Новый год начат был мною, по обычаю, молитвой в храме, и, подкрепленный ею, я, после предшествовавших многолетних душевных тревог и волнений, надеялся хотя несколько успокоиться сердцем. Но оправдалась ли моя надежда, и насколько оправдалась, увидим из следующего.

Н.А. Сергиевский писал от 10-го числа:

«Сию минуту получил письмо из Петербурга, извещающее меня о всемилостивейшем сопричислении Вашего преосвященства к ордену святого Владимира второй степени. Спешу, полный радости, принести Вашему преосвященству искреннейшее поздравление с высочайшим вознаграждением достойнейших трудов Ваших. В мудреное время Господь судил Вам прийти к Полоцкой пастве. Вам предстояло насаждать святое Православие и истирать плевелы инославия. Все это там, где первое давным-давно должно было бы множиться, а последнее налиться. Вы не убоялись тяжести креста. Среди всяческих затруднений, не падая под гнетом скорби, Вы твердою рукою насадили святое насаждение. Оно уже множится и плод приносит. Ваш труд, в своей мере и степени, был равноапостольным. И вот сам равноапостольный приходом к Вам и присутствием своего знака на Вашей груди открывает и свидетельствует всем, чем проникнута эта достойная грудь, какие высокие и святые чувства и намерения живут в ней, как вся она отдана одному святому делу и деланию. В этих мыслях я усматриваю великое утешение для Вашего духа и чистою радостию сорадуюсь Вам. Нет у меня крыльев голубиных, чтобы прилететь теперь к Вам; но пусть эти строки выскажут Вам всю силу, чистоту и искренность настоящего моего привета».

11-го числа телеграфировал мне из Москвы преосвященный Леонид:

«Христос Воскресе! Поздравляю сердечно с Владимиром – звездою».

На это в этот же день отвечал также телеграммой:

«Воистину Воскресе Христос! Звезда еще не явилась на Витебском горизонте. Вскоре буду писать Вам».

На другой день, 12-го числа, явилась Владимирская звезда с прочими принадлежностями в Витебск. Я получил от обер-прокурора графа Д.А. Толстого официальную бумагу от 8-го апреля за № 1089, при коей препровождены были ко мне орденские знаки и копия высочайшей грамоты на мое имя.

20-го числа получена была мною из г. Иванова-Вознесенска от родных телеграмма с прискорбным известием о смерти моего зятя, заштатного причетника единоверческой церкви Василия Александровича Левашева в тот день в 7-мь часов 30 минут вечера.

Фрагмент рукописи «Хроника моей жизни», 1873 год ОР РГБ. Ф. 262. К. 30. Ед. 6

24-го числа писал я в Иваново-Вознесенск к племяннику, диакону единоверческой церкви Ф.С. Виноградову:

«По получении телеграммы я поспешил исполнить долг молитвенного поминовения об усопшем, и впредь имя его, наряду с прочими сродниками моими по плоти, не будет забыто в моих молитвах. Тем обязательнее этот долг молитвенный для вас, чад его. Итак, да будет ему от всех нас вечная память!

Что касается моих родственных к Вам отношений, то они останутся неизменными, если только Вы сами не нарушите их. Для сохранения этих отношений требуется с Вашей стороны одно главное условие – взаимная любовь и единодушие между вашими родственными домами, не исключая и семейств Чужининых[365]. Слух о каких бы то ни было распрях и неприятностях между Вами может охладить и мое к Вам расположение. Вам, любезный Феодор Семенович, как старшему теперь в роде, принадлежит главная забота о сохранении между собою взаимного мира и любви; и Вас я избираю посредником между мною и прочими моими сродниками; к Вам буду обращаться, в случае нужды, с моими письмами и от Вас буду ожидать нужных для меня сведений. Я надеюсь, что Вы в точности будете исполнять мои поручения и распоряжения.

Хотя вы, мои родные, не все имеете одинаковые личные качества и достоинства, но для меня, по родственному чувству, вы все равны; и потому, когда Вы будете получать от меня по-прежнему денежные вспоможения, разделяйте их на четыре равные части; из них три части для вас – трех свояков и трех сестер и одна часть для двух семейств братьев Чужининых. Посылаемые при сем сто рублей разделите между собою согласно вышеозначенному расчислению».

6-го августа исполнилось пятьдесят лет священнослужения отечественной церкви высокопреосвященного Арсения, митрополита Киевского. Множество духовных и светских лиц собралось к этому дню в Киев для личного приветствия маститого юбиляра; но еще более было заочных поздравителей чрез адреса, письма и телеграммы. К числу последних принадлежал и я. Юбилейное торжество подробно было описано и со всеми приветственными речами, адресами, письмами и телеграммами напечатана книга в том же 1873 году[366].

22-го числа получено было мною письмо из Киева от А.Н. Муравьева.

Вот что он писал мне от 17-го числа:

«Вменяю себе в обязанность препроводить к Вам экземпляр вновь отпечатанной 10-м изданием моей книги “Письма о богослужении”[367], которой нигде уже нельзя было найти. Вам утешительно будет видеть из посвящения и предисловия, какое участие принимал общий наш отец и благодетель[368] при сочинении этой книги».

В тот же день, как получено было это письмо, я поспешил дать ответ его превосходительству в следующих словах:

«Приношу Вам искреннюю благодарность за доставление мне вновь изданной Вами книги о богослужении в Православной Церкви. В России 10-е издание книги, и притом духовного содержания (иное дело романтического, скандалезного), – это весьма замечательно и утешительно. И правду сказать, Ваша книга о богослужении – одно из лучших произведений Вашего красноречивого пера. Читал я эти письма Ваши по 3-му изданию их, вышедшему в 1839 году, и восхищался. Теперь Вы доставили мне повод снова перечитать их.

Дай Бог, чтобы вышедшая ныне 10-м изданием назидательная книга Ваша пережила много и много новых изданий.

Давно не имел я удовольствия получать от Вас известий и не знаю, чему приписать это. Не прогневал ли я Вас чем-нибудь? Прогневлять Вас намеренно мне и в мысли никогда не приходило, а если огорчил Вас чем-нибудь неумышленно, простите великодушно».

1 октября писал мне из Киева А.Н. Муравьев:

«Преподобного отца нашего Саввы, иже на Вишере реце.

С Ангелом приветствую. Очень для меня утешительно все то, что Вы говорите о моей книге, желаю и я успеха сему 10-му изданию, но Московский владыка[369] до сих пор не откликнулся на мое посвящение, которое, кажется, сердечно. Напрасно Вы думаете, что я на Вас за что-нибудь прогневался; кажется, между нами всегда было согласие, да и за что нам ссориться?»

Не успел я еще ответить Андрею Николаевичу на это письмо, как получаю от его превосходительства другое, и притом официальное, за № 159, на бланке Киевского Свято-Владимирского братства, коего Андрей Николаевич состоял председателем. Вот что было изложено в этом последнем письме от 8-го числа:

«Поспешаю Вас уведомить о получении 13-ти рублей за мои книги “Письма о богослужении”, а за Ваше доброе внимание к моей книге посылаю к Вам на поклон мою переписку с патриархами[370], которая может быть для Вас занимательна.

Прошу Вас не забывать меня своими письмами и верить в искреннюю приязнь глубокоуважающего Вас».

29-го числа писала мне из Москвы Н.П. Киреевская:

«Примите мое душевное желание для Вас всего благополучного и утешительного и совершенного здоровья на новый год и на многие-многие лета! О себе что скажу Вам? Мы осиротели, лишились нашего благодетельного старца отца Илариона; он скончался 15-го числа сентября; при нем я жила более месяца и после погребения его уехала из Оптиной пустыни 23 сентября. Дивный был старец в терпении, любви, духовном рассуждении, смирении! Пред кончиною своею мудрый архимандрит Моисей выразился в 1862 году так: “Отец Иларион – великое нам наследие отца Макария, испытанный в добродетелях духовных, и столп утверждения”. Тяжело лишение такого великого старца. Дар прозорливости его в последнее время был поразителен и равен со смирением и любовию его!

Но что всего грустнее, что с ним истинное старчество прекратилось в обители Оптиной и уже теперь во всем такое изменение, что тяжело видеть и слышать; и много вертит и вредит Зедергольм[371], который с пролазством своим немецким уже получил иеромонашество – как бы ради отъезда за границу к покойному графу Толстому.

Но не в силах более говорить об Оптиной, неожиданно быстро в духе изменяющейся обители. Близорукие не могут еще отличить мишуры от настоящего, без лигатуры золота и, к сожалению, попадутся не для пользы душевной».