачу. Изредка посещали меня здесь и знакомые из города. Спокойная и приятная была для меня на даче жизнь.

21-го числа в среду, день отдания Пасхи, выехал я в сопровождении кафедрального ключаря во 2-м часу пополудни в Вознесенский Хорошев женский монастырь для участия в храмовом его празднестве.

По приезде моем в монастырь в 6-ть часов начался благовест ко всенощной. Праздничная служба совершалась по уставу и по чину монастырскому. На левом клиросе пели монастырки, но не так стройно, как в Николаевском монастыре.

На другой день, 22-го числа, в самый праздник Вознесения Господня, после ранней литургии совершался так же, как и в Николаевском монастыре, крестный ход вокруг монастырской ограды. В 9-ть часов благовест к поздней литургии, которая совершена была мною с обычною торжественностью при значительном стечении богомольцев из окрестных селений и частию из города.

После чая и пред обедом осмотрена была монастырская ризница и посещен детский приют, в котором на этот раз было в двух классах 27 девочек, коим я дал по образку и 10 рублей деньгами на гостинцы.

Был затем в некоторых монашеских келлиях, между прочим, в келлии старшей сестры покойного архиепископа Иннокентия (Борисова) восьмидесятилетней старицы Екатерины Алексеевны, которая сказывала мне, что она учила знаменитого брата своего грамоте. Наконец , благословивши монашескую трапезу, я возвратился в игуменские келлии, которые я занимал и в которых приготовлена была и для меня с избранными гостями праздничная трапеза.

После обеда тотчас же отправился я в город и на ночь возвратился в свое Всехсвятское.

24-го числа писал я в Москву В. М. Бостанжогло:

«Я думал, что с перемещением меня из бедного Витебска в богатый Харьков благотворительные ко мне отношения благодетельной Москвы прекратятся, но, оказывается, напротив. Меня и здесь добрая и благочестивая Москва преследует, так сказать, своею любовию и своими благодеяниями. Скажите же Бога ради, чем я заслужил такую любовь Москвы и чем могу воздать ей за ее ко мне, недостойному, внимание и благорасположение?

Достопочтеннейший Василий Михайлович! Примите Вы и благоволите передать и прочим участникам Вашим выражение моей глубокой сердечной признательности за богатое и неожиданное для меня приношение.

Когда в первый раз (11-го сего мая) употреблены были при богослужении присланные Вами облачения, харьковцы были до крайности удивлены таким богатым и изящным приношением. Здесь ни при архиерейском доме, ни при кафедральном соборе не было и нет подобных облачений. И потому тем более имеет цены Ваш дар, чем более он был благопотребен и чем менее у меня в настоящую пору, при обременении моего архиерейского дома долгами, имеется собственных средств для удовлетворения этой потребности.

Нет нужды изъяснять Вам, с каким усердием воссылалась мною и моими сослужителями к Престолу Господню молитва о Вашем здравии и о здравии прочих благотворителей. Николай Александрович[426], доставивший нам Ваши приношения, был свидетелем этого соборного моления.

Но к общему чувству нашей искренней признательности за щедрый дар примешалось, к сожалению, тяжелое чувство душевной скорби при вести о постигшей Вас мучительной болезни, воспрепятствовавшей Вам прибыть в Харьков и лишившей нас утешения лично выразить Вам наши чувства сердечной признательности и глубокого к Вам уважения.

В залог этих чувств и в знамение благословения Божия Вам и присным Вашим прошу принять от меня препровождаемое при сем священное изображение Божией Матери, именуемой Озерянскою. Подлинная чудотворная икона Божией Матери составляет главную святыню Харькова и предмет благоговейного чествования для здешнего благочестивого и набожного населения.

Возвращение Вам здравия составляет предмет моего искреннего сердечного желания и усерднейшей молитвы к Верховному Источнику и Подателю жизни и всяких благ. При этом меня не оставляет добрая надежда рано или поздно видеть Вас у себя, в Харькове, дорогим гостем. За это ручается мне и Ваш добрый племянник Николай Александрович, которого я душевно полюбил за его прекрасные качества».

В.М. Бостанжогло писал мне от 2-го июня:

«Не нахожу слов благодарить Вас, владыко святый, за драгоценную любовь, которую Вам угодно было оказать мне Вашими святыми молитвами в дни тяжких болезненных испытаний моих. Только этим молитвам Вашим и наших московских архипастырей и пастырей, а также множество расположенных ко мне людей я обязан тем, что Господь не предал меня, недостойного, до конца, иначе мое дело было весьма плохое и смерть стояла на стороже у моего одра. Теперь, благодарение Богу, мне немного легче: я могу хоть шепотом говорить и дышу много свободнее, хотя вставленный в дыхательное горло снаряд дает часто знать о себе. Надеюсь на милосердие Божие, что с теплой погодой понемногу это дело исправится, и может быть, и я еще поживу на белом свете.

Очень рад, что Вам понравились и облачение, и доставивший его мой племянник Н.А. Алексеев, который действительно хороший молодой человек и с доброй христианской душой. Радуюсь также, что облачение пришло кстати и пробудило заснувшее чувство усердия к храмам Божиим у харьковцев, из которых, как говорит мне племянник, староста соборный уже и поспешил заказать соборное облачение. Служите в нем, преосвященнейший владыко, пред престолом Всевышнего и молитесь за жертвователей; вот все, что они могут просить от Вас. Между тем будьте уверены, что все участвующие в этом деле приняли это участие самым сочувственным образом; мы помним Вас, уважаем Вас за Ваши редкие качества, любим и почитаем от искреннего сердца и что делаем, делаем по побуждению душевному и с полным искренним желанием. Не Витебск и не Харьков тут имеют значение, а преосвященный Савва, всеми москвичами любимый и уважаемый. На какой бы кафедре Вы ни были, отношения наши к Вам останутся теми же, без малейшей перемены.

Искренно признателен за присланную мне картину вида Вашего архиерейского дома. Когда-то Господь удостоит меня побывать в этом доме и помолиться харьковской святыне Озерянской Божией Матери, лик Которой я получил от Вашего преосвященства в серебряном окладе: буду беречь его на память, как дорогой подарок.

Меня, по доброму своему расположению, навещает часто преосвященнейший Леонид. В одно из посещений владыка читал мне Ваше письмо, Вы и к нему писавши не забыли отнестись сочувственно ко мне; душевно за все признателен».

15-го числа отправлен был мною список с чудотворной иконы Озерянской Божией Матери для домовой церкви Московской духовной академии при следующем письме на имя отца ректора академии протоиерея А.В. Горского:

«На память моего четырехлетнего (1846–1850) воспитания в Московской духовной академии и затем двухлетнего почти (1861–1862) начальствования в ней, имею честь препроводить к Вашему Высокопреподобию список с Чудотворной иконы Озерянской Божией Матери, находящейся в Харьковском Покровском монастыре, что при архиерейском доме, для поставления оного в домовой академической церкви.

С глубоким к Вам почтением и душевною преданностию, имею честь быть…»

30-го числа писал мне из Сергиева Посада инспектор Московской духовной академии С.К. Смирнов:

«Отец ректор[427] с благодарностию принял Вашу икону и деньги, и икона в самый день получения поставлена в академической церкви, где занимает место на стене рядом с образом Святой Троицы.

С глубокою скорбию должен я известить Вас, что отец ректор доживает последние дни. В пятницу 25 июля его соборовали, и он при этом находился в полном сознании, которое не оставляет его и доныне. Но он со дня на день все более и более тает. Внутренняя долго томившая его болезнь (сердца и легкого) разрешилась водянкою во всем теле, которая теперь появляется уже и в значительной опухоли рук, а ноги поражены ею уже давно. После соборования наставники и студенты с ним простились, а отец наместник[428] принесен был для прощания с ним 28 числа. Зрелище прощания двух умирающих старцев было в высшей степени трогательное. Я посещаю отца ректора каждый день. Он помещается теперь не в своих комнатах, куда трудно было ему всходить, но в комнатах студенческих, находящихся под его покоями.

Вчера получено здесь известие о назначении на места кандидатов, окончивших курс. В Вашу семинарию на философию назначен И.А. Татарский[429], харьковец, который Вам представлялся в бытность Вашу в Лавре. Человек даровитейший из всего курса».

8-гo числа получил я официальное письмо от 5 числа за № 222 от ректора Московской духовной академии протоиерея А.В. Горского. Вот что писал он мне:

«Преосвященнейший владыко, милостивейший архипастырь и отец!

Присланный Вашим преосвященством для академической церкви список с чудотворной иконы Озерянской Божией Матери принят академиею с глубокою благодарностию, как знак Вашего архипастырского благословения, призываемого на место Вашего бывшего служения, и помещен на правой стене от алтаря подле списка с иконы Святой Живоначальной Троицы; а присланные вместе с списком с иконы сто рублей будут употреблены согласно их назначению.

Сообщая о сем Вашему преосвященству и испрашивая архипастырских молитв и благословения, имею честь быть…»

Святогорская Успенская пустынь

10-го числа пожаловал ко мне бывший профессор и инспектор Витебской семинарии Иван Григорьевич Слиборский[430], который на следующий день, 11-го числа, вместе со мною отправился в Святогорскую Успенскую пустынь на храмовый празднике Успения Пресвятой Богородицы.

В 12-ть часов ночи выехали мы из Харькова в сопровождении кафедрального ключаря[431] и прочей свиты по железной Харьковско-Азовской дороге. На другой день, 12-го числа, на станции Барвенково встретил нас настоятель Святогорской пустыни архимандрит Герман[432] и предложил нам завтрак. В 11 часу дня приехали на станцию «Славянск», где ожидали нас монастырские экипажи. От станции до пустыни около 15-ти верст; на пути встретили мы слободу Богородичную, за которой на пароме переправились на противоположный берег реки Северного Донца, над которым возвышаются Святые Горы с своею меловою скалою.

Поразительную картину представляли взорам нашим эти горы, покрытые густым лесом, и эта обнаженная меловая скала, возвышающаяся над уровнем воды на 30-ть с лишком саженей.

В половине второго часа пополудни вступил я во врата святой обители, встреченный по чину настоятелем и братией.

12-го числа, в 7-мь часов вечера, началась всенощная, которую я слушал в главном Успенском храме. Настоятель с братией выходили на литию и величание в честь празднуемого на другой день святителя Тихона, Задонского чудотворца. Служба совершалась по чину Глинской пустыни[433], принесенному в Святогорскую пустынь первым по восстановлении ее настоятелем архимандритом Арсением, бывшим казначеем[434] помянутой Глинской пустыни. Всенощная окончилась в 11-ть часов.

13-го числа утром, пред поздней литургией, занимался обозрением монастыря: был в пещерной церкви преподобных Антония и Феодосия, в домовой церкви Т.Б. Потемкиной и осмотрел покои. Затем посетил монастырскую больницу с домовою при ней церковью, был на могиле схимника Иоанна, осмотрел хутор монастырский, отсюда проехал в церковь Преображения Господня, построенную на самой вершине горы, над скалою. Вид отсюда на окрестности восхитительный. С горы спустился к скале, внутри коей осмотрел церкви и пещеры.

В 9 часов слушал литургию, которую совершал настоятель соборно с братией. Пред пением молитвы Господней настоятелю и прочим служащим подавали умывать руки. Такого обычая мне нигде не случалось видеть.

В 4 часа ездили мы с архимандритом в монастырский скит, называемый Святым местом. Он от монастыря верстах в двух вверх по Донцу. Оттуда спустились мы на лодке.

В 7 часов вечера слушал всенощную в своих покоях.

14-го числа ежегодно совершается в 8-мь часов утра крестный ход из монастыря в скит на лодках, а после литургии тем же способом возвращается назад, в монастырь, где у пристани делается монастырской братией встреча крестного хода. В этой встрече на сей раз участвовал и я по совершении литургии.

В 7-мь часов вечера начался благовест ко всенощной. Служащие, во время благовеста, в мантиях пришли в мои покои, а отсюда последовало шествие при торжественном звуке колоколов в Успенский монастырский храм.

Я выходил на литию и величание. Лития совершалась ради многолюдного собрания богомольцев вне храма, под открытым звездным небом. Особенность богослужения составляло, между прочим, каждение диаконов с так называемыми сионами (т. е. ковчегами) на плечах, поддерживаемыми левою рукою.

15 числа, день Успения Пресвятой Богородицы, – храмовый праздник Святогорской обители.

За ранними литургиями, кои совершались в этот день в нескольких церквях, причастников из богомольцев было более 5 тысяч.

В 9-ть часов начался благовест к поздней литургии. Шествие из келлий в церковь сопровождалось такой же процессией, как и накануне ко всенощной. Литургия совершена была с обычной торжественностью. После литургии братия отправилась с крестным ходом на скалу, а я другим путем подъехал туда в экипаже. На верхней площадке скалы совершен был по обычаю, в память открытия в этот день восстановленной Святогорской пустыни, благодарственный молебен с обычными многолетиями и с провозглашением вечной памяти обновителям обители.

По сошествии со скалы и по разоблачении я отправился в братскую трапезу для благословения трапезы.

По пути оттуда осмотрел просфорню, ризницу и часовню, в которой хранится престол из прежней Успенской церкви.

После обеда посетил я келлии настоятеля архимандрита Германа и там рассматривал рукописный синодик 1710 года, украшенный многими искусно сделанными изображениями священных ликов.

16-го числа, выслушав раннюю литургию в зимней Покровской церкви, около полудня я оставил знаменитую обитель.

Мимоездом чрез помянутую выше Богородичную Слободу я осмотрел тамошнюю приходскую церковь и около З-х часов прибыл в заштатный город Славянск и остановился в доме купца Н. Ст. Киселева.

Славянск, в прежнее время называвшийся Тором по р. Торцу, известен ныне по своим целебным соляным озерам.

После обеда, в 7 часов вечера, я выехал из Славянска по железной дороге и на другой день, 18-го числа, утром возвратился в Харьков.

18-го числа из Киева писал мне саперный офицер Михаил Осипович Семенов, служивший вместо домашнего секретаря у А.Н. Муравьева[435]:

«Позвольте поднести Вам прилагаемый при сем экземпляр[436] моих воспоминаний об А.Н. Муравьеве, которого Вы хорошо знали. Издание это предпринято мною на собственный счет и собственно для друзей покойного в надежде что таковые поддержат меня для покрытия необходимых расходов.

В Киеве на меня возложен генерал-адъютантом Исаковым[437] сбор в память Андрея Николаевича между друзьями и почитателями на устройство стипендии его имени в здешней духовной академии. Я уверен, что и Вы не откажетесь принести свою лепту для сей благой цели и для человека, всю жизнь посвятившего на пользу Церкви.

Испрашивая Вашего благословения и поручая себя молитвам Вашим, остаюсь с чувствами глубочайшего уважения и преданности…»

В ответ на это писал я от 28-гo числа:

«С особенным интересом прочитал я изданное Вами “Воспоминание об А.Н. Муравьеве”, которого я душевно чтил и с которым имел письменные сношения в течение 25-ти лет. Усопшему вечная память, а Вам искренняя благодарность.

Посылая при сем 50 рублей, прошу Вас на 25 рублей выслать мне, сколько следует, экземпляров изданной Вами книги, а другие 25 рублей пусть поступят в состав капитала на учреждение предполагаемой стипендии имени Андрея Николаевича.

Призывая Вам Божие благословение, с душевным к Вам уважением пребываю…».

21-го числа писал я в Москву графине А.Г. Толстой:

«На праздник Успения Пресвятой Богородицы путешествовал я в Святогорскую пустынь и спешу поделиться с Вашим сиятельством моими впечатлениями, полученными мною от этой дивной обители.

Относительно местоположения обители скажу, что после Киева ничего подобного нигде я не видал. Не стану, впрочем, подробно описывать Вам красоту этого местоположения, но прошу Вас непременно приказать прочитать Вам красноречивое описание Святых Гор А.Н. Муравьева. У него описана местность вполне согласно с действительностию. Нисколько неудивительно, что государыня императрица[438], посетивши Святые Горы, восхитилась их красотою. Я много уже встречал людей, которые были в Святейших Горах, и ни от кого еще не слышал, чтобы кто-нибудь оставался равнодушным при виде этих чудных гор.

В Святых Горах провел я пять дней и достаточно познакомился с обителью. Два раза служил и с искренним усердием помолился о упокоении душ приснопамятных возобновителей этой обители – боляр Александра и Татианы[439]; не забыты при сем были и досточтимые мною имена графа Александра и графини Анны[440]. В храмовый праздник после литургии совершен был мною, по заведенному обычаю, на остроконечной скале, которая высотою своею далеко превосходит Ивановскую колокольню, благодарственный молебен. Стечение к празднику богомольцев было громадное; одних причастников за ранними литургиями было болee 5000 человек. Богослужение в монастыре совершается весьма чинно. Братии в обители до 400 человек. Правила иноческой жизни соблюдаются очень строго. Настоятель архимандрит Герман, которого Вы изволите знать, человек очень скромный и внимательный к своим обязанностям.

Посетил я и палаты незабвенной Татьяны Борисовны. Все в них остается, как мне говорили, в том самом виде, в каком они оставлены были покойною их владетельницею, но время мало-помалу налагает на них свою разрушительную руку, и едва ли они будут поддержаны надолго настоящим их владельцем.

Р. S. Забыл было я упомянуть, что мне показывали сребропозлащенный ковчежец с частицами святых мощей – памятник Вашего благочестивого усердия к Святогорской обители. Ковчежец этот благоговейно сохраняется на престоле зимней Покровской церкви, где я 16-го числа слушал раннюю литургию».

30-го числа получено было мною от председателя Церковно-археологического общества при Киевской духовной академии преосвященного Филарета[441], епископа Уманского, официальное письмо от 17-го числа за № 129 следующего содержания:

«Отношением от 28-го июня сего года за № 45 Ваше преосвященство изволили уведомить Церковно-археологическое общество при Киевской духовной академии о согласии Вашем принять на себя звание почетного члена Общества и вместе с тем препроводить для него означенные в том отношении издания Вашего преосвященства.

Принося от имени Общества глубочайшую и искреннюю благодарность за сие пожертвование, долг имею почтительнейше препроводить к Вашему преосвященству: 1) Устав Церковно-археологического общества и музея и 2) Отчет общества за 1874 год с присовокуплением, что диплом на звание почетного члена Общества будет выслан Вашему преосвященству по изготовлении его в типографии».

12-го числа получена была мною из Сергиева Посада, от инспектора Московской духовной академии С.К. Смирнова телеграмма с прискорбным известием о кончине многострадального отца ректора академии протоиерея Александра Васильевича Горского. Вечная ему память!..

Тихая христианская кончина отца протоиерея Горского, последовавшая за тяжкими продолжительными страданиями, вызвала в сердцах всех, чтивших его высокие дарования и великие заслуги для духовной богословско-исторической науки, самые живые и искренние чувства скорби и сожаления о преждевременном пресечении столь многополезной жизни.

5-го числа послано было мною в распоряжение правления Московской духовной академии 150 рублей на устройство памятника над могилою почившего в Бозе ректора академии протоиерея Александра Васильевича Горского и на учреждение в память его стипендии.

10-го числа получен был мною, при отношении председателя Церковно-археологического общества при Киевской духовной академии преосвященного Филарета, епископа Уманского, от 31-го октября за № 161 диплом на звание почетного члена означенного Общества.