6-го февраля писал я в Троицкую Лавру профессору МДА С.К. Смирнову.

«Новый год, с которым имею честь Вас приветствовать, начался для меня тем же, чем закончился прошедший: те же заботы, те же скорби, те же огорчения, если еще не большие; а утешительного весьма мало. Нечто, однако ж утешительное получил я не очень давно в письме от одного из высоких синодских чиноначальников. Вот что, между прочим, он пишет: “Поверьте, преосвященнейший владыка, что Ваша заботливость и Ваша деятельность ценятся во всей полноте их достоинства; не оставляется без надлежащей оценки и злоба, которую они возбуждают во врагах Православия и России; и если сообщаются на усмотрение Ваше доносы, внушенные сею злобою, то вовсе не из веры к клеветам, в них содержащимся, а из желания не оставлять сии клеветы в безызвестности от Вас и для представления Вам случая обличить их лживость и обнаружить тех, от кого они исходят”.

Впрочем, не столько огорчает меня тайная злоба посторонних врагов, сколько явные и открытые действия, частию бессмысленные, а частию и неблагонамеренные, людей, меня окружающих. Домашний враг, как известно, опаснее чужого. Но о сем довольно.

Переписку митрополита Платона с Амвросием и Августином, которую Вы предполагаете издать, я некогда читал и даже имею ее в списке. Много тут интересного и курьезного. Без сомнения, читающая публика будет Вам благодарна за этот новый труд».

15-го февраля писал я в Москву попечителю единоверческой на Рогожском кладбище церкви, купцу Никандру Матвеевичу Аласину.

«Приношу Вам усерднейшую благодарность за Ваше книжное приношение[290] на пользу духовенства и паствы вверенной мне епархии.

Присланные Вами книги я распорядился разослать в церковные библиотеки тех приходов, которые наделены раскольниками-беспоповцами. К великому прискорбию моему, этих заблудших овец в пределах Полоцкой епархии считается до 50 тысяч.

Я уверен, что умные и основательные беседы достопочтенного отца Павла принесут великую пользу как приходским священникам при их сношениях с беспоповцами, так и этим последним, если они не откажутся читать предложенную им книгу.

О Вашем усердном приношении Полоцкое епархиальное начальство не преминет довести до сведения высшего духовного правительства».

7-го апреля писал я в Москву преосвященному Леониду:

«Улучил свободный час и спешу воспользоваться им для беседы с Вами.

Прежде всего, сердечно поздравляю Вас с высоким вниманием благостнейшего монарха, Вами вполне заслуженным. Конечно, другой на Вашем месте по такому зову с радостию поспешил бы не только в Нижний Новгород, но и в Вышний Волочек. Но Ваш отзыв я признаю вполне основательным и соответствующим личным обстоятельствам. Прежде давал я Вам братский совет не оставлять Москвы, основываясь на одном лишь наблюдении, и притом кратковременном и случайном, над обстоятельствами жизни провинциальных архиереев, а теперь подтверждаю то же, утверждаясь на собственном двух с половиною летнем опыте. Если бы Вы (буду говорить Вам прямую истину), при Вашем болезненном состоянии, при Вашем пылком характере и при Вашей впечатлительной натуре, поставлены были в моих обстоятельствах, думаю, что Вы не выдержали бы тех огорчений и затруднений, какие суждено испытать мне в течение двух с половиною лет. Разве только всемощная Божественная благодать, по Вашей крепкой и горячей вере, сохранила бы и укрепила Вашу жизнь и Ваши силы.

Чтобы дать Вам хотя некоторое понятие о моем служебном положении, я сообщу Вам несколько слов из одного письма, полученного мною в начале текущего года от одного из высших синодских чиноначальников. Вот что, между прочим, пишет он: “Поверьте, преосвященнейший владыка, что Ваша заботливость и Ваша деятельность ценятся во всей полноте их достоинства; не оставляется без надлежащей оценки и злоба, которую они возбуждают во врагах Православия и России, и если сообщаются на усмотрение Ваше доносы, внушенные сею злобою, то вовсе не из веры к клеветам, в них содержащимся, а из желания не оставлять сии клеветы в безызвестности от Вас и для представления Вам случая обличать их лживость и обнаруживать тех, от кого они исходят”. Что доносам и клеветам, которые почти каждомесячно пишутся на меня в Петербург и которые всегда составляли и составляют печальную особенность здешнего духовенства, наследованную им от почтенных иезуитов, не дают веры в Синоде, это, конечно, утешительно, но утешительно ли и отрадно ли для сердца читать эти доносы и гнусные клеветы и приятно ли употреблять для опровержения этих доносов и клевет время, которого едва достает для исполнения ординарных обязанностей служебных? О полемике, которую приходится почти постоянно вести с местными властями, и о борьбе, почти ежедневной, с подчиненною мне братиею я уже и не говорю.

Нечто утешительное (хотя и в отрицательном также смысле) получил я на сих днях от одной из здешних особ, которая, находясь в Петербурге, имела надобность по своим служебным делам представляться государыне императрице, обер-прокурору Святейшего Синода и прочим властям синодским. Вот что, между прочим, пишет мне эта особа: “Все высокопоставленные лица в Санкт-Петербурге, которых мне довелось видеть – государыня императрица, граф и Ю.В. Толстые, – все с живейшим участием говорили о Вашем преосвященстве; все понимают Ваше трудное положение и сочувствуют Вашим заботам и огорчениям, все смотрят на них как на многотрудный, но необходимый подвиг и льстят себя надеждою, что, при помощи Божией, несколько лет Вашей энергической и усердной работы изменят настроение Вашей паствы, и Вам останется только наслаждаться плодами трудов своих”.

Еще несколько лет напряженных трудов, затем несколько лет изнеможения от трудов, наконец, под предлогом почести, перемещение на новое, не менее трудное поприще или, вернее всего, – могила (ведь мне уже исполнилось полустолетие): здесь и наслаждение плодами своих трудов. Не таков ли смысл вышеприведенных слов?

Вот каково мое настоящее положение и какова перспектива моего будущего! Но да будет надо мною, как и всегда была, воля Божия благая и всесовершенная! Я сам по себе никогда ничего не домогался и ни от чего не отказывался.

Недалеко и 16-е апреля – день Вашего тезоименитства. Прошу принять от меня заранее усерднейшее приветствие с этим благознаменитым днем новолетия Вашей иноческой жизни».

14-го числа [апреля] писала мне из Москвы Н.П. Киреевская:

«Христос Воскресе!

Воскресший да ниспошлет Вам утешение свыше: радость, мир, здравие и вся благая! Мое долгое молчание происходило от болезни моей. Я более двух месяцев лежала, сильно страдая, в постели.

Желаю знать о состоянии здоровья Вашего и о всем Вас касающемся.

Несколько слов сообщу Вам келейно о митрополите[291].

Все громкие слова – возгласы его, обещания – я скажу, я настою и прочее, прочее‚ говоренные всем и каждому по доверию, едва ли не похожи на гору, родившую мышь! Увы! Настоящей должной твердости для полезного не хватило.

Граф Толстой обошел и убаюкал – и громогласие утихло. Потом, то назначение, которое подписывать было даже грешно, из Уфы в Нижний, сделано ради человекоугодия![292] Чего же ожидать? Порицание действий покойного святителя никому не по сердцу, a мы и тени подобных действий от него не увидим.

Сибирская простота не есть простота искренняя. Нет надежды на что-либо полезное и утешительное. Только белое духовенство довольно, монашество же не процветет.

Да хранит Вас в здравии и утешении Возлюбивший Вас Спаситель наш Иисус Христос!»

22-го числа имел я утешение неожиданно получить приветственное послание от нового Московского архипастыря, высокопреосвященного митрополита Иннокентия. Вот что он писал мне от 19-го числа:

«Имею честь поздравить Вас с пресветлым праздником Воскресения Христова и от искреннего сердца пожелать Вам встретить и проводить оный в духовной радости, и да продлятся дни Ваши до глубокой старости в непременяемом здравии.

Простите меня ради Воскресшего, что я не отвечал Вам в свое время на письмо Ваше от 24 августа. Не припишите этого чему-нибудь худому. Нет! Главною причиною тому мое плохое зрение, скоро утомляющееся. Кажется, скоро закроется и последний глаз катарактом. Но да будет воля Господня!»

На такое благосклонное послание Московского святителя я не замедлил ответить. На другой же день по получении письма я писал его высокопреосвященству:

«Посылая письмо к Вашему высокопреосвященству в августе прошедшего года с изъяснением моего приветствия Вам на новой святительской кафедре, я думал только исполнить мой священный долг пред Вашим высокопреосвященством, отнюдь не помышляя об ответе с Вашей стороны на мое приветствие.

Но если Вашему высокопреосвященству благоугодно было удостоить меня приветствием с настоящим пресветлым праздником, то да будет мне позволено принять это архипастырское приветствие не как воздаяние, а как новый знак Вашего милостивого ко мне внимания, столь мало мною заслуженного. И чем неожиданнее для меня это приветствие, тем оно утешительнее и тем к большей побуждает меня благодарности пред Вами, милостивейший архипастырь. Примите же, высокопреосвященнейший владыко, мою глубочайшую благодарность за Ваше милостивое о мне воспоминание в столь великие дни и взаимное вседушевное приветствие с светлым и светоносным праздником Воскресения Христа Спасителя. Животворный свет, воссиявший от гроба Жизнодавца, выну да озаряет Ваш дух и да укрепляет силу и телесного Вашего зрения, столь необходимую для беспрепятственного исполнения обязанностей Вашего великого и многотрудного служения.

Чтобы не обременять Вашего высокопреосвященства излишними заботами, я не буду, без особенной нужды, утруждать Вашего внимания моими письмами. Но, если необходимость заставит меня обратиться к Вам, Милостивый Архипастырь, с покорнейшею просьбою о преподании мне Вашего многоопытного совета или об оказании помощи в моих епархиальных нуждах, которые, конечно, не безызвестны Вашему высокопреосвященству, позвольте быть уверенным в Вашем благосклонном внимании к моим просьбам.

Препровождаемые при сем книги, произведения моих прежних занятий на должности синодального ризничего, благоволите принять от меня как дань моего глубочайшего высокопочитания, с которым навсегда имею честь быть…» и проч.

8-го числа, в седьмом часу утра, отправился я в путь для обычного обозрения церквей вверенной мне епархии. На этот раз путешествие мое продолжалось тринадцать дней (с 8 по 21 число), и мною осмотрено в уездах Городокском, Невельском, Себежском, Дриссенском, Лепельском и Полоцком два монастыря и 22 приходские церкви, при чем совершено было пять литургий со всенощными пред ними бдениями.

13-го числа [августа] писал из Москвы преосвященный Леонид:

«Живу всё лето в Москве в духоте, в скорби, в страшной туге сердечной. От дел в келлию без указания Промысла бежать боюсь; хорошо, что ускользнул от Нижнего, но что далее? Что я? Ненужное надгробие митрополита Филарета. История не имеет обратного хода; но бывают и такие истории, за которыми и вперед идти не хочется. Только в храме утешение да иногда в доброй беседе, особенно на даче с родными. Помню, как однажды (мы поехали из Новоспасского в Кремль) Вы говорили еще: не надобно заранее печалиться, а наслаждаться настоящим. Да, мы оба были справедливы: Вы – потому что будущее предоставляли Богу, я – потому что предчувствия сердца были сильны и тяжелы; оба – потому что очень любили настоящее. Мое земное, и внешнее, и духовное, все погребено в лаврской Филаретовской церкви. Впрочем, если эта сокровищница сохранит мне что-нибудь для неба, я вознагражден за испытания и страдания. Нередко переношусь мыслию к Вам и, хотя за уголок, приподнимаю завесу, однако вижу, как велики Ваши труды, как много Вы должны страдать за Церковь Божию».

1-го сентября писал я в Киев А.Н. Муравьеву:

«Спешу принести Вашему превосходительству искреннюю благодарность за драгоценный дар. Оторваться не могу от изданных Вами писем приснопамятного святителя. Письма эти, без сомнения, заключают в себе наиболее интереса сравнительно с другими, адресованными к иным лицам, по крайней мере с теми, кои уже напечатаны до настоящего времени.

Огласить Ваше издание в пределах вверенной мне епархии я почитаю приятным долгом и для примера других начну выписку Вашего издания с себя. Посылая вместе с сим 10 рублей, прошу выслать мне, сколько следует за эту сумму, экземпляров книги. Храню и я, как драгоценный залог отеческого внимания и благоволения ко мне покойного владыки, несколько писем, которые также со временем, быть может, будут преданы печати.

Вы напрасно упрекаете меня в педантизме. Мне суждено в настоящую пору жить и действовать в такой стране и среди такого общества, где не только отступление от закона, но и законные мои действия нередко подвергаются нареканиям и доносам».

27-го числа писал мне преосвященный Игнатий[293]:

«Со днем ангела усердно Вас приветствую и желаю Вам Божественного утешения и подкрепления во всех благих пастырских начинаниях и предприятиях.

Признаюсь, что я едва не попал на Вологодскую кафедру[294]. Не знаю, похвалите ли меня за то, что я отказался от предложения. Но так решиться заставило меня некрепкое состояние здоровья, для которого неблагоприятен мог бы быть тамошний болотистый климат. Признаюсь, что еще несколько лет желал бы я пробыть на теперешнем месте.

За молчание мое прошу премного прощения. Да не поставится сие мне в вину великую».

4-го числа писал мне профессор МДА С.К. Смирнов:

«На новый год Вашей жизни прошу принять от меня искреннее желание Вам всего доброго и благоприятного в жизни, а паче всего крепкого здравия.

День Вашего Ангела и день академического праздника провели мы нынешний год без отца ректора[295], который еще до Сергиева дня уехал на Киевский юбилей. Юбилейное торжество Киевской академии было, кажется, великолепнее нашего, и щедрот академии дано более. В нашей академии ожидается торжество освящения храма, которое предполагается в половине ноября. Церковь отделывается великолепно.

Московская семинария торжествует по случаю утверждения ректором Благоразумова».

В начале ноября Витебск и Витебская губерния в один раз освобождены были, по распоряжению высшего правительства, и от неприятной зависимости от Виленского преобладания, и от тяжкого ига губернатора Токарева. Этому все, как светские, так и духовные, были очень рады и с радостию ожидали нового, независимого от Вильны начальника губернии.

24-го числа писал мне профессор МДА С.К. Смирнов:

«Имею честь приветствовать Вас с праздником Рождества Христа Спасителя и с наступающим новым годом. От всей души, глубоко Вам преданный, желаю Вам в новый год преселиться с запада поближе к центру Руси, к нашей матушке первопрестольной. Поздравляю Вас с новым гражданским начальником[296]; дай Вам Бог в его управление вкушать спокойствие. Недавно я слышал (от П.С.К.)[297], что прежний перемещен вследствие Вашего влияния: душевно порадовался я этому известию.

Святитель Иннокентий (Вениаминов)

Реформа на носу, но у нас еще не было серьезных толков о будущем. В настоящее время более заняты академическою церковью, в которой ныне предполагается совершить всенощную, а освящение должно последовать на Святках и будет совершено митрополитом, который ожидается в Москву по поводу открытия миссионерского общества.

Печатные толки о перемещении академии из Лавры в Москву продолжаются, к крайнему прискорбию отца ректора и большинства наставников. Касицыну предложены были от митрополита три вопросные пункта, но это его не останавливает. В “Епархиальных ведомостях” статья принадлежит тому, о котором сказал я в первом отделении сего письма (т. е. П.С. Казанскому). Борьба, конечно, окончится не перемещением академии в Москву, ради чего без нужды не захотят тратить огромных сумм, но будет иметь последствием неприятности в самом обществе наставников, а всего более проект Касицына агитирует студентов.

Р. Ѕ. В скиту (в пещерной церкви) явилась чудотворная Черниговская икона Богоматери. Писана на полотне. Много чудотворений и многочисленное стечение народа. Я написал статью, но до формального освидетельствования иконы и чудес печатать не позволяют».

30-го числа писал я в Москву К.И. Невоструеву:

«Усерднейше благодарю Вас за Ваш дорогой, давно для меня вожделенный дар – зрелый плод Ваших неутомимых трудов. Судя по предисловию, которое я успел лишь прочитать, должно полагать, что в Вашей новоизданной книге “Описания синодальной библиотеки”[298] заключается весьма много интересных сведений относительно состава и изменений наших церковных служб. Очень бы желал я прочитать эту книгу от начала до конца, но едва ли это желание может быть исполнено при множестве ежедневных препятствий. Да поможет Вам Господь привесть к счастливому окончанию Ваш монументальный и многополезный труд!

Кстати, об академии. Скажите, Бога ради, сбыточны ли мечты господина Касицына и его единомышленников о переведении академии из Лавры в Москву и как смотрят на это благомыслящие отцы московские магистры? Что за странное время мы переживаем? Везде какое-то судорожное движение: ни в ком и ни в чем нет постоянства. Где же конец этому прогрессу и этим реформам?»