Начало нового, 1868 года ознаменовано было для меня тем, что я начал с этого времени употреблять очки. От ежедневных занятий, с раннего утра и до поздней ночи, чтением книг и разного рода бумаг, а также писанием резолюций, писем и прочее зрение мое к концу минувшего года стало значительно ослабевать, и между тем к помощи стекол прибегать еще не хотелось. Но живший в Витебске и ко мне расположенный помощник попечителя Виленского учебного округа, действительный статский советник А.К. Серно-Соловьевич на основании собственного опыта настойчиво убеждал меня немедленно начать употребление очков, если я не желаю вовсе ослабить свое зрение. Вняв этому доброму совету, я призвал к себе Витебского окулиста Цвигмана и заставил его подобрать мне по глазам стекла. Подходящими, как нельзя лучше, оказались стекла № 20 concave (вогнутые). Когда я в первый раз надел себе на нос очки с такими стеклами, то я как будто бы совершенно прозрел и в первое время не знал устали в чтении и письме.

Письменные сношения в наступившем году особенно часты были с известным неутомимым деятелем на пользу церквей Западного края московским потомственным дворянином, И.И. Четвериковым, который не только продолжал доставлять в Витебск собранные мною в Москве и оставленные там для исправления утварные и ризничные вещи, но и исполнял новые мои просьбы и разного рода поручения.

1-го января Иван Иванович извещал меня, что он надеется скоро послать мне колокол в 30 пудов взамен разбитого. От 6-го числа писал: «Отец благочинный Платон Иванович Капустин доставил ящик с сосудами, который послан Вам с пассажирским поездом. Послано еще пять мест». При этом уведомлял, что цена колоколам в Москве по 15 рублей 50 копеек за пуд, а старая колокольная медь, если променять ее на новый колокол, принята будет по 13 рублей, без промены 12 рублей.

3-го числа получил я из Москвы от Даниловского настоятеля и председателя Общества любителей духовного просвещения отца архимандрита Иакова[227] письмо от 23-го декабря минувшего года следующего содержания:

«С праздниками Христова Рождества и Нового года честь имею поздравить, желая Вашему преосвященству избыточествующей благодати от Бога и от человек.

Нас, сиротствующих, еще не утешил Господь вестию о преемнике незабвенному владыке[228]. После 40-го дня, вероятно, будет известно, кто сей избранный.

Вам, думаю, уже известно, что все бумаги после покойного владыки без всякого разбора взяли в Питер. Не помог и протест против такого бесцеремонного захвата.

В библиотеке владыки, разбором и описью которой, между прочим, занимаюсь и я, доселе ничего рукописного не оказалось, разумею сочинения владыки. Серебра и платья довольно. Денег мало: всего 265 рублей кредитными билетами и золота рублей 150. В народе толкуют, что осталось полтора миллиона. Так могут говорить не знавшие нестяжательности владыки.

Наше Общество положило и заявило в газетах, что будет издавать материалы для биографии митрополита Филарета. Это слово ко всем; к Вам обращаюсь с особенною просьбою поделиться письмами владыки и всем, что интересно и дорого по отношению к нему. Покорнейше прошу собрать и прислать. Если угодно, подлинники возвратим, сняв для себя копии. Печатать все еще не приходится. Многое до времени будет храниться втайне. У Вас есть записи из разговоров и бесед владыки; сообщите и это. Общество будет благодарно Вам, а я наипаче».

На другой же день, т. е. 4-го числа, писал я отцу архимандриту в ответ на его письмо:

«Я намеревался на сих днях сам писать Вам и благодарить Вас за Вашу благую мысль относительно передачи икон из Московской консистории в Полоцкую епархию, но вы предварили меня, и это обязывает меня поспешить как исполнением моего намерения, так и ответом на Ваше братское послание.

Усерднейше благодарю Вас, достопочтеннейший отец архимандрит, за Ваше обязательное предложение в рассуждении икон, с которыми вы не знали, что делать, но которые получили и получат у меня самое приличное употребление. Лучшими иконами, и в особенности в металлических окладах, я украсил столбы кафедрального собора взамен висевших на них неблагообразных и неприятно поражавших взор православного богомольца униатских изображений. Таких древних и святолепных икон, какими украсил я собор, здесь никто и нигде не видал; не только древлеправославные, но и воссоединенные из унии любуются ими и с благоговением покланяются им. Остальные иконы розданы будут мною как по городским, так и по сельским церквам, где они также составят наилучшее украшение.

Известие о захвате бумаг и даже всей частной и конфиденциальной переписки почившего в Бозе святителя возмутило меня до глубины души.

Ваше намерение собирать и издавать материалы для биографии святопочившего архипастыря Московского весьма похвально. Со своей стороны я постараюсь доставить вам что будет возможно. К сожалению, я не записывал, да и не имел возможности записывать, те беседы, коих имел счастие быть свидетелем и участником в течение немалого времени. Я думаю доставить Вам только выдержки из некоторых писем ко мне усопшего рукоположителя и благодетеля моего».

9-го числа я получил из Петербурга от бывшего секретаря Полоцкой консистории М.Г. Никольского первое достоверное известие о назначении на Московскую кафедру нового митрополита. Вот что писал он мне от 6-го числа:

«По прибытии в Петербург узнал я из источника, весьма достоверного, что на кафедру Московской митрополии назначается высокопреосвященнейший Иннокентий[229], архиепископ Камчатский. Вчера, 5 января, Высочайше утвержден всеподданнеший о сем доклад, а ныне послана владыке Камчатскому телеграмма чрез Верхнеудинск».

11-го числа писал я в Петербург А.Н. Муравьеву:

«Приветствуя вас с наступившим Новым годом, усердно желаю вам прежних милостей и благодатных утешений от Великодаровитого Господа и Владыки времен и лет.

Весть о назначении на Московскую кафедру Камчатского святителя столь же неожиданна, сколь нечаянна была весть о кончине его предшественника. Вероятно, с этим назначением соединены какие-либо особенные намерения. Но для вас, я думаю, это назначение имеет ту добрую сторону, что вы спокойно можете оставаться до весны в своей квартире[230]. Желательно бы знать, имели ли вы, и какие именно имели, отношения к новому Московскому владыке. Не знаю, известно ли Вам, что высокопреосвященный Иннокентий в 1858 году приглашал меня к себе в викарии на Ситху, и, когда я не изъявил на это согласие, он был не совсем доволен моим отказом».

На это немедленно ответил мне А.Н., и вот что писал он от 14-го числа:

«Благодарю Вас за поздравление с новым годом.

Назначение митрополитом Иннокентия есть истинное благословение Божие и притом прямое исполнение воли усопшего владыки, ибо он мне говорил еще в октябре, когда речь зашла об Иннокентии, что “был бы весьма доволен, если бы он занял по нем его кафедру, так как его особенно любит и уважает”. Действительно, один лишь Иннокентий из всех наших архиереев, от первого до последнего, может по достоинству своего твердого и апостольского характера заменить гения-усопшего и быть истинным оплотом Церкви. Знаю, что некоторые ученые в академиях желали бы ученого оратора и молчальника на деле, каких у нас много, но не так судил о нем Промысл Божий, и человека, по-видимому простого, но подвижника и создавшего, подобно Кириллу и Мефодию, язык алеутский и якутский для слова Божия, поставил на кафедру гениального Филарета, как истинное духовное его чадо, им рожденное на пользу Церкви. Москва очень этим утешена, и преосвященный Леонид[231] также, который при нем остается».

15 числа писала мне из Москвы Н.П. Киреевская[232]:

«Хотя очень немногими словами, но желаю передать Вам, глубокоуважаемый владыко святый, что Господь сподобил меня быть на поминовении 40-го дня по благодетеле нашем покойном владыке митрополите Филарете.

Служение было великолепное. Но немного, и даже очень мало, было посетителей, что грустно и тяжело отозвалось в сердце!

Молитва у святых мощей преподобного Сергия за Вас и от Вас поклонение дорогому праху святого владыки с любовию мною исполнены. Выразить же грустное чувство сиротства моего не в силах; рана в сердце становится все глубже и глубже и лишение бывшего счастья и отрады душевной чувствительнее.

С Сергеем Константиновичем Смирновым[233] я имела удовольствие познакомиться, но времени для беседы было слишком мало, о чем жалею, хотя успела видеть в нем человека истинно прямого, умного и доброго. Желала бы очень продолжить с ним знакомство; он мне пришелся по духу; может быть, ему женское общество только не будет по вкусу?

Не видя в служении отца архимандрита Михаила[234], я спросила о нем и с грустью узнала, что не служил он по причине болезни; это побудило меня его навестить. Он меня добро принял. Страдает жестоко ревматизмом в ногах. Недолго я была у него, а вынесла чувство глубокое: приятно видеть в этом замечательном человеке, немало и напрасно потерпевшем на Севере[235], чувство искренней любви и преданности к покойному владыке митрополиту, ревность и верность Православию и безропотную покорность нежалостной судьбе. Отец архимандрит Михаил – человек замечательный и вполне достойный истинного уважения.

Здесь все ожидают назначения нового митрополита, и желания многих различны. Славянофилы, действуя чрез известное Вам дамское лицо[236], достигают своего желания в назначении Камчатского Иннокентия, о котором не раз слышала от святого владыки, что вовсе не может быть нигде епархиальным начальником, кроме миссии, для которой он как бы сотворен, а что если бы назначили его куда-либо, то он все переломает, разрушит и ничего, кроме вредного, от его действий не будет.

Дамское большинство и древний генералитет желают преосвященного Леонида[237].

Священство желает преосвященного Димитрия[238]. А что должно на днях утвердиться, что угодно Богу или что за грехи наши попустит Господь в наказание, покуда не известно; и если не откажется Иннокентий, то очень странно!..

Поведаю Вам, владыка святый, мое грустное удивление о преосвященном Игнатии[239] в отношении меня. Он как бы раззнакомился со мною. По кончине владыки, как только имела силы, поехала к нему нарочно, как к родному покойного, выразить чувство участия и общей нашей скорби и печали. Он не принял. Потом вторично была 26-го декабря, в день рождения покойного владыки, не застала его дома. И он до сего дня не удостоил меня посещением?! Что-то несколько странно. Впрочем, я ведь не желаю отягощать его собою. Но со мною как-то еще не случалось, чтобы, познакомившись раз, потом не желали знать.

Да сохранятся между Вами и мною искренние отношения и любовь о Господе. Дорожу ими, как единственным утешением моим на земле, и, поручая себя Вашей отеческой любви, желаю вам всех благ и совершенного здоровья».

В ответ на это писал я от 6 февраля:

«Если в назначении на Московскую кафедру нового архипастыря и допустить участие каких-либо человеческих расчетов, то оно отнюдь не могло исключить и действия Божественного Провидения. Впрочем, от чего бы ни зависело это назначение, нельзя не обратить здесь внимание на то, что Московская святительская кафедра ни разу еще не была занята лицом, не получившим так называемое высшее академическое образование. Это обстоятельство очень знаменательно.

Опыт, я думаю, скоро обнаружит, на своем ли месте поставлен Камчатский святитель или нет.

В преосвященном Игнатии замечается некоторая перемена и в отношении ко мне. Бывало, не ожидая от меня ответа, он почти каждую неделю писал ко мне; а ныне не спешит ответами и на мои письма. Видно, он или обременен до крайности делами, или чрезмерно потрясен в духе лишением мощной и крепкой для него опоры. Вероятным представляется то и другое объяснение.

Архимандрит Михаил сколько отличается ученостию, столько же мягкостию и благородством характера, но здоровьем никогда не отличался. В настоящее же время к физической его немощи естественно присоединяется и нравственное страдание. При его несомненных достоинствах, ему надлежало бы стоять на более возвышенном посте, но, видно, придется ему еще потерпеть немалое время, при неблагоприятном на него воззрении власть имущих. Впрочем, терпение есть неизбежный удел всякого христианина, тем паче монаха. Притом и на высших степенях служения, как на высоких вершинах гор, человек еще более открыт для всяких ветров и бурь. Скромное положение Синодального ризничего я не променял бы по доброй воле ни на какое другое положение в мире.

Как Вам рекомендовал я С.К. Смирнова, так и ему писал о Вас и выражал надежду, что знакомство с Вами для него будет весьма приятно.

О себе не могу сказать Вам ничего особенно приятного: каждый день одни и те же заботы с дополнением непредвиденных иногда огорчений со стороны пасомых и в особенности духовных персон. Консистория все еще не в порядке. По дому, впрочем, слава Богу, все обстоит благополучно».

17-го числа писал я в Москву К.И. Невоструеву:

«Приношу Вам усерднейшую благодарность за праздничный привет и за сообщение московских вестей и толков о назначении преемника святопочившему первосвятителю[240]. Итак, ни одно из предположений Москвы не оправдалось. Но признаюсь, как для меня, так, вероятно, и для многих назначение на Московскую кафедру святителя Камчатского совершенно неожиданно. Любопытно бы знать, какие соображения имелись в виду при этом назначении в Петербурге и как приняла это назначение Москва? Что касается собственно Вас, я думаю, это назначение для Вас приятно и благонадежно. Ваше положение при новом, Вас знающем владыке может быть прочно и нерушимо.

С любопытством прочитал или, вернее, повторил я Вашу многоученую статью “о скуфье и камилавке” в “Душеполезном чтении”[241]. На основании Вашего исследования я думаю разрешать в своей епархии употребление черных скуфей священникам в крестных ходах, и в особенности при провождении покойников в зимнее время, о чем некоторые уже и начали меня просить. До сих пор здесь при похоронах как католики, так и православные, и не только миряне, но и священники, имели и имеют обычай идти с покрытою головою – в шапках».

Того же 18 числа писал я профессору МДА С.К. Смирнову:

«Кончина великого Московского святителя, поразившая глубокою скорбию весь православный мир, составляет для меня величайшее лишение. В нем я лишился не только рукоположителя, но и благодетеля в моем поистине тягостном положении. Теперь я не знаю, к кому обратиться в случае недоумения или какого-либо затруднения по служебным делам. Осталось у меня одно только утешение – драгоценные, преисполненные отеческой любви и участия письма почившего в Бозе святителя[242].

Общество любителей духовного просвещения, предпринимая издание материалов для биографии блаженно почившего святителя, делает прекрасное дело, но это труд только приготовительный. Составление же самой биографии, достойной великого иерарха, по моему мнению, есть нравственный долг Московской духовной академии. Вероятно, академия этим делом уже озабочена.

Приветствую Вас с новым владыкою. Признаюсь, сколь нечаянна была для меня весть о кончине святителя Филарета, столь же неожиданно было известие и о назначении ему преемником святителя Иннокентия. Любопытно знать, было ли в Москве известно ранее 5-го числа об этом назначении. Слышно, что Москва с утешением приняла это назначение.

О себе утешительного сказать Вам почти ничего не могу. Забота, скорби и душевные огорчения не только не прекращаются, но как будто с каждым днем умножаются. Помолитесь за меня Бога ради преподобному Сергию, чтобы он не оставил меня своею благодатною помощию и утешением».

23-го числа преосвященный Леонид, епископ Дмитровский, препровождая ко мне образ почивающего во гробе Спасителя с вделанным в оный небольшим камнем от скалы Святого Гроба, писал:

«Очень долго был в деле образ с камнем от скалы Святого Гроба. Теперь он препровожден к Вам. Прошу принять его как благоговейно приносимый обителию[243] и мною дар церкви, Вам от Господа вверенной. Святая преподобная Евфросиния да вознесет ко Господу о нас, иноках саввинских, святые свои молитвы.

Я погружен в дела моего звания и радуюсь, что могу служить по мере сил своих владыке моему и по успению его. Только вчера получил указ о новоназначенном архипастыре. Это назначение дает надежду, что меня не сгонят еще с Саввинского подворья. Впрочем, полагаюсь во всем на Господа, благодарный Ему за все Его дары.

Господь да поможет Вам, в Вашем подвиге, видном не только для иноков, но и для человеков».

На это я отвечал ему от 5-го февраля:

«С чувством благоговения и с глубокою признательностию к Вашему преосвященству принят мною и православными обитателями града Витебска Ваш священный дар. Драгоценный дар этот навсегда будет служить памятником духовного общения церкви Московской с церковию Полоцкой и, в частности, священным залогом братского союза Вашего преосвященства с моим недостоинством. Нетленно почивший во гробе Пречистою Плотию Своею и тридневно из него воссиявший Господь Иисус Христос сторицею до воздаст Вам за Вашу братскую ко мне любовь!

В настоящие дни совершилось пятидесятилетие Вашего земного поприща: приятнейшим долгом поставляю принести по сему случаю Вашему преосвященству мое усерднейшее поздравление. Содержащий во своей власти времена и лета да умножит дни жития Вашего и да сохранит Вас на многие лета во здравии и благополучии, к благу Православной Церкви и к утешению присных Вам и всех любящих и чтущих Вас!

Приветствую Вас с новым архипастырем и радуюсь, что сие назначение приятно для Вас и что им обеспечивается Ваше личное спокойствие. Но если новый владыка для Вас приятен, Вы для него, в свою очередь, не только полезны, но и необходимы. Некогда Вы, им призываемые, не рассудили идти к нему на помощь, теперь он сам идет к Вам, чтоб воспользоваться Вашею благопотребною для него помощию. Но его пришествие к Вам, я думаю, нескоро еще последует. Правда ли, что на место высокопреосвященного Иннокентия в Благовещенск имеется в виду преосвященный Гурий[244]?

Пока дела Московского епархиального управления состоят во власти Вашего преосвященства, позвольте воспользоваться мне Вашим полномочием. В прошедшем году, с благословения и разрешения покойного владыки, из Московской консистории было выслано мне несколько разного рода дел для рассмотрения и научения делопроизводству моих почтенных, но малосведущих членов консистории, но, во-первых, то были дела только 1-й экспедиции московской консистории и, во-вторых, с недавнего времени в мою консисторию вступили два новых члена, которые не видели тех дел. Посему не благоволите ли разрешить господину секретарю 2-й экспедиции московской консистории отобрать несколько разнородных дел, более важных и обстоятельнее рассмотренных, и препроводить ко мне на непродолжительное время для той же надобности, как и в минувшем году? Беспорядки по консистории до сих пор служат для меня источником ежедневных огорчений».

Изъясненная в этом письме просьба относительно доставления из Московской консистории решенных дел благосклонно была исполнена.

С архимандритом Полоцкого Богоявленского монастыря Григорием, отправившимся в Москву за получением мира, 22 числа послал я в Петербург А.Н. Муравьеву образ преподобной Евфросинии, при чем писал ему:

«В вашей молитвенной храмине, между множеством древних и святолепных икон, я не приметил изображения преподобной Евфросинии, княжны Полоцкой».

Для восполнения сего недостатка, пользуясь благоприятным случаем, препровождаю к вам при сем икону преподобной Евфросинии – список с довольно древнего образа, находящегося в Полоцкой обители, где преподобная совершала свои молитвенные подвиги и где на память по себе оставила драгоценный крест. Вместе с тем посылаю службу и краткое житие преподобной Евфросинии.

Александр Васильевич Горский, протоиерей, ректор Московской духовной академии (1862–1875)

Сергей Константинович Смирнов, протоиерей, ректор Московской духовной академии (1878–1886)

За дар и за письмо Андрей Николаевич не остался у меня в долгу. Он писал мне от 1-го марта:

«Сейчас был у меня ваш архимандрит и, казалось, остерегался быть слишком многоглаголивым, а быть может, это есть природная белорусская молчаливость. Приношу Вам благодарность за прекрасную икону преподобной Евфросинии, которой, действительно, у меня не было. Она последует за мною и в Киев, куда совсем переселяюсь после Пасхи, опустеют мои гостеприимные палаты, коими Вы так любовались. Они не нужны для нового владыки, ожидаемого в исходе мая, ибо Пасху проведет в Иркутске. Жаль, что не могу его дождаться, но я должен спешить в Киев для работ по укреплению Андреевской горы[245].

Я думаю, теперь Вы уже получили посланную мною брошюру о погребении владыки. Я сам ее получил очень поздно из печати и, конечно, не мог Вас забыть. Жаль, что тревожат память усопшего печатанием его писем и документов в светских журналах и газетах; а тут и премудрый Сушков удружил изданием нелепых своих записок[246], столько же о себе, сколько и о владыке, с приложением и других щекотливых писем, в том числе и моих, которые он не имел никакого права издавать… Хвать друга камнем в лоб! И все это происходило пред глазами преосвященного Леонида; это не делает чести его прозорливости, и я написал ему по сему случаю весьма сильное письмо».

Письмом от 28-го числа уведомил меня из Москвы И.И. Четвериков, что он посылает мне 4 места с разными церковными вещами, в том числе 10-ть священнослужебных сосудов от П.Г. Цурикова, и что к 5-му марта будут готовы 3 колокола.

Преподобная Евфросиния Полоцкая. Икона конца XIX – начала XX века

12-го марта писал мне профессор МДА С.К. Смирнов:

«Простите мне, что только теперь исполняю давнее мое желание и долг мой ответствовать на письмо Ваше, за которое приношу Вам глубочайшую благодарность. Посещение, сделанное мне Вашим отцом архимандритом, сказало мне между прочим, что я согрешил пред Вами молчанием.

Много сокрушает душу мою слово Ваше о скорбях и огорчениях, которые Вы претерпеваете. Удивляюсь безумию людей, не могущих оценить дар, посланный им от Господа в лице Вашем. Верно, слепота многая наведена на них Вашим предместником. Но я верю, что пройдет в них, и скоро должен пройти, этот недуг, и Ваши достоинства поняты и оценены будут вполне.

Ныне и для многих время терпения. Эти так называемые улучшения сбили всех с толку и сами не отличаются толком. Вопиющих, начиная с духовных сирот, много.

Комитет по реформе академий действует, но чрезвычайно сокровенно, ubi mus est illis in omnibus rebus. Есть слухи, что самостоятельность академий будет сохранена, что в окладах жалованья и в правах наставники академий будут сравнены с университетскими, что вакации в академиях будут с 1-го июня до 15 августа; более ничего пока не известно.

Заменяющий незаменимого выехал из Иркутска. Назначение его – совершенный сюрприз для всех чаявших утешения после скорбной утраты великого Филарета. Преосвященный Леонид, кажется, был в полной уверенности, что он займет кафедру Московскую, и были для него основания так думать. Положение преосвященного Игнатия в настоящее время тяжело и грустно. Каково будет положение академии при новом владыке, трудно представить.

Приветствую Вас с новым окладом жалованья[247].

За рекомендацию меня Н.П. Киреевской душевно благодарю Вас. Дама весьма замечательная по образованию и направлению образования, но жаль мне, что мало имел я времени беседовать с нею.

Спросите, чем занимаюсь. Собирал кое-какие материалы касательно жизни и деятельности покойного святителя, а теперь пишу для “Православного обозрения” о Русской Церкви при Александре 1-м[248]. Биографию владыки начинать еще очень рано: пусть отыскивают и печатают материалы, которых открывается все больше и больше. Книгу Сушкова[249], вероятно, Вы уже имеете. Она богата материалами, но поспешность издания не дала автору времени привести их в надлежащий порядок».

14-го числа писал мне преосвященный Можайский[250]:

«Усердно благодарю Ваше преосвященство за присланные мне книги. Думаю, что в отце архимандрите Григории Вы нашли верного сотрудника.

Известие о назначении высокопреосвященного Иннокентия приняли мы с удовольствием. Думают, что он, так много обязанный почившему в Бозе владыке, пойдет по его следам; и оба викария останутся здесь по-прежнему. Он изволит приехать не ранее мая месяца.

Н.В. Сушков желал бы знать, какое впечатление на Вас произвела его книга, чрез меня посланная. Здесь уже разобрано 800 экземпляров. Прошу извинения, что я не успел написать письма, когда посылал книгу.

Каждый вторник и пятницу приходят на мысль заседания на Троицком подворье, в которых так много было утешительного».

31 числа, в день Пасхи, я Высочайше удостоен был той награды, о которой ходатайствовал для меня еще в сентябре 1866 года блаженной памяти Филарет, митрополит Московский. Орденские знаки 1-й степени святой Анны присланы были мне при следующей Высочайшей грамоте:

«По засвидетельствованию приснопамятного митрополита Московского Филарета о пастырских достоинствах Ваших, вверив Вам управление Полоцкой епархиею, мы, к утешению нашему, видим, что Вы оправдали наше доверие неутомимыми трудами и попечительною заботливостию о благоустройстве епархии и местных духовных учреждений.

В изъявление Монаршего за сие благоволения, Всемилостивейше сопричисляем Вас к Императорскому ордену нашему святой Анны первой степени, знаки коего, при сем препровождаемые, повелеваем возложить на себя и носить по установлению.

Пребываем Императорскою Нашею милостию к Вам благосклонны.

Александр».

Само собою разумеется, что эта царская награда сопровождалась для меня многочисленными, более или менее искренними, поздравлениями как личными, так и письменными.

В конце Светлой недели приехали ко мне из Москвы три почтенных гостя, купцы Сергей Петрович Оконнишников, Иван Степанович Камынин и Никита Алексеевич Молодцов. Приезд их сколько обрадовал меня на чужбине, при моих тяжелых обстоятельствах, столько же приятно удивил Витебское духовенство и граждан. В прежнее время таких гостей в архиерейском доме никогда не видали: там обычными гостями были только польские паны и латинские ксендзы. Посещение московских гостей не осталось бесплодным для Полоцкой епархии. Все они приняли на себя звание почетных блюстителей в духовных училищах: Оконнишников – в женском училище, называющемся Полоцким, но находящемся в Витебске; Камынин – в Полоцком мужском, а Молодцов – в таком же Витебском. О том, сколько каждый из них сделал пользы и добра для этих училищ во время пребывания моего в Витебске, будет сказано в своем месте.

13-го числа [апреля] писал я в Москву преосвященному Леониду[251]:

«С истинным удовольствием спешу принести Вашему преосвященству сугубое приветствие, во-первых, со днем Вашего Ангела, а во-вторых, с новым знаком монаршего к Вам благоволения. От души приветствую с тем и другим и Ваших присных, для которых, без сомнения, весьма приятна и утешительна, быть может, даже утешительнее, чем для Вас самих, Ваша награда.

Суждено и мне наконец быть звездоносцем[252], но признаюсь откровенно, при моих настоящих служебных обстоятельствах, пожалованная мне награда не доставила моему духу и сердцу никакого почти утешения и успокоения; для меня требуются иного рода награды и поощрения: мне нужны не вещи, а люди.

Не прошло еще двух лет моего пребывания на новой кафедре, как уже сменилось у меня три секретаря консистории. Последний секретарь[253], явившийся ко мне из Петербурга, в конце прошедшего января, с явными признаками неисцельной болезни, 10-го сего апреля скончался, оставив дела консистории в том же положении, в каком и нашел их. Жду четвертого секретаря и теряю всякую почти надежду на приведение в должный порядок епархиальных дел».

17-го числа писал мне из Москвы преосвященный Леонид[254] в ответ на мое поздравительное письмо от 13-го числа:

«Приношу усерднейшую благодарность Вашему преосвященству за приветствие, которое особенную цену получает от сильной уверенности в его искренности. Письмо Ваше было именинным мне подарком: оно пришло в самый день моего тезоименитства. Скажу Вам, что другим подарком было первое письмо преосвященнейшего нового владыки нашего, от первых чисел марта, из Посольского[255]. Его здоровье удовлетворительно, и он из Иркутска надеется выехать 20-го апреля, чтобы в Москву прибыть в последних числах мая. Ожидаю к Юрьеву дню Андрея Николаевича, который пишет мне меланхолически: “Иду на вы – в последний раз”, ибо переселяется в Киев.

Благодарение Богу, наша здешняя жизнь такова, какою Вы ее знаете. Дел безмерно много, и, если не удаляться иногда из города для работы, решительно некогда заниматься бумагами консисторскими. Теперь только с некоторою ясностию вижу, что епархия Московская есть центр Православия русского и, может быть, в настоящее время вселенского и что лицо, восседающее по преемству на престоле Петра митрополита, может необыкновенно или возвыситься, или понизиться так, как нигде в России. Дай Бог, чтобы новому иерарху Московскому досталось стать на высотах Платона и Филарета. Страшит ответственность, но множество и разнообразие бесконечное дел и отношений приятно занимает душу, может быть, потому, что дела делаются не мною, а святителями отшедшим и грядущим.

Все мы искренне поздравляем Вас с праздниками и с красною лентою вместо красного яйца, тою, которая должна была, вместе со звездою, давным давно украшать Вашу одежду как знак благоволения монарха и высших иерархов. Чувства, которые Вы высказываете, очень понятны. Господь да поможет Вам ими же весть судьбами. Позвольте мне прислать Вам небольшой кусок ленты аннинской и также владимирской, которых у меня много и из которых последняя мне более не нужна».

Того же 17 числа писал мне профессор МДА С.К. Смирнов:

«Вчера только прочитал я известие о монаршей Вам милости и спешу принести Вашему преосвященству мое полное сочувствия и сорадования поздравление с дарованною Вам государем императором милостию. Радуюсь, и паки реку, радуюсь. Вместе с сим имею честь приветствовать Вас с текущим еще праздником Воскресения Христова и желаю Вам при благодатном озарении Воскресшего благополучно и в добром здравии продолжать труд святого служения Вашего во благо Церкви Христовой.

Господь и меня удостоил в недавнее время милости возлюбленного монарха. 18-го марта обер-прокурор имел счастие поднести его величеству экземпляр “Истории Троицкой лаврской семинарии”[256], и государь император высочайше повелеть соизволил: “Благодарить автора и выдать ему денежный подарок в 400 рублей”. Порадуйтесь, преосвященнейший, и моей радости!

Новостей здесь пока мало слышно. Ждем нового владыку и нового устава академии».

18-го числа выражал я в коротких словах чувство признательности супруге Виленского генерал-губернатора Екатерине Васильевне Потаповой (урожденной княгине Оболенской) за пожертвование для церквей Полоцкой епархии дарохранительницы и большого медного посеребренного подсвечника, присланных ею из Петербурга.

Того же 18-го числа писал я в Москву почетному гражданину П.Г. Цурикову и благодарил его за пожертвование 10-ти священнослужебных сосудов.

24-го числа почтил меня высокопреосвященный Платон, архиепископ Донской, следующею телеграммой:

«Поздравляю с монаршей милостию, о которой узнал вчера и радуюсь ей; благодарю за прошлогодний прием».

Прием, о котором упоминается в телеграмме, сделан был мною преосвященному Платону в марте 1867 года, когда он, перемещенный по высочайшему повелению из Риги в Новочеркаск, проезжал чрез Витебск.

Почти двадцатилетняя борьба (с 1848 по 1867 год) преосвященного Платона на Рижской кафедре с немецкой лютеранской пропагандой окончилась для него, как для его предшественников – Иринарха[257] и Филарета[258], изгнанием из Риги. Он своей энергической деятельностью в защиту Православия и своими резкими проповедями в обличение лютеранства до того возбудил против себя господствующую в Риге немецкую партию, что она всячески старалась удалить его и, наконец, достигла своей цели[259]. Преосвященный Платон, как известно, по непосредственному высочайшему повелению, переведен был на Донскую кафедру, и притом так, что ему предписано было немедленно оставить Ригу, несмотря на весеннюю распутицу. Преосвященному хотелось по крайней мере совершить свой путь к Новочеркасску чрез Петербург и Москву, но ему и этого не было дозволено, а предписано ехать чрез Витебск, Смоленск, Орел и т. д. Этому-то распоряжению высшего начальства я и обязан был посещением такого важного гостя. Преосвященный провел у меня целые сутки; я принял его с подобающим почетом и радушием. Его сопровождали до Витебска некоторые из наиболее преданных ему рижских граждан.

7-го мая писал я в Москву преосвященному Леониду[260]:

«…С 5-го числа я поселился в своем прекрасном Залучесье[261] и начинаю, с Божией помощию, оживать после восьмимесячного затворничества, и особенно после довольно тяжкой болезни, какую пришлось мне испытать на сих днях вследствие сильной простуды на реке в день Преполовения. После должных медицинских пособий, теперь пользуюсь даровою врачебною силою благодетельной природы. Довольно было одного дня, проведенного мною в загородном доме, чтобы почувствовать спасительную перемену в моем организме и освежение в душевных силах…»

22-го числа отправился в Полоцк для участия на другой день в празднестве в честь преподобной Евфросинии, княгини ІІолоцкой, а затем в празднестве церковного братства[262] по случаю первой годовщины его открытия и для присутствования на экзаменах по Закону Божию в тамошних учебных заведениях.

По прибытии в Полоцк я распорядился, чтобы всенощное бдение в Спасо-Евфросиниевском монастыре отправлено было с подобающей торжественностью архимандритом Богоявленского монастыря Григорием, а сам я слушал всенощную службу в этом последнем монастыре, где имел, по обыкновению, свое пребывание. На другой день, 23-го числа, отправился в сопровождении архимандрита в Спасский монастырь к литургии.

В следующий день, 24-го числа, посещен был Махиров Покровский монастырь, отстоящий от Полоцка в 15-ти верстах. Возвратившись в тот же день в Полоцк, вечером, в 6 часов, был на экзамене в Образцовом женском пансионе и слышал ответы воспитанниц по Закону Божию довольно удовлетворительные.

4-го июня предпринята была мною поездка для обозрения церквей преимущественно Лепельского уезда и продолжалась до 13-го числа. В течение десяти дней мною обозрено 24 церкви, при чем совершено 5 литургий и одно освящение храма.

Общее впечатление, какое вынес я из этого десятидневного путешествия, было так же, как и в прошедшем году, не весьма отрадное. В особенности неприятно поражала мой взор, при осмотре церквей, весьма неискусная и нередко противная духу Православия живопись икон, не говоря уже о крайней ветхости и убожестве многих храмов, о совершенном почти отсутствии церковных библиотек, скудости священных утварей и ризничных вещей и прочее.

К.И. Невоструев писал мне от 9-го числа:

«Новый владыка[263], при представлении моем здесь, в Чудове монастыре, принял меня как знакомого, очень просто и ласково, что у его высокопреосвященства и вообще изъявляется. Так же снисходительно изволил принять меня владыка и во второе ему представление мое с донесением о занятиях. Судя по этому, можно подняться, что я останусь в Чудове на прежнем положении, если не выведу совсем кого-либо из терпения. Теперь его высокопреосвященству идут с самого приезда его начавшиеся представления разных духовных и светских корпораций и лиц, сегодня, например, семинарских.

Недавно писал мне из Якутска в новом архиерейском сане преосвященный Дионисий[264], что почти вынудили его к этому великому сану, и жаловался на свое недостоинство и немощи. По чрезвычайной отдаленности от Благовещенска владыка наш митрополит хочет представить, чтоб впредь Якутская кафедра была самостоятельною[265]. Наши поселения на материке по правую сторону Амура, сказывал отец протоиерей Гавриил Иванович[266], простираются до самой Кореи и постоянно умножаются выходцами из Кореи и Китая.

Р. Ѕ. Бывший архимандрит Феодор[267] для поддержания своего тщетно предлагал свои услуги редакции “Православного обозрения”[268].

5-го числа писал я в Муром к своей теще, П.С. Царевской.

«Есть древнее латинское изречение: hominem doctum comitantur opes, comitantur honores, т. е. ученому мужу сопутствуют богатство и почести.

Надо мною, якобы над ученым, оправдалось в нынешнем году это изречение.

Правительство рассудило с нынешнего года умножить мое богатство, т. е. возвысить оклад моего жалования. А государю императору благоугодно было почтить меня к Светлому празднику монаршею наградою. Благодарение Господу за то и другое!

Мои родные ивановские, не находя удобным посетить меня, но желая между тем видеть меня в новом украшении, просили сделать фотографический портрет и прислать им. Надобно было удовлетворить столь естественному желанию ближайших родных. Подобного желания, думаю, не чужды и вы, и потому посылал при сем мой портрет и несколько карточек, надеюсь доставить вам некоторое удовольствие; портрет собственно для Вас, а карточки разделите между детьми.

Не могу не поделиться с Вами и избытками моего достояния. Посылаю Вам вместе с сим 200 рублей».

14-го июля совершилось в Москве в ставропигиальном Донском монастыре торжество, сходное по существу, но далеко не одинаковое по форме, по внешней обстановке с торжеством, бывшим 5-го августа минувшего, 1867 года в Троицкой Сергиевой Лавре[269]. Разумею празднование пятидесятилетия архиерейства управлявшего означенным монастырем члена Святейшего Синода преосвященного архиепископа Евгения.

24-го августа, в день второй годовщины моего выезда (в 1866 году) из Москвы, писал я новому Московскому владыке, высокопреосвященному митрополиту Иннокентию, приветствуя его с вступлением на Московскую святительскую кафедру:

«Высокопреосвященнейший Владыко, Милостивейший Архипастырь! С того времени, как я имел честь быть удостоенным Вашего приглашения на служение Церкви Божией под Вашим Архипастырским руководством, я храню благодарное и молитвенное воспоминание о Вас, Милостивейший Архипастырь!

Державною волею Благочестивейшего Самодержца, наипаче же вседержавным изволением Верховного Пастыреначальника, Господа Иисуса, Ваше высокопреосвященство переведены с поприща многолетнего и поистине апостольского служения на отдаленном Востоке и поставлены на высоком свещнике великой и преславной Церкви Московской.

Приимите от меня, высокопреосвященнеший владыко, позднее, но тем не менее усерднейшее приветствие на новой знаменитой кафедре первопрестольного града. Да осеняет Ваш дух и укрепляет Ваши силы к прохождению нового, не менее трудного, хотя и в ином роде сравнительно с прежним, подвига служения Христовой Церкви всесильная Божественная благодать, по молитвенному предстательству о Вас великих предшественников Ваших, святителей и чудотворцев Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и, не обинуясь могу присовокупить, Филарета!

Если я не рассудил последовать некогда призывному гласу Вашего высокопреосвященства и, по немощи своей, убоялся идти в страну далекую и чуждую, то не могу не пожалеть о том, что мне не суждено было оставаться далее в Москве, дабы по крайней мере здесь усердною помощию загладить мою прежнюю вину пред Вами, Милостивый Архипастырь.

Испрашивая Вашего Первосвятительского благословения и молитвы, с чувством глубочайшего высокопочитания и преданности имею честь 6ыть…»

27 числа получено было мною от московского купца Антона Киприановича Куприанова 6 священнических риз, 3 стихаря и две перемены воздухов.

30-го числа я писал жертвователю и благодарил за усердное приношение.

31-го числа получено было мною письмо из Москвы от преосвященного Леонида:

«Вот уже три месяца прошло, как вступил новый архипастырь на кафедру Платона и Филарета, и почти три месяца, как я пользуюсь полуотдыхом после полугодовых “Севастопольских” подвигов. Утвердив главную квартиру в Петровском-Разумовском, я простираюсь в разные стороны: и к западу – на Сторожи, и к северу – в Лавру, но чаще к юго-востоку – на Угрешу. Владыка дал к тому особенное удобство, начав принимать доклады от Дмитровского по вторникам, от Можайского по пятницам. Конечно, доклады продолжительнее, но думаю, что не только для удобства викариев, но и для дела это лучше. В Москве приходится бывать очень часто; поездка непродолжительна и нескучна, а в городе я провожу лишь столько времени, сколько необходимо для дела, дорожа каждой минутой. Не знаю, буду ли жив завтра и что мне предстоит, но готовиться надобно к жизни, которая еще тяжелее пройденной в полугодие между архиерейства: владыка получил указ, вызывающий его в Петербург к декабрю… Впрочем, только бы помог Господь Бог, а стоит послужить архипастырю так, чтобы в отсутствие он мог быть покоен за епархию и без развлечения предаться делам, которые он задумал. Мысль о соборах занимает его преимущественно, и он убежден глубоко, что пока соборный порядок, на древней основе, не утвердится, успеха в действиях иерархии и в жизни церковной ожидать нельзя, что, напротив, при теперешнем бюрократическом устройстве церковного правления и разрозненности епископов, мы дойдем до таких бедствий, о которых заранее и ясного понятия иметь нельзя. Туча мрачная надвигается быстро! Но та ли это туча, на которую с беспокойством смотрел почивший архипастырь, когда сказал мне однажды в ответ на предложение оставить для будущего копию с одного замечательного письма его. “Я вижу, – сказал он, – над нами тучу, которая так разразится, что люди потеряют и способность вспомнить, что было до грозы”. Но, не ожидая, когда наступит новое время, время церковного управления в церкви, владыка расположен обратить внимание Святейшего Синода на то, что главным предметом его синодальной заботливости должны быть не мелочи епархиального управления, а образование людей для занятия епископских седалищ, приготовление для высшего служения церковного таких людей, на которых можно бы было положиться, которым можно было бы во всем вполне довериться. Новый устав училищный ежедневно сокрушает дух его, и он открыто и громко протестует против этого нововведения, в котором видит семя анархии в церкви. Его заботит, конечно, беспомощное состояние духовенства, недостаточность влияния его на паству от оскудения живого с нею общения, а также и необходимость усиления в монашестве начала общежительного. Задач столько, что не только малочисленный Синод со множеством текущих дел, но и полный Собор Всероссийский не скоро может их разрешить удовлетворительно. Да подаст ему Господь силы духа и тела. Теперь он в Лавре и скоро поедет по епархии».

7-го октября писал мне из Николо-Угрешского скита преосвященный Димитровский Леонид:

«Пишу Вам и усерднейшее поздравление к Вам посылаю из скитской келлии. Желания мои Вам давно известны.

Новости наши. Владыка пользуется кратким временем, ему оставшимся, для обозрения епархии: был в Верее, в Можайске, в Бородине, в Рузе, в Волоколамске, в Воскресенском, в Саввине и Звенигороде, в Аносине, в Давидовой, в Серпухове. Мне, ввиду трудностей приходящего зимнего времени, дает некоторую свободу к выездам. Благодаря Бога, я около 4 месяцев ни разу не ночевал в Москве, ни разу не обедал на Саввинском подворье и кряду 103 дня купался в разных проточных водах. Владыка слушает мой доклад по вторникам, преосвященного Можайского – по пятницам и говорит много, откровенно и мудро. В одном собрании лицу высокостоящему, которое заговорило о белых архиереях, владыка закрыл уста словом энергическим: я первый не буду иметь общения с таким архиереем. Смотря на монашество как на существенное свойство Православия, владыка говорит: “Да, правда, что нужно его поправить и укрепить: оно ослабело. Кто скажет мне, что ослабевшее монашество уничтожить должно, тому я скажу: не нужно ли, по-вашему, и ослабевшее христианство уничтожить?” О соборах речь на его устах постоянно. Что-то Бог даст, а время отбытия его недалеко. Нужна общая молитва о нем».

На это письмо отвечал я 18-го числа:

«За приветствие Ваше приношу Вам мою искреннейшую благодарность; в доброжелательстве Вашем я вполне уверен: оно засвидетельствовано и доказано многократными опытами.

Желал бы я, чтобы Вы почаще уединялись в Угрешскую пустынь и оттуда дарили бы меня приятными и интересными посланиями.

Мысли и начинания преемника Платона и Филарета весьма одобрительны и утешительны: дал бы ему Господь силу и мужество осуществить, по возможности, эти благоплодные мысли и привесть к желаемому концу благие начинания. Но, как гласит присловие, один в поле не воин: хорошо если он обретет себе в среде высшей иерархии единомысленных и верных союзников. Москва и Петербург, по моему наблюдению, составляют два противоположных полюса: что утверждает Москва, то отрицает Петербург, и наоборот. От предстоящей зимней сессии, как выражаются некоторые светские газеты, Святейшего Синода, судя по его настоящему составу, надобно ожидать решения каких-нибудь чрезвычайных вопросов. Любопытно бы знать, с какими вопросами и предположениями явились или явятся в эту сессию Киевский[270] и Харьковский[271] владыки. Великая разница между личными объяснениями и письменными сношениями. Что может сойти с рук и произвести, может быть, надлежащее действие вблизи, при личном собеседовании, не обходится иногда без неблагоприятных последствий вдали, при письменных заявлениях.

Ваше летнее времяпрепровождение заслуживает похвалу и одобрение. Можно полагать, что Вы чрез это достаточно укрепились для зимних сессий на Саввинском подворье ввиду новых предстоящих Вам “Севастопольских” подвигов по случаю отбытия в Петербурге первосвятителя. Любопытно будет мне узнать, какая разница будет в предстоящем Вашем положении и в Ваших письменных сношениях сравнительно с тем временем, когда покойный владыка временно оставлял Москву и поселялся в Лавре.

Не могу и я не похвалить себя за благоразумное препровождение истекшего лета. С 5-го мая и по 27-е августа я пользовался не только воздухом и довольною прогулкою по полям и лугам моей очень красивой дачи, но и водою. По совету врача я решился начать купание в быстрой ключевой воде речки, протекающей пред окнами моего загородного дома, и почувствовал от сего значительную пользу. Купанье мое продолжалось с 22-го июня по 14-е августа, по два раза ежедневно. Но тем не кончилось мое гидропатическое леченье; я продолжаю его и теперь, только в ином виде, т. е. посредством мокрой простыни. Думаю, что при этом водолечении более или менее притупится чувствительность моей кожи и я менее буду подвергаться простуде, от которой до сих пор так часто страдал.

8-го числа было у нас торжественное открытие Витебско-Орловской железной дороги. Между участниками в торжестве, неожиданно для меня, оказался В.Н. Романовский[272], который передал мне Ваш поклон и с которым хотелось было мне побеседовать о Москве, но, к сожалению, не удалось».

К сожалению, все добрые мысли и намерения, какие столь открыто проповедовал новый Московский владыка пред отправлением своим в Петербург для присутствования в Святейшем Синоде, рассеялись почти бесследно в мрачной и пасмурной атмосфере Петербургской. О соборах не слышно до сих пор ни слова, ни речи. Мысль об общежитии монастырей принята к сведению, но до сих пор остается без особенного приложения к делу. Протест против новых училищных уставов оказался совершенно бессильным, и протестовавший потерпел, говоря современным языком, полное фиаско.

27-го числа я получил письмо от С.К. Смирнова. Он писал мне:

«Простите меня великодушно за продолжительное молчание.

Вероятно, уже Вы имеете из Москвы сведения о нашем новом митрополите. Он оказывается святителем с прямым и твердым характером. Уставы семинарский и академический ему во многом не нравятся, и он ни от кого не считает нужным скрывать, что в Петербурге будет крепко ратовать за свои мысли. Дал Бог, чтоб он нашел поддержку себе в членах Святейшего Синода.

В Московском семинарском правлении продолжаются прежние споры и распри, и владыка имел случай сделать начальству семинарии строгое замечание. Впрочем, главный спорщик К. оставляет семинарию и переходит в Петербургскую академию. Но в семинарию переходит не уступающий ему в ораторском искусстве М.

Поздравляю Вас с новым губернатором. П.С. Казанский отзывается о Токареве, что прежде это был хороший человек, а каков теперь, не знает. Дай Бог, чтобы он умел оценить Вас!

От отца ректора[273] узнал я, что в Лавре был ваш ректор отец Никанор. И ректор с ним мог видеться не более 10 минут, я с своей стороны очень сожалею, что не видал его. Один из профессоров Казанской академии, бывший у меня на обратном пути из Петербурга, говорил, что благоприятели Никанора все силы употребили, чтобы окончить дело перемещения его в Казань до возвращения обер-прокурора из-за границы. Главным деятелем был в этом случае товарищ Никанора Чистович[274]. Больших трудов стоило ему и В. Б.[275] уговорить Ю. Толстого[276] утвердить Никанора на новом месте, но, если бы Д.А. Толстой был в эту пору в Петербурге, Никанору не бывать бы в Казани. Удержите эти слова при себе.

Все наши наставники здравствуют, только один Василий Никифорович[277] лечится и пребывает до сих пор в Ялте. На место А.Л. Катанского к нам поступил Мансветов[278]. Чрез год ждем введения устава, а теперь по поручению владыки конференция сделала со своей стороны несколько на него замечаний».

Новый Витебский губернатор, Владимир Николаевич Токарев, о котором упоминает в своем письме С.К. Смирнов, назначен был в июле из тамбовских вице-губернаторов. Человек способный и деятельный, но характера крутого и властолюбивого; не отличался и религиозностию.

В письме от 20-го ноября сообщил мне много интересных сведений, между прочим о новом митрополите, профессор МДА С.К. Смирнов:

«От всего сердца благодарю Вас за послание Ваше от 25 октября.

Нового у нас в последнее время было то, что курс 1866 года (XXV) утвержден в степенях конференциею под председательством преосвященного Игнатия. Чистых магистров выпущено только семь[279], прочие воспитанники разделены на несколько категорий, так что двое окончили курс студентами семинарии, в том числе Арбенев[280].

Вчера происходило в Лавре заупокойное служение по митрополите Филарете. Вечером с половины шестого до 9 часов был у отца ректора в присутствии всех наставников митрополит. Он очаровал все наше общество своею беседою, и мы должны были сознаться, что совершенно не имели о нем надлежащего понятия. Мы в нем увидели приветливого, доброго святителя с крепким здравым смыслом, обогащенным обширными практическими сведениями; взгляд его на всякий предмет рассуждения светлый и верный, речь живая, безыскусственная и метко направляемая. Говорили и о семинарском и об академическом уставе, и с его воззрениями никто не мог не согласиться. Да! Мы совсем не знали его. В обращении с нами мы не видели ничего принужденного, искусственного, подготовленного. Была речь и о его миссионерской деятельности, и о делах теперешнего миссионерского общества, и о светском начале в Синоде, и о духовно-учебном комитете, et caet., et caet. При прощании, когда налиты были бокалы шампанского, он встал и с каждым чокался.

В недавнее время был у меня преосвященный Платон[281], проезжающий в Томск. Он благодушно принял новое назначение и терпением победил неправду.

Вы вопрошаете меня о моих занятиях. Я приготовил к печати старый труд – описание Вифанского монастыря[282] и готовлю к изданию переписку митрополита Платона с Амвросием и Августином[283]. Вероятно, она вам известна. Этот чужой труд дал мне много труда: ко всякому письму потребно много примечаний; не говорю о переводе многого с языка латинского.

Что еще могу сообщить Вам нового. Вчера вечером получен темный слух (от Сухотина), будто Н.А. Сергиевский оставляет службу при канцелярии обер-прокурора и переходит в министерство народного просвещения. Это, если правда, дает повод заключить, что и граф Толстой оставляет службу при Синоде и что, конечно, пойдет ломка его учреждения!

Прилагаю при сем и прошу принять брошюрку “Из воспоминаний покойного Филарета”. Это записки А.В. Горского, которые я привел в порядок и пополнил примечаниями».

23-го ноября, почти чрез год после блаженной кончины приснопамятного митрополита Московского Филарета, переселился в вечность другой знаменитый иерарх Российской Церкви, высокопреосвященный Иосиф[284], митрополит Литовский. Его кончине предшествовали более чем десятилетние физические страдания, бывшие следствием параличного удара, случившегося с ним, кажется, в 1857 году. Если бы в начале болезни приняты были правильные медицинские меры, не было бы таких прискорбных последствий, и жизнь преосвященного митрополита, обладавшего от природы крепким телосложением, быть может, продолжалась бы гораздо больше. К несчастию, он доверился лечению К. Свидерского, бывшего семинарским врачом, но принадлежавшего, как оказалось впоследствии, к составу польского революционного правительства. Лечение Свидерского признано другими докторами вредным, но поправить ошибку его оказалось уже невозможным. Поражения тела его высокого пациента возобновлялись и учащались. Мучительная борьба жизни с смертию продолжалась, однако, очень долго[285].

Но как бы то ни было, а 23-го ноября 1868 года, в субботу, в 35 минут первого часа пополудни, не стало неутомимого деятеля и мужественного борца за западный русский народ, за веру Православную в ополяченном и окатоличенном крае.

Кончина знаменитого Литовского святителя поразила глубокою скорбию не только преданную ему паству, но и всех, для кого дороги были интересы православия и русской народности в западном крае.

Достойно примечания и полного уважения, как отнеслось Виленское общество к кончине своего архипастыря. Во все время, пока тело почившего владыки оставалось непогребенным, Вильна была в глубоком трауре. Театр был закрыт, музыка приумолкла, танцы прекратились, разные частные soirées и parties de plaisir не состоялись – граждане оплакивали потерю…[286]

2-го декабря писал мне из Киева и благодарил за поздравление с днем Ангела (30 ноября) А.Н. Муравьев:

«Приношу благодарность Вашему преосвященству за то, что обо мне вспомнили в день моего Ангела и даже обещали помолиться; и я бы поздравил Вас с завтрашним преподобным Саввою, если бы не знал, что Вы празднуете 1-го октября. Милости просим к нам в Киев, где я уже совершенно водворился, на богомолье, так как железная дорога скоро доставит свободный путь к нам. Надеюсь, что в течение будущего лета Вы это исполните, а между тем весьма счастливо Вы удержались в Полоцке, миновав Минскую чашу. Великого деятеля лишились вы в Вильне[287]; кто то его заменит? Иннокентий[288], как слышно, хочет подвизаться в Питере».

18-го декабря получено мною из Москвы от высокопетровского казначея иеромонаха Иосифа письмо следующего содержания:

«Спешу сообщить о смерти духовника Вашего отца Стефана. Преступнику, злодею послушнику его, угодно было лишить его жизни одним ударом топора 8-го декабря после служения им литургии. Думать надобно, он напал на сонного; преступник повинился. Помолитесь, владыко святый, за такого доброго старца, вечное ему блаженство!»

Отец Стефан[289], об ужасной кончине коего упоминается в письме, был эконом кафедрального Чудова монастыря, из вдовых сельских священников. Это был образец кротости и нравственной доброты. В продолжение многих лет, пока я оставался на службе в Москве, он был моим духовным отцом. Он же был и духовником преосвященного Игнатия, а также и преосвященного Леонида в последние годы его пребывания в Москве. Сын убиенного старца, бывший послушник Николо-Перервинского монастыря, избран был мною в 1856 году в помощника мне по должности Синодального ризничего и пострижен в монашество с именем Иосифа.