3-го числа [января] писал мне из Петербурга высокопреосвященный Арсений, митрополит Киевский:

«Душевно радуюсь, что дорогая для Вас и для нас святыня Киевская достигла, наконец, Ваших рук и принята народом верующим с должным благоговением. Благодарю Господа Бога, что Он вместе с Вами и мое недостоинство благоволил избрать и употребить в орудие Своего нового благодеяния к управляемой Вами Полоцко-Витебской Православной Церкви. Да продолжит Он милость Свою к ней и в благодатных действиях на всех усердно приходящих и благоговейно припадающих к сей святыне с верою и любовию и да подаст им вся, по благому изволению сердец их, на пользу душевную».

12-го числа писал мне из Киева А.Н. Муравьев:

«Радуюсь Вашему духовному торжеству и благодарю за его описание. Если моя малая лепта может чему-либо служить, то весьма согласен, чтобы Вы напечатали отдельной брошюрой мое описание жития преподобной. Мне грустно, что у Вас возникли беды не только от чужих, но и от сродников, наипаче же от лжебратии. У нас все тихо и мирно. От митрополита[323] получил превыспренное поздравление с праздником; такая уже любовь между нами. Я получил и от преосвященного Леонида также сладкопитательное слово, которым старается оправдать свой quiètisme, восторгаясь Вашими подвигами, одним словом, как бы делая из Вас Марфу, а из себя Марию, с чем я никак не согласен. Признать, я и не нашел, что ему отвечать, кроме пустых слов.

Простите и действуйте в назидание наше и не забывайте душевно преданного Вам А. Муравьева».

10-го числа из Киева писал мне А.Н. Муравьев:

«Получив все Ваши книжки “Жития преподобной Евфросинии”, за которые очень благодарю, я несколько замедлил ответом, потому что, по нашей неудобовыразимой дороге, от меня до Лавры гораздо дальше, чем от Витебска до Киева. Я там два месяца не был. Вчера, наконец, я туда попал и говорил с наместником; поелику эти господа – лукавые лисички и машут хвостиком не так, как мы, простые глупые люди, языком (чего Вы, впрочем, очень не любите), то оказывается нижеследующее: на письмо Ваше не было ответа от наместника, потому что митрополит[324] прямо сказал: “Не надо, довольно и прежнего”[325], хотя этим, кажется, и не разорился бы, а его лисье эхо не решилось повторить Вам такого грозного глагола. Что касается частиц мощей, отправленных в Вятку, то это было уделено с согласия владыки для нового придела всех преподобных Печерских в Вятском соборе. Dіхі, sapienti sat. Кончаю, спешу на почту».

17-го числа писал я инспектору МДА С.К. Смирнову:

«Простите Бога ради, что так поздно отвечаю на Ваше письмо от прошедшего января. В нынешнюю зиму, по милости секретарства и других обстоятельств, я столько испытал горького и неприятного, сколько никогда не испытывал. Я по справедливости могу сказать о себе тоже, что апостол Павел писал некогда о себе: дадеся ми пакостник (да притом и не один)… да не превозношуся (2 Кор. 12, 7).

Консистория моя теперь вовсе остается без секретаря. Существовавший секретарь в минувшем феврале переселился в вечность, а нового еще не назначили. Я рекомендовал кандидата, но он оказался неудовлетворяющим современным требованиям от секретаря консистории.

С нетерпением ожидаю мая, чтобы переселиться за город и там свободно вздохнуть и душою отдохнуть от зимних бурь и невзгод.

Душевно порадовался я, прочитав в газетах известие о возрождении Вашего академического журнала. Прекратившись изданием в 1866 году, академический журнал “Творения святых отцов Церкви” в русском переводе с прибавлениями возродился в 1871 году. Хотя программа и форма журнала сохраняется прежняя, но дух в оригинальных статьях, вероятно, будет веять новый и свежий. С любовию ожидаю выхода первой книги».

26-го числа писал я в Троицкую Лавру отцу наместнику архимандриту Антонию[326]:

«С сердечным умилением прочитал я в “Московских ведомостях” описание лаврского празднества в 10-й день сего марта по случаю совершившегося четыредесятилетия Вашего примерно ревностного и многополезного служения в звании наместника великой Сергиевой Лавры.

Крайне сожалею, что не имел я возможности своевременно узнать о сем торжестве, чтобы предстать Вам, наряду с прочими, с моим усерднейшим приветствием, но позволяю себе надеяться, что Вы не отринете моего хотя бы позднего, но тем не менее искреннего душевного поздравления с великой милостию Божиею, ознаменовавшегося над Вами в неослабном совершении четыредесятилетнего поприща многотрудного служения. Сорок лет пребыть на одном месте, при одном и том же послушании, не склоняясь ни пред какими трудностями и искушениями, – подвиг, поистине достойный всякого удивления. Такие подвиги свойственны только великим и сильным душам. Да будет благословен Бог, прославляемый во Святой Троице, ущедривший Вас дарами Своей благости паче многих причастник Ваших и даровавший Вам силы и крепость к совершению столь продолжительного поприща служения в обители преподобного отца Сергия, – служения, ознаменованного многими и важными заслугами как для обители, так и для обитающих в ней.

Между бесчисленными чтителями Ваших высоких достоинств и христианских добродетелей не последнее место, могу сказать не обинуясь, принадлежит и мне, так как и я немало видел опытов Вашего ко мне благорасположения и любви. Для меня памятно Ваше благосклонное внимание, какого удостоивали Вы меня, когда я был еще воспитанником духовной академии. Незабвенна для меня Ваша братская любовь, какою пользовался я, когда был начальником той же академии. Трогательны были для меня каждый раз Ваш ласковый привет и радушное гостеприимство, когда случалось мне посещать из Москвы обитель преподобного Сергия, но никогда не изгладится из моего сердца то искреннее, горячее сочувствие, какое показали Вы мне в достопамятную годину торжества 50-летнего юбилея в Бозе почившего общего отца нашего и благодетеля, преосвященного митрополита Филарета, когда я обращался к Вам, наряду с прочими, с просьбою об оказании помощи бедствующим церквам вверенной мне Полоцкой епархии. Такие опыты Вашего ко мне благорасположения и сочувствия навсегда укоренили во мне чувства глубокого к Вам уважения и признательности, которое ничем более не может быть засвидетельствовано, как всегдашнею усерднейшею о Вас молитвою к Богу.

Вместе с изъявлением моих признательных к Вам чувств по случаю Вашего личного празднества, долгом поставляю выразить Вам усерднейшее приветствие и с общим христианским торжеством ради преславного и всерадостного Воскресения Христа Спасителя. Примите мое из глубины сердца исходящее слово: Христос Воскресе!»

На это отвечал мне отец Антоний от 6-го апреля:

«Смиренно приношу Вам благодарность за сочувствие Ваше к сорокалетнему моему служению в обители преподобного Сергия.

Продлите святые Ваши молитвы к Господу о покрытии меня Его милосердием и о предстательстве преподобных отец и святителей».

1-го апреля писал я в Москву хранителю рукописей и старопечатных книг в Румянцевском музее, доброму товарищу моему по академии А. Е. Викторову:

«Вы, помнится мне, обещали посетить меня нынешним летом; и очень хорошо сделали бы, если бы привели Вашу добрую мысль в исполнение. Только желательно, чтобы Вы предуведомили меня о Вашем посещении, иначе может случиться, что не застанете меня дома. Каждое лето, и притом не в определенное время, я оставляю Витебск недели на две для обычного обозрения церквей. Впрочем, нынешним летом мне предстоит путешествие в Полоцк не иначе, как во второй половине мая, по случаю перенесения туда святыни, присланной из Киева. Из Полоцка думаю отправиться далее с изъясненною выше целию и около половины июня надеюсь возвратиться в Витебск. После этого прошу жаловать ко мне во всякое время».

В ответ на это Алексей Егорович писал мне 3-го числа:

«Очень рад посетить Вас. Так как Вы предполагаете в июне путешествовать, то я постараюсь приехать к Вам в начале июля или в конце июня.

Служебные и ученые мои дела идут очень хорошо; но тем не менее жить на свете становится все скучнее и скучнее, и если я продолжаю работать над стариной, то это как-то официально, по привычке и обязанности, потом еще разве по самолюбию. Сочувствия к занятиям и сознания научной пользы их почти нет никакого. Стараюсь, впрочем, довольствоваться тем, что в этих занятиях незаметно бежит время. Но, разумеется, при большом сочувствии можно бы сделать гораздо больше».

Благочестивая Москва не перестает утешать меня среди скорбей и огорчений служебных. В первых числах текущего месяца посетили меня пять московских купцов и привезли мне от лица тридцати с лишком первостатейных граждан московских богатые облачения и утвари. А один из этих благотворителей принял, кроме того, участие в отлитии колокола для возобновляющегося кафедрального собора. Колокол отлит в 312 пудов и отличается необыкновенным благозвучием. Все православные граждане Витебска в восхищении от этого благовестника, громко возвещающего отныне торжество Православия в здешнем ополяченном и униатствующем еще крае.

17-го числа писал я в Иваново к зятю своему, заштатному причетнику В.А. Левашеву, лишившемуся в мае своей жены:

«Скорбь, постигшая тебя с детьми, чувствительно отозвалась и в моем сердце. Могу даже сказать, что кончина возлюбленной сестры моей Марии Михайловны составляет для меня более чувствительную утрату, нежели для тебя. В утешение тебе остались еще дети, а для меня не осталось более ни одной души, близкой к моему сердцу; теперь я совершенно одинок в мире. Видно, Богу угодно, чтобы ничто уже мирское и земное не занимало более моего духа и чтобы все мысли и стремления мои сосредоточены были на едином на потребу. Буди надо мною, как и всегда была, воля Божия благая и премудрая!

Да будет вечная память усопшей рабе Божией Марии! А вам всем да дарует Господь здравие и благоденствие!

Посылаю при сем на ваши потребности сто рублей.

С братскою любовию пребываю Савва, епископ Полоцкий».

27-го числа писала мне из Москвы Н.П. Киреевская:

«Примите мое поздравление со днем ангела Вашего и лучшие искренние мои желания всего радостного, успешного, благополезного – во всех отношениях!

Конечно, Вам уже известно, что в бытность государя в Москве, на обеде, к которому приглашен был митрополит[327], слишком уже заметно было его плохое зрение; после обеда, когда все откланивались, обер-полицмейстер под руки отвел митрополита к двери, у которой он стоял одинехонек; а император прощался с генералами и прочими грандами, после же всех подходит к митрополиту и говорит: “Благословите меня, владыка, отправляюсь в далекий путь”. Митрополит ответил: “Ваше императорское величество, что я могу, позвольте мне просить милости – увольнения на покой, я плохо вижу, и уже лета мои, и слаб становлюсь”. Государь сказал ему: “Повремените, преосвященный, немного, теперь я уезжаю, и благословите меня”.

Вероятно, что по возвращении в Петербург государя недолго будет митрополит Иннокентий; а нам грозят Макарием[328] – совершенно противоположным во всем покойному владыке. О других писать не могу; а в Москве большая часть духовенства полюбила преосвященного Игнатия; он очень обходителен, не задерживает дела, держит себя скромно, монашески: приятно отдать ему полную справедливость».

1-го октября, в день моего Ангела, получена была телеграмма из Киева от преосвященного Леонида[329]; вот ее содержание:

«Усердно поздравляю возлюбленного именинника, надеюсь помолиться о Вас сего утра пред святынею киевской».

5-го числа получил я приветственное письмо из Киева от А.Н. Муравьева:

«Преподобного Отца нашего Саввы, иже на Вишере реце.

С ангелом приветствую!

Наконец, вероятно ради стыда, явился и московский труженик[330]. Вхожу в собор Софийский при конце службы, чтобы показать его посетителю; говорят в алтаре мне: сейчас вышел отсюда таинственный монах, простоявший всю обедню, и сказался богомольцем московским, incognito, прямо с чугунки, догадывались, что Львообразный (Ëåïíåéóçò); а вот получаю приглашение на трапезу с ним ко владыке[331], но еще не видал залетного гостя, дождавшегося морозов даже и в Киеве.

Был здесь полу-incognito, что весьма странно, и Пелусиот[332] и проводил почти все вечера в Болгарии в устроенном им доме, что немало всех соблазняло, а жил у наместника и почти ни у кого не был, служил только в Лавре; был и у меня. Говорил я ему о Вас. Отвечал: “Вот то-то эти господа: сперва гневаются за свое назначение, а потом и слюбятся и уходить не хотят. Разумеется, останется на месте”[333]. Итак, успокойтесь.

Печатаю книгу “Письма о Православии”[334], которая выйдет в ноябре (по рублю), и Вам пользительно будет взять несколько экземпляров для своей епархии, как я напишу и прочим архиереям, не ради интересов, но ради пользы их паств».

От 27-го числа писал я в Киев А.Н. Муравьеву:

«Благодарствую за поздравление с праздником преподобного Саввы, иже на Вишере реце, приветствую с приближающимся днем святого Андрея Первозванного.

Думал было я ко дню Вашего тезоименитства явиться с малым неким приношением, но, к сожалению, приношение это еще не вполне приготовлено. Я разумею книжку – “Описание перенесения части мощей преподобной Евфросинии из Витебска в Полоцк”; давно уже печатается, но еще не кончена. По напечатании не замедлю представить Вам.

Ожидаю извещения о поступлении в продажу Ваших Писем о православии. Надеюсь принести Вам по этому случаю хотя невеликую дань от моей скудной паствы.

Скоро ли явится в печати другой литературный Ваш труд – Описание Почаевской Лавры и Острога?[335]

Достаточно ли утешились Вы свиданием и беседою с московским таинственным монахом[336]? Я слышал (впрочем, не от него самого), что он остался доволен своим путешествием в Киев.

На мой счет снова начали распространять слухи по поводу газетных толков о Московском святителе-слепце и ввиду вероятного перемещения на его место Литовского владыки. Но я снова повторяю, что у меня вовсе нет желания оставлять настоящую мою кафедру, не потому, впрочем, чтобы я очень полюбил ее, а по той простой причине, что, испытавши здесь в течение пяти лет так много огорчений, я не хотел бы на другом месте начинать новый ряд искушений и скорбей. Здесь я, по крайней мере, знаю уже главных виновников моих неприятностей и привык уже с ними бороться. Впрочем, во всем да будет надо мною воля Божия».

3-го декабря А.Н. Муравьев отвечал мне:

«В день преподобного Саввы Звенигородского пишу тезоименитому Савве Вишерскому и благодарю за память. За обещанную книжку благодарю, а свою вышлю на днях, и покамест нигде, кроме Киева, ее достать будет нельзя. Спрашиваете о таинственном монахе Софийском, увы! Он странно разыграл здесь свою роль и бежал ночью никем не гонимый, как бы гонимый. Проспавши нечаянно назначенный час для обедни в пещерах, он так этим взволновался, что, вся отложше и сию обедню, и обещанную у нас на другой день службу, для которой уже все было готово, вдруг собрался в ту же ночь в дорогу, несмотря на все убеждения владыки[337] и на мои просьбы не делать такого скандала, и ускакал в Курск, оставив самое неприятное впечатление в Лавре, а между нами от того произошел такой разрыв, что мы даже и не простились, и теперь[338] не было от него привета. Вот как один случай может все изменить, даже и давнюю приязнь. Надеюсь, что наша дружба сохранится, и потому, поручая себя доброму расположению Вашему, остаюсь Вам преданный…» и прочее.

В ответ на это писал я от 24-го числа:

«Усердно приветствую Вас с великим праздником Рождества Христова и посылаю Вам вместо праздничного дара малую книжицу о преподобной Евфросинии Полоцкой[339].

За Ваши назидательные и изобличительные “Письма о Православии” приношу душевную благодарность.

Неутешительные вести сообщили Вы о московском богомольце; очень жаль и Вас после столь многих лет дружественных к нему отношений.

У меня, по милости Божией, все благополучно, хотя и не все мирно».

7-го декабря получил я из Москвы от Высокопетровского казначея игумена Иосифа следующую прискорбную телеграмму:

«Вчера внезапно скончался Иван Иванович Четвериков. Помолитесь, владыко святый».

Получив эту печальную весть, я поспешил распорядиться совершением молитвенного поминовения о почившем радетеле и попечителе о благоустроении и украшении православных церквей всего западного края и в частности Полоцкой епархии.

31-го числа получено было мною из Киева от А.Н. Муравьева письмо (от 28-го числа):

«Приветствуя Вас с наступившими праздниками, вместе с тем благодарю за благосклонное внимание к моей новой книге и поспешаю завтра же отправить к Вам по почте 50 экземпляров в 2-х тюках, принимая на свой счет их пересылку, чтоб Вас слишком не обременять. Послал я по одной книге и двум Московским викариям, что уже может служить первым шагом сближения с Саввинским подворьем[340], но отзыва еще не имею. Весьма сожалею и я обо всем, что происходило здесь по какому-то странному омрачению Львообразного. Благодарю за книжку о преподобной Евфросинии и прошу Вас принять уверение в искреннем уважении и преданности».